Вечерний Петербург встречал нас перезвоном колоколов и цокотом копыт. Город жил своей тайной жизнью, а я, сжимая в кармане карандаш, чувствовала себя маленьким, совершенно беззащитным кукловодом. Аркадий думал, что он охотник, но он не учел одного: я пришла из века, где информацией правят смыслы. И я не собиралась проигрывать.
Вечер того же дня обещал быть спокойным, но в нашем доме слова «спокойствие» давно не существовало. Мы сидели в столовой: папенька с довольным видом смаковал наливку, Софья увлеченно обсуждала с Коко новую постановку в театре. Я же была погружена в мысли о своем бытие, и, конечно, о заказе моего женишка.
Мирную беседу моих родных и мой личный сплин прервал уже знакомый грохот.
— Триумф! Абсолютный, неоспоримый триумф! — Генерал Почечуев-Задунайский ввалился в комнату, размахивая тростью, на которой был намотан… женский чулок?
— Аристарх Саввич! — папенька поперхнулся. — Это что за трофей?
Генерал бухнулся на стул, сияя как начищенный медный таз.
— Это, Платон, признание! Гулял я сегодня, как велела Лизавета Платоновна, строго через день. Лицо держал каменное, как у Суворова под Измаилом. И тут — бах! Из окна второго этажа на Мойке падает ЭТО. И записочка: «Грифону моей души». Лиза, деточка, ты представляешь?! Она назвала меня Грифоном! Я теперь не могу просто по улице пройти, чтобы на меня не оглядывались.
Я не выдержала и прыснула в салфетку. — Аристарх Саввич, надеюсь, вы же не собираетесь его теперь носить вот так?
— Зачем, ангел мой?! Я его на стену повешу, рядом с турецким ятаганом! — Генерал грохнул кулаком по столу. — Слушай, Лиза, в следующем выпуске напиши, что Грифон любит… скажем, вишневое варенье. Пусть знают, чем меня заманивать!
— Мы напишем, что Грифон неприступен, как Кронштадт, — ответила я, обмениваясь понимающим взглядом с Софьей. — А варенье… варенье мы оставим прыщавым подросткам. Нам нужен герой без страха и упрека, а не Карлсон, генерал!
— Карлсон? —на лбу гостя залегла глубокая морщина, а усы заподрагивали в такт какого-то марша, который он, по всей видимости, постоянно напевал про себя. — Это полководец времен Александра Македонского?
— Да, примерно того времени!
Глава 13
Лето выключилось как-то совершенно внезапно, вернее, конечно, это уже было не лето, но через пару дней мое утро началось уже не с желтой кисеи оставшихся на деревьях листьев, а с промозглого питерского ливня, который превратил набережные в зеркала, отражающие свинцовое небо.
В типографии все работало, как часы, и мы начали понимать, что нам не достает уже имеющихся станков. Я сидела в своем импровизированном офисе на втором этаже, пересчитывая отклики на последнюю колонку «Грифона», когда дверь внизу хлопнула с такой силой, что задрожали стекла в рамах.
— Мне нужна Лизавета Платоновна. Немедленно, — голос был глубоким, с хрипотцой, и в нем звенела такая уверенность, что даже наш грозный Фомич, кажется, забыл исконно русские ругательства, которыми обычно встречал незваных гостей. Я замерла. Это было прямым нарушением моих протоколов безопасности.
Аркадий Столпянский, мой «официальный жених» и по совместительству самозваный детектив, последнее время буквально дышал мне в затылок. Его шпионы мелькали в толпе у Летнего сада, а сам он зачастил в редакцию под предлогом «проверки отчетности». Если он увидит, что я принимаю клиентов прямо здесь, легенда о «нанятых студентиках» рассыплется как карточный домик.
Я вышла на балюстраду и посмотрела вниз. У печатных станков стоял мужчина. Даже сверху было видно, что он выше любого из моих наборщиков на целую голову. Темно-шатеновые волосы, мокрые от дождя, вились у висков, а тяжелое пальто с промокшим меховым воротником делало его фигуру еще более массивной и властной. Когда он поднял голову, я невольно сделала шаг назад.
Лицо было пугающе красивым: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета грозового моря, в которых сейчас плескалось нечто среднее между отчаянием и яростью.
Евгений Шелестов. Я поняла, что это именно он исключительно по описанию из разговора, подслушанного мной в кофейне. Две женщины сильно за тридцать с таким придыханием обсуждали его внешность, личную жизнь и его же грехи, что я в тайне мечтала на таком вот альфа – герое проверить свое либидо.
Это имя за последний месяц превратилось в синоним светского дна. В каждой кофейне, в каждом театре я слышала о нем порции отборного яда: «пропил приданое жены до последней нитки», «забрал их детей и оставил этих ангелочков на попечение ожесточившейся тетки», «проигрывает остатки чести в закрытых клубах».
Я уже набросала про него пару едких строк для завтрашнего выпуска, собираясь использовать его как пример морального разложения.
— Поднимайтесь, господин Шелестов, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Но учтите, краска на лестнице еще не просохла, так что не испачкайте… остатки своей репутации. Он посмотрел на меня со смесью жалости и высокомерия, и поднялся, тяжело ступая по деревянным ступеням.
