Проводил.
Дядя вынул красную полосу и прикрыл ему глаза.
Фараон расспросил казаков, кто к нему подходил. Пока ждали подводу, мы проверили склон и ближние кусты. Следы сходились к дороге. Ни людей, ни места, где могли держать Кедра, не нашли.
Семен с Илькой появились уже после восхода. Рыжий спустился к нам, несколько мгновений смотрел на погибшего, потом развернул рогожу.
Дядя сам взялся поднимать его за плечи.
— Давайте я, — предложил Фараон.
— Под ноги бери.
Мы донесли Кедра до подводы. Аркадий Игнатьевич поправил рогожу и только после этого отошел к старшему разъезда.
— Атаману доложи, что пропавшего нашли. Все остальное я сам объясню.
Казак кивнул.
На обратном пути не разговаривали. Семен вел лошадь шагом, объезжая рытвины. Я шел рядом и всякий раз придерживал Кедра, когда повозку качало.
За всю ночь мы столько облазили. А он, может, в это время еще живой был.
Я отогнал эту мысль, но через несколько шагов она вернулась.
На второй точке нас встретил Кремень.
Он поглядел на подводу, на наши лица. Сразу шагнул ближе.
— Кедр?
Я кивнул.
Костя вышел из-под навеса. На мгновение задержался возле пленных, потом передал их Фараону и подошел к нам.
Кедра сняли, положили за бревенчатой перегородкой. Кремень сразу присел рядом. Потянулся к рогоже, приподнял край и замер.
Пленные оставались под навесом с другой стороны. Векшин все еще сидел с повязкой на глазах. Связной лежал, кузнец следил за нами через проход. Дядя отгородился от любопытного створкой из досок.
— Костя, полотно найди. Накроем как следует. Тайга, за тобой колея. Рыжий, смотри с другой стороны.
Я остался возле Кремня. Он осторожно расправлял на Кедре ворот, хотя закрыть им уже ничего не получалось.
— Вот же... — выговорил Анатолий.
Больше ничего не сказал. Сел прямо на землю, прижал ладонь к глазам.
Дядя постоял рядом. Наклонился, поправил ткань у головы погибшего и вышел к пленным.
Фараон усадил Векшина между кузнецом и связным. Повернул всех лицом к поляне, проверил, что нас с Кремнем за простенком не видно, и снял портному повязку. Кляпы у обоих вынул.
Аркадий Игнатьевич положил перед кузнецом красную полосу.
— Нашли.
Тот посмотрел на тряпку, на дядю.
— Я ни при чем.
— Кто его забрал?
— Не знаю я! Никого не видел!
— Куда возили?
Кузнец торопливо заговорил:
— Может, ограбили его. Я-то откуда...
— Винтовку тебе на починку отдали?
Тот смолк.
— Имена, — потребовал дядя. — Кто у тебя был?
Кузнец только мотал головой.
Аркадий Игнатьевич повернулся к связному. Костя сообщил, что по дороге тот приходил в себя, но на вопросы так и не отвечал. Дядя поднес к его лицу красную ткань.
— Этих людей знаешь?
Пленный смотрел прямо на него. Аркадий Игнатьевич повторил вопрос. Тот опустил веки.
Дядя убрал полосу, потянулся было к сумке с бумагами, но не открыл ее. Стал снимать поддевку.
— Ой, да порубили казак-о-о-в... — еле слышно протянул дядька и следом стянул через голову рубаху. На правом плече виднелся шрам от недавнего ранения.
— Сына с матерью не пощади-и-ли...
Фараон смотрел на него.
— Исмаил?
Аркадий Игнатьевич не ответил. Поднял кожаный фартук кузнеца, накинул на голое тело.
— И-и-и под слезы старик-о-о-в головы свои сложи-и-и-ли...
Достал из наших вещей мою папаху.
Я привстал. Хотел спросить, что он делает, но тут увидел нож.
Кузнец тоже сразу заметил блеснувшее лезвие.