Вблизи он оказался еще более внушительным. Острый запах табака, дождя и какого-то дорогого, но едва уловимого парфюма заполнил мой тесный кабинет. Он заполнил собой всё пространство, заставив меня почувствовать себя маленькой и беззащитной — ощущение, которое я ненавидела всей душой.
— Вы зря пришли сюда, — я не предложила ему сесть, хотя новенькое кресло так и манило своей обивкой. — Я не принимаю просителей в типографии. И тем более я не принимаю тех, чьи имена стали притчей во языцех.
Шелестов молчал несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Под этим напором я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а щеки предательски потеплели. Мать моя родная, он был чертовски хорош собой, если отбросить всё, что я о нем знала.
— Мне сказали, вы… — он вдруг замолчал и отвел взгляд. Его мощные плечи слегка опустились, и я увидела нечто совершенно неожиданное. Гордый хищник, гроза салонов, вдруг смутился. Он начал тереть край своей промокшей шляпы, и его скулы подозрительно порозовели. — Мне сказали, что вы помогаете тем, кого общество решило сожрать заживо.
— Я помогаю тем, кто несправедливо обвинен, — отрезала я, скрестив руки на груди. — А про вас, Евгений Дмитриевич, говорят вполне конкретные вещи. Трата приданого, дети… Вы ведь понимаете, что я не пишу сказки? Я продаю правду, просто под соусом, который удобно глотать публике. Из вашего случая я могу сделать только некролог для вашей карьеры.
— Это не… — он запнулся, голос сорвался. Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде на долю секунды мелькнула такая невыносимая боль, что я едва не осеклась. — Всё совсем не так, как пишут в этих… листках. Я не могу рассказать детали здесь. Это касается не только меня. Но если вы не поможете, дети…
— Вы слушаете сплетни, Лизавета Платоновна, — внезапно произнес он, и голос его вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Это профессиональное, я понимаю. Но позвольте мне дать вам другую пищу для ума. Просто факты, без кружев. — Он резко повернулся ко мне. В полумраке кабинета его глаза казались почти черными. Темные мокрые пряди прилипли к его лбу, придавая лицу вид суровый и измученный. — Моя жена... — он запнулся, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки. — Она не страдалица, как болтают в салонах. Она вполне себе счастлива и здорова, если не считать полного отсутствия совести. Пока я был в разъездах по делам службы, она вместе со своим кузеном, господином Валерианом фон Штрихом, обчистила мои счета до последнего гроша. Всё, что было отложено на дело, всё, что составляло мой капитал — ушло то ли на их кутежи и карточные долги, то ли на чужие счета.
Я скрестила руки на груди, стараясь скрыть невольное волнение. Его версия звучала как сценарий дешевой мелодрамы, но то, с какой яростной горечью он цедил слова, заставляло меня слушать.
— А дети? — мой голос прозвучал тише. — Говорят, они брошены.
— Брошены? — Шелестов горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам. — Она сама отвезла их к моей тетке в Гатчину, заявив, что «атмосфера разоренного дома дурно влияет на их неокрепшие души». Она выставила меня монстром, чтобы оправдать свои махинации. И теперь весь Петербург смакует историю о том, как Евгений Шелестов пропил жизнь своей семьи.
Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного предела. Я почувствовала жар, исходящий от его промокшего пальто. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи, но он лишь сжал кулаки.
— Мне не нужна ваша жалость, — прошипел он. — Мне нужно, чтобы вы перестали топить меня в своей газете. Дайте мне время вернуть долги, и я исчезну из вашего города навсегда.
Я молчала. В моей голове щелкали шестеренки. Признаться, его мужественная красота и эта странная, ломаная искренность сбивали меня с толку. Мой внутренний циник кричал: «Он лжет!», но интуиция почему-то взяла паузу.
Резкий звук остановившегося под окном экипажа заставил меня подскочить к окну. Карета Столпянского.
— Уходите, — отрезала я, указывая на узкую дверь в конце коридора. — Через черный ход, мимо склада бумаги. Там вас не увидят. Я ничего не обещаю, господин Шелестов. Ваша история... она требует проверки. Но я подумаю. Если Аркадий увидит вас здесь, я напишу о вас такое, что вам придется бежать в Сибирь пешком!
— Буду ждать ответа у заброшенного дома Ильичевых на Васильевском. Любой кучер знает о чем речь. Завтра в шесть вечера, — шепнул он, обдав меня жаром своего дыхания, кивнул, коротко и резко, словно отдавая честь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень надежды, смешанную с презрением к самому себе за то, что пришел просить.
Спустя мгновение его спешные шаги стихли на лестнице черного хода. Я едва успела опуститься в кресло и схватить какую-то ведомость, когда в кабинет ворвался Аркадий.
Его глаза сузились, он явно принюхивался. — Ты одна, Лиза? Мне показалось, я слышал голоса. И запах… табак?
— Это Фомич заходил за распоряжениями по тиражу, — я ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Ты же знаешь, его трубка способна выкурить армию Наполеона из Москвы. Что привело тебя в такую погоду, Аркадий? Неужели желание проверить, не потратила ли я лишний грош на чернила?
Столпянский прошелся по кабинету, его взгляд ощупывал каждый угол.
— Я беспокоюсь о тебе. И о своем вложении. Слежка за нашими конкурентами из «Ведомостей» показывает, что они в ярости. Тебе не стоит ходить одной. А еще… я заметил, что ты стала часто бывать на людях одна, и разговаривать с прохожими. Кто эти люди, Лиза?
— Мои информаторы, Аркадий. Бедные студенты, которым нечего есть, но которые слышат всё, что говорят в министерских курилках. Вы ведь хотите эксклюзив для своей мануфактуры? Завтра мы напишем о новых станках, которые вы «якобы» заказал из Англии. Это поднимет акции.
Он немного смягчился, но я видела — он не верит. Он начал охоту, и Шелестов был сейчас как нельзя ни к месту!
Проводив настырного и что самое плохое – очень умного жениха, я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.
«Пропил приданое... кузен... Гатчина...» — фразы крутились в голове. Если он не лгал, то передо мной была жертва такой изощренной интриги, что даже я зааплодировала бы исполнителю. Но если он актер — то лучший в Империи.
Похоже, мне предстояло либо окончательно растоптать этого шатена, либо понять, почему красивый мужчина так старательно превращает свою жизнь в руины.
Глава 14
Утро в нашем доме давно перестало быть томным и лирическим. Едва я успела донести до губ чашку крепкого чая, как в столовую, чеканя шаг, ворвался Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский.
Я еле сдержалась, чтобы спросить: закрываются ли в этом доме двери изнутри вообще? Или мы спим ночами, как в доме колхозника, куда любой может зайти, чтобы прикорнуть в углу у печки. Я даже иногда за столом стала осматриваться, вспоминая, кого за ним не хватает, если этот вояка вдруг пропускал хоть один прием пищи в нашем доме.
Его мундир сегодня сиял так, будто генерал лично полировал каждую пуговицу пастой ГОИ в течение всей ночи.
— Платон! Лизавета Платоновна! Грянул гром, господа! — взревел он, присаживаясь к столу с таким видом, будто принимал капитуляцию целого полка. — Вчера у Исаакия ко мне подошел статский советник Перфильев. Лично! И шепотом спрашивает: «Аристарх, голубчик, неужто это про тебя в газете пишут, как ты в одиночку на турецкую батарею с одним шомполом ходил?»
Я свела брови, силясь вспомнить что такое шомпол, и память – моя единственная помощница, услужливо предоставила картинку и назначение сия предмета. Тяжело вздохнув, я на всякий случай вспомнила какая серия этого героического сериала сейчас публикуется, и сколько долго мы еще сможем тянуть его, чтобы люди не устали от нашего Альфа-самца преклонного возраста.
Отец, меланхолично ковыряя ложечкой в яйце всмятку, тихо заметил:
— Аристарх Саввич, помилуйте, про шомпол мы еще не писали. Кажется, Лизавета правила текст про охоту на кабанов...
— Неважно! — генерал махнул рукой, едва не сбив молочник. — Народ жаждет героики! Лизанька, душа моя, вчерашний пассаж про мою «несгибаемую волю в вопросах бальной залы» — это же чистый восторг! Но мало, мало огня! Давайте добавим драмы. Напишите, что я в секретной миссии лишился верного коня, и теперь ищу даму сердца, способную... э-э... занять пустующее место в моем седле! Нет… лучше стать моим седлом? Нет, в моем сердце! И про родовое поместье упомяните, ну, то, которое у меня в залоге, но об этом ведь знать не обязательно? Пусть думают, что я — завидная партия с налетом таинственной грусти!
Я едва сдержалась, чтобы не заржать в голос. Если бы в моем времени кто-то написал этого персонажа, то играть его стоило Гарику Харламову.
Наш «Грифон» явно вошел во вкус, превращая свою жизнь в рекламную кампанию сомнительного качества.
— Аристарх Саввич, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, — таинственная грусть — продукт скоропортящийся. Если мы переперчим, вдовы решат, что у вас несварение желудка, а не разбитая душа. Давайте оставим всё как есть до четверга. Публика должна томиться.
Генерал ушел, светясь от собственной значимости, но на смену утреннему фарсу пришел дневной триллер. К обеду в прихожей раздался вкрадчивый голос Аркадия Столпянского. Наш совладелец и мой официальный жених явился при полном параде: цилиндр сверкал, трость с набалдашником в виде головы льва выглядела угрожающе дорого. Он вплыл в столовую, обдавая нас запахом помады и весь, будто подарочная коробка, излучай тайну и шик.
— Лизавета Платоновна, Софья, — он приложился к моим пальцам, и я едва подавила желание вытереть руку о скатерть. Его губы были холодными и какими-то казенными, как перила городской поликлиники. — Вечер обещает быть великолепным. В Александринском дают новую драму. Я взял ложу. Отказа не приму — Петербург должен видеть, что «Светский Петербург» и мануфактуры Столпянского идут рука об руку.
Я переглянулась с Софьей. Она выглядела покорной, но я-то знала, что за этим фасадом скрывается разочарование: сегодня она надеялась помочь мне в типографии, а я… я с досадой вспомнила, что на вечер у меня была запланирована встреча с Шелестовым.
Но злить Аркадия сейчас, когда он начал принюхиваться к нашим доходам, было равносильно прыжку в клетку к тигру с куском сырого мяса в руках.