— Да погоди ты! Я же сказал...
Голос у него сорвался чуть ли не на визг. Векшин дернулся в сторону, но там лежал связной. Портной попытался отодвинуться назад и уперся в столб.
Дядька стоял к нам вполоборота, заслоняя кузнеца плечом. Он чуть подался в сторону, и Векшин вдруг завопил:
— Не надо! Господи, не надо!
— Исмаил...
Дядя не обернулся.
Я еще раз открыл рот. За ночь столько раз представлял, как мы доберемся до тех, кто взял Кедра. Теперь смотрел на все и даже не знал, что сказать.
Рыжий стоял у дальнего угла. Повернул голову. Я встретился с ним взглядом, но Семен промолчал. Постоял так несколько мгновений и снова отвернулся к лесу.
— Я записки носил! — выкрикнул Векшин. — Я никого не убивал!
Аркадий Игнатьевич повернулся к нему.
— Ты имя написал, они человека вырезали. И руки у тебя чистые, да?
— Я не знал! Клянусь, не знал! Я все скажу!
Дядя указал ножом на красную полосу.
— Вы своими грязными сапогами мне в душу наступили! Я кубанский казак, из станицы Червленой! Багряная она, вы слышите?! Багряная, как кровь Кедра и всех моих ребят. Это мои побратимы. За каждого своего боевого товарища я вас по десятку охолощу и не поморщусь. Слышишь? По десятку! За каждого!Я с двенадцати лет в крови купаюсь. Из Червленной я!
Векшин закивал. Так часто, что подбородок начал колотиться о грудь. Глаза у него не отрывались от дядькиной руки с ножом.
Костя шагнул вперед, но Фараон преградил ему дорогу.
— Отставить. Не мешать.
Костя остановился, посмотрел на Ракитина.
Я ждал, что тот сейчас сам подойдет к Аркадию Игнатьевичу. Они ведь давно друг друга знали. Но Фараон даже не повернулся. Продолжал стоять перед Костей, пока тот не отступил.
Под навесом захрипел связной.
Я вспомнил, как подавал Семену перевязку. Еще горячий нож в его руке, мокрую от крови рубаху пленного. «Живым нужен!» Дядька ведь сам это кричал. И мы удержали его тогда, не дали сдохнуть.
Семен как раз сменял Ильку у колеи. Илька подошел к навесу, глянул внутрь и остановился. Костя сразу занял место Рыжего с другой стороны нашего временного пристанища.
Кремень сидел возле погибшего. Он смотрел через щель в простенке, затем опускал глаза на Кедра и опять поднимал голову. Я присел рядом. Анатолий не заметил.
Под навесом стало тише. Векшин теперь пытался говорить шепотом, но и тот у него срывался на верещание.
— Я расскажу. Все расскажу. Только не надо больше...
— Молчи.
Дядя подошел к нему вплотную. Портной зажмурился.
— На меня смотри, Игнат.
Векшин открыл глаза.
— Каждого, кто с вашей школой связался, найду. Кто прятал, кто дорогу показывал, кто имена носил. Всех. На такие же красные полосы распущу. Ни одного не забуду.
— Я знаю, кому он... Я покажу...
Я подался вперед.
Ну давай же, гнида. Говори.
— Мне от тебя уже ничего не надо.
Портной продолжал шевелить губами. Дядя отвернулся от него, не дослушав.
Я смотрел на Аркадия Игнатьевича и все ждал, что он потребует повторить. Ведь за этим мы в ночь и вышли. Чтобы узнать, кто наших людей по одному вырезает. Портной уже готов был говорить.
Но дядька больше ни о чем не спросил.
Когда все закончилось, Векшин сидел между двумя изуродованными телами. У обоих были отрезаны уши и носы, местами сняты лоскуты кожи. У связного сползла повязка.
Портного трясло. Он пробовал убрать ноги с мокрых досок, но не мог их подтянуть. Из открытого рта вырывался сип. Даже закричать у него уже не получалось.