— Театр — это чудесно, — фальшиво пропела я, лихорадочно соображая, как передать весточку, что встреча отменяется. — Мы будем готовы к семи.
Я решила отомстить Аркадию по-женски изысканно. В гардеробе у меня висело роскошное шелковое платье цвета морской волны, в котором я выглядела бы королевой, но я выбрала самое скромное, серое, с глухим воротничком и минимумом отделки. А сверху нацепила воротничок, отчего стала похожа на нищую гувернантку, что, по сути, частично было правдой.
Софья последовала моему примеру. Когда Аркадий заехал за нами, его лицо вытянулось. Он-то рассчитывал, что я буду сиять, как вывеска на фасаде его маскулинности, подчеркивая статус, а вместо этого получил двух «серых мышек» из обедневшей дворянской семьи.
— Лизавета, вы… э-э… весьма скромны сегодня, — выдавил он, помогая нам сесть в экипаж.
— О, Аркадий, в зале и без нас будет столько блеска, что я побоялась ослепить публику, да и скромность, как вы знаете, не порок, — невинно отозвалась я.
Александринский театр гудел, как встревоженный улей. Когда мы входили в ложу, я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то шептался: «Это та самая дочь Платона Сергеевича? Неужели такой видный господин заинтересовался этой скорбной девицей?»
Мне на руку было признание моей скромности, никчемности, моей заурядности. На такую никогда не подумаю, что она творит в городе хаос и вызывает головную боль у сильных мира сего.
Аркадий выпятил грудь, пытаясь соответствовать моменту, но я намеренно держалась в тени. Спектакль был чудовищным. Актеры завывали, заламывали руки и падали на колени с грацией раненых тюленей.
— Боже, посмотрите на этого героя, — шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. — Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.
— Лизавета, тише! — зашипел Аркадий, краснея до корней волос. — На нас смотрят!
— Пусть смотрят, — я фыркнула, открывая веер. — Критика — это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идет торговать бубликами.
Соседи справа — чопорная чета в бриллиантах — возмущенно обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дергаясь при каждом моем остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё еще надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.
Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжет — идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой, и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.
Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлекся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.
— Принесли, барышня, — прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.
Ужин прошел в напряженной атмосфере. Аркадий, по-хозяйски расположившись за нашим столом, разливал вино и как бы невзначай задавал вопросы:
— Платон Сергеевич, а скажите-ка, как обстоят дела с расчетами за бумагу? Говорят, вы увеличили закупки? Тираж-то, я гляжу, пошел вверх… Неужто статьи этих ваших «бедных студентов» так окупаются? Признаться, я даже понимаю, почему газета стала интересовать свет! Огонька в ней стало побольше. С одной стороны, конечно грубовато, где-то мещански, напористо, но ведь невозможно оторвться!
Я замерла, глядя на отца. Платон Сергеевич, к моему удивлению, даже не дрогнул. Он медленно отрезал кусочек телятины и, не поднимая глаз, ответил:
— Бумага нынче дорога, Аркадий. А студенты… ну что студенты? Народ молодой, горячий, пишут за копейки. Мы едва сводим концы с концами, долги-то давят, сами знаете.
Я мысленно аплодировала отцу. Он научился играть в мою игру! Аркадий прищурился, явно не веря, но крыть ему было нечем. Он не знал про секретную бухгалтерию в моих колонках. Пока он видел только верхушку айсберга, а я уже вовсю готовилась к следующему ходу в этой шахматной партии, где ставкой была наша свобода.
Перед сном, закрывшись в комнате, я дрожащими пальцами вскрыла письмо. Внутри была лишь одна фраза: «Завтра в сумерках у Андреевского моста. Если вы и завтра не придете, я больше не побеспокою вас. Е.Ш.»
Я погасила свечу, слушая, как бьется дождь о стекло. А мое сердце билось в такт слогов: боль-ше-не-по-бес-по-ко-ю!
Глава 15
Еще один момент моей тайной жизни начался под аккомпанемент колокольного звона, плывущего над Крюковым каналом, и тяжелого предчувствия в груди. Вечер следующего дня опустился на город внезапно, укрыв набережные липким, сизым туманом, в котором фонари мерцали, как размытые желтые пятна на акварели нерадивого ученика.
Я чувствовала себя сапером на минном поле. Столпянский после вчерашнего театрального фиаско стал подозрителен, как старая дворовая овчарка, а мое нежелание следовать его правилам только подливало масла в огонь. Но игра стоила свеч.
Если Шелестов не тот монстр, каким его малюет свет, то у меня в руках оказывался сюжет, способный не только разорвать шаблоны, но и уничтожить репутацию лгунов.
— Лиза, мы совершаем безумство, — прошептала Софья, кутаясь в темную накидку. Мы стояли в тени кованой решетки, в квартале от нашего дома. — Если нас увидит кто-то из знакомых Аркадия... или если папенька узнает...
— Папенька сейчас увлечен корректурой статьи о метеорологических наблюдениях, — отрезала я, всматриваясь в глубину улицы. — А Столпянский пусть привыкает, что я — не комнатная болонка, которую можно выгуливать только по расписанию. Тс-с... Едет.
Из тумана бесшумно, как призрак, выплыла закрытая наемная карета. Никаких гербов, никакой позолоты — просто черный лакированный кузов, сливающийся с ночью. Дверца распахнулась, и я увидела знакомый силуэт. Евгений Шелестов протянул руку, помогая нам подняться.
Его ладонь была горячей и твердой, как гранит, нагретый солнцем. Внутри кареты пахло кожей, табаком и чем-то неуловимо мужским — смесью дорогого одеколона и свежего ветра. Софья забилась в самый дальний угол сиденья, стараясь стать невидимой. Она чувствовала себя крайне неуютно в этой атмосфере заговора, а присутствие Шелестова, чья фигура в тесном пространстве экипажа казалась еще более внушительной, подавляло её.
Шатен сидел напротив меня, и в полумраке его глаза казались двумя глубокими провалами, полными затаенной боли.
— Благодарю, что пришли, — голос Евгения был негромким, но он заполнял собой всё пространство. — Я не ждал такой милости после того, как ворвался к вам в типографию.
— Я здесь не ради милости, господин Шелестов, — я поправила перчатки, стараясь вернуть себе деловой тон. — Я здесь ради истины. Вы обещали факты. Моя газета не терпит пустых слов.
Карета тронулась, мягко покачиваясь на рессорах. Копыта лошадей глухо стучали по брусчатке, создавая ритмичный фон для нашего разговора. Шелестов вздохнул и вытащил из внутреннего кармана пальто папку с бумагами.
— Взгляните на это, — он передал мне листы. — Это копии векселей, предъявленных к оплате за последнюю четверть года. Все они подписаны моей рукой. Но присмотритесь к нижнему росчерку. При слабом свете масляного фонарика, закрепленного внутри кареты, я начала изучать документы. Я видела тысячи подписей в своей прошлой жизни, и мой глаз был наметан на мелкие нестыковки.
— Наклон линии... — пробормотала я. — И хвостик у буквы «Ш». Он чуть более пологий, чем на оригиналах.
— Именно, — Шелестов подался вперед, и его лицо оказалось совсем рядом с моим. — Моя супруга, Аглая Николаевна, обладает талантом, которому позавидовали бы фальшивомонетчики. Но схема куда изящнее. Её кузен, Валериан фон Штрих, о котором вы слышали как о «бедной больной тени», поселившейся в нашем доме... Он не просто живет там. Он — архитектор моего разорения.
— Но свет уверен, что он едва дышит! — вставила Софья, не удержавшись. Евгений горько усмехнулся.
— Он дышит полной грудью, когда я за порогом. Валериан — игрок. Он проиграл состояние своей ветви семьи еще пять лет назад. Вместе с Аглаей они создали фиктивную задолженность перед подставными лицами. Деньги из моего капитала переводились на счета фирм, которые якобы поставляли оборудование для моих мануфактур. На деле — эти фирмы принадлежат Валериану через третьих лиц.
— Почему вы не пойдете к прокурору? — я подняла на него взгляд.
— Потому что формально всё чисто, — Шелестов сжал кулаки. — Заказы оформлены, бумаги подписаны «мной». А Валериан... официально он парализован ниже пояса и не встает с кресла. Как обвинить инвалида в финансовых махинациях международного масштаба? Аглая играет роль святой мученицы, ухаживающей за больным братом и страдающей от мужа-гуляки. Каждый мой шаг, каждая попытка оправдаться интерпретируется светом как пьяный бред или жестокость. Они лишили меня не только денег, они лишили меня голоса.
Я замолчала, обдумывая услышанное. Это был классический «газлайтинг» в обертке девятнадцатого века. Изящно, жестоко и абсолютно безнаказанно. Я смотрела на него, и мой аналитический ум уже начал выстраивать контратаку, но вдруг фокус моего внимания сместился.
Тишина в карете стала осязаемой. Я заметила, как свет фонарика играет на его мужественном лице — на резкой линии челюсти, на капле дождя, застрявшей в густых бровях. И губы... У него были удивительно четко очерченные губы, которые сейчас, когда он замолчал, были плотно сжаты. В них чувствовалась такая сила и одновременно такая скрытая нежность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я поймала себя на том, что неприлично долго смотрю на его рот, пытаясь предугадать следующее слово.
Почувствовав мой взгляд, Евгений повернул голову. Наши глаза встретились. В этом мимолетном контакте было больше электричества, чем во всех телеграфных линиях Петербурга. Я резко отвела глаза, внезапно осознав, что он замолчал уже несколько секунд назад и просто ждет моей реакции. Мои щеки предательски вспыхнули.
— Это... это требует стратегического подхода, — выдавила я, глядя в окно на проплывающие мимо тени домов. — Если мы просто напишем правду, нам не поверят. Нужно сделать так, чтобы кузен «выздоровел» на глазах у всех. Или чтобы ваша супруга сама совершила ошибку.
— У меня нет времени на долгие осады, — тихо произнес он. — Кредиторы начнут опись имущества через две недели. — Значит, мы будем действовать быстро, — я обрела привычную уверенность. — Я подумаю над планом. Высадите нас здесь.
Карета остановилась за углом. Евгений снова помог нам выйти. На этот раз он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем того требовали приличия.
— Спасибо, Лизавета Платоновна. Каков бы ни был итог, вы — первая, кто не отвернулся от меня.
Когда экипаж растворился в темноте, мы с Софьей быстрым шагом направились к нашему дому. Софья долго молчала, семеня рядом и поправляя сбившийся платок, но в самом подъезде она вдруг остановила меня, взяв за локоть.
— Лиза... — она заглянула мне в лицо, и её взгляд был непривычно проницательным. — Ты сама не заметила?
— Чего не заметила? — я старалась придать голосу будничность, хотя сердце всё еще выстукивало странный ритм.
— Ты никогда такой не была, — подруга покачала головой. — Ты всегда такая собранная, едкая, видишь всех насквозь. А сейчас... ты была как будто очарована. Ты даже не заметила, что он трижды задал тебе вопрос, пока ты смотрела на него. Очарованная, невнимательная... Лиза, ты уверена, что это только деловой интерес?
— Ерунда, Софья, — я высвободила руку и начала подниматься по лестнице. — У меня просто мигрень от этих...
— Глаз? — добавила за меня Софья, хотя я выбирала между туманами и дождями.
— И вообще, нам нужно успеть к ужину, пока папенька не съел все пирожки в одиночестве, — ответила я, делая вид, что не слышала ее реплики.
Но внутри я знала: Софья права. Впервые мой холодный рассудок дал трещину, и в эту трещину заглянуло что-то пугающее и притягательное одновременно.
Ужин проходил под знаком «генеральского присутствия». Почечуев-Задунайский, сияя как начищенный грош, уже восседал за столом, демонстрируя отцу новую систему раскладывания пасьянса «Победа над скукой».
— А, вот и наши грации! — протрубил он, едва мы вошли. — Платон, я тут подумал: в субботнем номере нужно обязательно добавить гравюру! Я в профиль, на фоне знамен. Пусть народ видит мощь и стать! А подпись сделаем такую: «Грифон в полете не знает преград». Лизавета, как вам идея? Я даже нашел художника, недорого возьмет, всего-то за обед и пару чарок лафита!
Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение дня сменяется легкой истерикой.
— Аристарх Саввич, — я улыбнулась, — если мы добавим ваш профиль, тираж раскупят не только вдовы, но и художники Императорской академии — для изучения идеальных пропорций античного героя. Но давайте побережем этот козырь для особого случая.Например, когда объявим о вашем... э-э... тайном меценатстве.
Генерал заунывно заурчал, поскольку все, что касается вложений не в него, а уж тем более за его счет, вызывало в нем тоску и почти ощутимую всем окружающим боль.
— Это… значитса… мне нужно совершить некое пожертвование? — уточнил «грифон», задергав носом. Я знала, что нос у него начинает дергаться исключительно перед моментом ретировки.
— Именно, дорогой наш «главный герой». Это добавит вам шарма, добавит вашему образу милосердия. А милосердие, знаете ли… очаровывает дам, — закончила я, чуть не ляпнув вместо «очаровывает» привычное моему времени «возбуждает». То-то был бы конфуз!
Я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня тепло, но в глубине его глаз все еще таилась тревога о тех шестидесяти процентах долга. Я кивнула ему, без слов обещая, что всё будет хорошо.
В кармане моего платья жгло письмо, переданное Марфуткой. Я знала, что там — очередное требование Аркадия о встрече или, что еще хуже, отчет его шпионов. Но сейчас, глядя на довольного генерала и серьезного отца, я думала только о том, как заставить «инвалида» Валериана станцевать мазурку на глазах у всего Петербурга. И о том, какие невероятно грустные глаза у Шелестова.
Глава 16
Я едва не запустила чернильницей в стену, когда вспомнила о письме жениха в кармане, когда явилась в типографию. Работа кипела, и наш наборщик Фомич относился ко мне уже без пафоса. Мало того, он встречал меня, как королеву, как спасительницу, что на деле было истиной.
Письмо от Аркадия Столпянского благоухало изысканным парфюмом и неприкрытым собственничеством.
«Драгоценная Лизавета Платоновна, — писал мой «официальный надзиратель», — не кажется ли вам, что наши редкие встречи в театре лишь распаляют моё нетерпение? Вы так настойчиво просили времени, чтобы мы могли "лучше узнать друг друга", но я вижу вас в типографии чаще, чем в собственной компании. Полагаю, нам стоит увеличить частоту визитов, дабы сократить дистанцию между нашими сердцами...»
— Дистанцию он хочет сократить, — прошипела я, сминая надушенный листок. — Скорее я сокращу тираж его мануфактурной рекламы.
Сама виновата, Лиза, заигралась в «невесту», теперь пожинай плоды своего пиар-плана. В этот момент дверь моего кабинета распахнулась, и на пороге возник Николай — мой драгоценный Коко, сияющий, как начищенный медный таз. В руках он держал конверт из плотной, почти лубяной бумаги, запечатанный огромной блямбой сургуча, на которой красовался оттиск чего-то, напоминающего то ли каравай, то ли герб с коровами.
— Лиза! Свершилось! — Коко картинно прижал письмо к груди. — Настоящий заказчик! Самородок! Золотая жила в кокошнике!
Я выхватила письмо. Наконец-то! Клиенты начали понимать, что со мной не нужно искать случайных встреч в парке, а можно просто написать.
— Это от Аграфены Саввишны за купеческим титулом Ложкиных, — Николай забрал из моих рук письмо и без приглашения плюхнулся в кресло, тут же распечатав послание и принялся зачитывать вслух, периодически присвистывая.
— Ты только слушай этот слог: «Милостивая государыня, ведаю, что вы из любой коряги можете вырезать Аполлона Бельведерского...» Лиза, эта баба побогаче некоторых графов! Ты знаешь, кто такие Ложкины? Они же в прошлом месяце с самим Императорским двором контракт подписали. Целый год будут поставлять к монаршему столу масло, сливки и молоко высшего сортового отбора. У них коровы, небось, на шелках спят и Моцарта слушают! — Николай перевернул страницу, и его лицо вдруг приобрело выражение крайней степени скепсиса. — Но суть вопроса... О-о-о, тут мы вступаем на зыбкую почву чудес. Аграфена Саввишна желает пристроить дочку. В идеале — за дворянина. Цитирую: «Красивого, молодого, чтобы ни разу не разведенный, бездетный и в карты не слишком азартный».
Коко скривился, словно у него внезапно разболелся зуб.
— Я видел эту... «невесту». Глафиру. Лиза, это не девушка, это катастрофа в рюшах. Курносая до такой степени, что во время дождя ей, кажется, нужно зонтик над ноздрями держать. Веснушек столько, будто в неё выстрелили из мушкета, заряженного гречкой. А походка... Николай вскочил и принялся карикатурно маршировать по кабинету, выпятив живот и широко расставляя ноги. — Она не идет, она сваи заколачивает! И при этом пытается кокетничать, обмахиваясь веером так, будто отгоняет стаю назойливых мух от куска лососины.
— Коко, прекрати! — я не выдержала и расхохоталась. — Это жестоко. Мы откажем. Я не волшебник, я не могу вырастить дворянское достоинство там, где природа пожалела даже симметрии.
— Отказать?! — Николай замер, округлив глаза. — Лиза, ты с ума сошла? Там золота — что у твоего Плутоса! — он вдруг глянул на меня с сожалением. — Прости, ты же не знаешь кто такой Плутос…
— В греческой мифологии бог изобилия и плодородных сил земли. Сын Диметры и…
— И почему я не удивился? После того удара о крыльцо, нашей Лизаветы больше с нами нет. Думаю, на ее месте теперь кто-то другой, но я не ропщу, милая сестрица, поскольку жизнь стала настолько интересной, что хоть самому иди и стучись о камень головой, - перебил меня братец, который даже не представлял, что последним моим заказом был ребрендинг компании с названием «Плутос».
— Матушка-купчиха обещает такой гонорар за «правильный шум в прессе», что мы сможем добавить две части из шести к нашему черному капиталу!
Я задумалась. Четверть долга уже была в кармане, но независимость от Аркадия манила меня куда сильнее, чем отдых.
— Хорошо. Пиши ответ. Встречаемся через три часа в кофейне «Доминик». Пусть приводят «лот» для осмотра.
Пока мы шли по Невскому, я еще раз проинструктировала Николая: — Коко, если ты хоть раз хмыкнешь или — упаси боже — начнешь копировать её мимику, я пас. Мы должны выглядеть как серьезное агентство по репутации, а не как передвижной цирк.
— Клянусь своей лучшей жилеткой! — Николай прижал руку к сердцу. — Буду истинным светским господином. Если я выдам хоть намек на смешок, клянусь — сам на этой Глафире женюсь!
— Ну, в нашем нынешнем финансовом положении — это был бы блестящий выход для семьи, — подколола я его, поправляя шляпку.
В кофейне нас уже ждали. За самым большим столом в углу, занимая собой всё пространство, сидела Аграфена Саввишна — монументальная женщина в парче, которая смотрелась в изысканном интерьере «Доминика» как самовар на балу у герцога.
Рядом, втиснутая в корсет цвета «парижской грязи», сидела Глафира. Веснушки действительно были выдающимися, а курносый нос задиристо глядел в потолок.
— Кофий ваш — бурда, — заявила матрона вместо приветствия, едва мы присели. — Нам, любезная, подай самовар. Настоящий! Чтобы с сапогом! И блюдца глубокие, а то чай в этих чашечках как в наперстках — пока губы намочишь, уже и остыл.
Официант, бледный от ужаса, бросился выполнять заказ. Николай, к моему удивлению, даже бровью не повел. Он вежливо поклонился, галантно пододвинул стул Глафире, которая в ответ так густо покраснела, что её веснушки превратились в созвездия на багровом небосводе.
— Обаяние вашего семейства, сударыня, затмевает даже блеск вашего контраста с Императорским двором, — произнес Коко таким бархатным голосом, что я едва не подавилась воздухом.
Когда принесли самовар, началось действо. Аграфена Саввишна широким жестом разлила чай по блюдцам. Они с дочерью синхронно подняли их на растопыренных пальцах, шумно втянули воздух и начали оглушительно прихлебывать. Глафира при этом пыталась смотреть на Николая «томным взором», что в сочетании с блюдцем у подбородка выглядело как подготовка к цирковому номеру.
Коко крепился. Он деликатно пригубил свой крошечный кофе, глядя на это «чаепитие у купцов» с таким священным трепетом, будто изучал редкий обряд диких племен Амазонки.
— Нам нужно, чтобы про Глашку в вашей газетке написали, — Аграфена Саввишна вытерла рот расшитым платком. — Да так, чтобы князья в очередь выстроились. Она у меня девка крепкая, здоровая, а что нос коротковат — так, зато в тарелку не лезет!
Я внимательно посмотрела на девушку. Глафира была не просто «страшненькой», она была... настоящей. В ней не было ни капли той жеманности, которая так ценилась в свете, но была какая-то кондовая, мощная энергия.
— У меня есть идея, — произнесла я, постукивая пальцами по столу. — Мы не будем делать из Глафиры Афродиту. Все и так знают, как она выглядит. Мы сделаем ход конем. «Масляная Принцесса».
— Чего-о? — Глафира даже блюдце опустила.
— Мы запустим слух, что ваша кожа — это результат секретных ванн из того самого молока, которое вы поставляете Государю. Скажем, что ваша курносость — признак древнего «скифского» аристократизма, который сейчас входит в моду в Париже. А веснушки — это «поцелуи солнца», которые проявляются только у девушек с невероятно сильной кровью.
— А женить-то как? — подозрительно прищурилась матрона.
— Мы устроим благотворительный базар, где Глафира будет сама взбивать масло в золотой маслобойке на глазах у всех. Это будет перформанс. Мужчины любят зрелища и здоровый аппетит. Мы превратим её из «невесты с приданым» в «символ процветания империи». Мы накормим нищих булками с маслом, а в газете осветим сие событие. Кроме этого, будет несколько писем от тайных воздыхателей, горюющих на тему невозможности брака с этой нимфой!
Николай под столом больно ущипнул меня за ногу, пытаясь сдержать дикий хохот. Но Глафира вдруг посмотрела на меня с такой надеждой и благодарностью, что мне на секунду стало стыдно. Впрочем, бизнес есть бизнес.
— Работаем, — резюмировала я. — Коко, готовь контракт.
Выйдя из кофейни, Николай рухнул на ближайшую скамейку и заржал так, что на него начали оглядываться городовые.
— «Скифский аристократизм»! Лиза, ты гений! Я чуть не женился на ней прямо там, лишь бы не слышать, как она прихлебывает из блюдца!
Я смотрела на закатное солнце и думала о том, что здесь бояться нечего – девка уйдет после первого удара молотка, главное, чтобы выбрала не самого красивого, хотя… теща точно не даст ее в обиду!
В редакции Николай все не мог отойти от нашей встречи с представительницами купечества, но волну смеха прервал тихий шелест платья. В дверях появилась Софья. Она выглядела необычно серьезной, даже бледной. Если Коко всё еще пребывал в эйфории от купеческого золота, то моя подруга, казалось, несла на плечах тяжесть всех тайн Петербурга.
Она мельком взглянула на кривляющегося Коко, но в её глазах не промелькнуло и тени улыбки.
— Лиза, — тихо произнесла она, игнорируя очередную остроту Николая про «веснушчатую богиню молочных рек». — Приехал нарочный. Не из тех, что газеты разносят. Другой.
Николай замер, мгновенно подобравшись. Его напускное шутовство слетело, обнажив острый ум игрока.
— Опять Столпянский со своими ревнивыми одами? — предположил он, нервно поправляя манжету.
— Нет, — Софья подошла к столу и положила передо мной плотный сверток, перевязанный суровой бечевкой. — Это от Шелестова. Он прислал документы. Те самые, о которых говорил в карете. Там и записка… Лиза, он прислал деньги.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Шелестов не стал ждать успеха или первых публикаций. Он действовал ва-банк. Я нетерпеливо сорвала печать. Сверху лежал листок, исписанный размашистым, мужским почерком.
«Елизавета Платоновна, внутри — оригиналы выписок и те самые векселя с поддельными подписями, которые мне удалось перехватить через доверенных лиц. Я вверяю вам свою жизнь и остатки чести, ибо улик у меня больше нет. Надеюсь на сохранность этих бумаг — если они попадут в чужие руки, я окончательно стану призраком. В приложении — гонорар. Я взял ссуду у кредиторов, чтобы вы не считали это одолжением. Это работа. Сделайте её».
Коко присвистнул, заглядывая мне через плечо и видя пачку ассигнаций. — Ого... Наш «пропойца» явно решил поставить на кон последнюю рубаху. Взять у кредиторов, чтобы заплатить авансом? Лиза, это либо жест отчаяния, либо абсолютная уверенность в тебе. А может, и то, и другое.
Я молчала, глядя на ровные стопки бумаг. В голове уже начинала выстраиваться схема: как эти векселя превратить в доказательства, от которых не отмоется ни «святая» Аглая, ни её мифически больной кузен.
— Софья, спрячь это дома в моей комнате, а секретер закрой на ключ, — распорядилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А ты, Коко, прекращай зубоскалить. У нас две задачи: спасти нашего «монстра» и выдать замуж «катастрофу». И честно говоря, я не знаю, что из этого сложнее.
— Женитьба на Глафире — это подвиг Геракла, не меньше! — Николай снова попытался улыбнуться, но, глядя на моё лицо, лишь вздохнул.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