Илька вернулся к колее. Семен передал ему наблюдение, подошел к навесу и остановился рядом с Фараоном. Оба молчали.
Дядя смотрел на портного.
— Фараон, этих двоих в тайге за ноги повесьте. Срежьте лоскуты с тех ящериц размалеванных и в рот этим вложите. Пусть ихняя кодла тоже сигнал получит.
Ракитин перевел взгляд на убитых.
Я вспомнил холодную при лечебнице. Там лежала четверка размалеванных, помню разрисованную руку, торчавшую из-под холстины.
Векшин задергал головой.
— Я... я...
Дядя не слушал. Развернулся к своим, поднял голову, и теперь я увидел его лицо.
Кровь была на щеке, на подбородке. Руки тоже в крови. Кожаный фартук прилип к голому телу, на голове сидела моя папаха. И ведь только вчера эти руки заботливо поправляли на мне одеяло.
Аркадий Игнатьевич посмотрел на Фараона. И обычным, совсем спокойным голосом сказал:
— Этого ублюдка отпустите…
Глава 7. Школа убийц
— Не отпускайте меня! — прохрипел Векшин, когда Семен наклонился к нему. — Ради Бога, не отпускайте! После вашего послания меня убьют.
Рыжий повернулся к Аркадию Игнатьевичу. Портной продолжал умолять, с трудом произнося слова сорванным голосом:
— В холодную посадите, куда угодно. Только не гоните, Христом Богом прошу. Я все расскажу, все, что знаю.
Аркадий Игнатьевич повернулся к нему.
— Про приказчика и целковый я уже слышал, Игнат.
— Врал я! — Векшин перешел на блеющий плач. — Давно я с ними. Больше десяти лет. Я скажу, откуда про ваших людей узнал, где бумаги спрятаны. Все покажу. Только оставьте здесь. Дети у меня, они же сиротами останутся, ради них прошу!
Дядька молчал, и я уже опасался, что он опять отвернется.
— Рыжий, оставь его пока тут, под присмотром, и воды дай, — распорядился Аркадий Игнатьевич и снова посмотрел на Векшина. — Живи пока.
Дядька зашел к нам за перегородку, снял папаху и стянул фартук. Наклонился над ведром воды, которое принес Костя.
— Фараон, после похорон поедешь с Костей. Сначала в холодную, потом исполните то, что я велел. На обратном пути заберете этого пленного с тремя точками.
Ракитин подошел ближе.
— Доктор может не отдать.
Дядька надел рубаху, достал из своего саквояжа бумагу. Писал, положив лист на раскрытый блокнот, потом подписался и передал Фараону. Указал пальцем на нижние строки:
— Атаману и доктору передашь. Пусть окажут содействие: дадут доступ к задержанному и пустят в холодную. Заодно забери все, что казаки по фальшивкам выяснили.
Дядя вытащил второй лист бумаги.
— Это послание тоже через атамана передай. Пусть отстучат в Лончаково, на имя Кравцова, надо сообщить чтобы не всполошились от смерти Андрея, Саша у него непраздна, не дай бог весть дойдет…
Дядя долго что-то писал, потом сложил письмо и отдал Фараону.
Ракитин убрал бумаги.
— Но сперва с Кедром проститься надо.
На похороны со всеми хлопотами и дорогой ушло часа четыре. Костя купил у станичного плотника готовую домовину, договорился насчет могилы на кладбище за станицей и пригласил батюшку.
Кедра обмыли, одели в чистое и уложили в гроб. Семен простился с ним перед отъездом, и остался караулить Векшина, а мы повезли товарища на кладбище, объехав станицу лесной дорогой.
Возле могилы причитали две старухи-плакальщицы, но когда батюшка начал отпевание, смолкли.
После отпевания мы простились с ним, закрыли домовину и опустили в могилу. Бросили по горсти земли, потом взялись за лопаты. Поставив деревянный крест, постояли еще немного и вернулись на стоянку.
У навеса Фараон с Костей уложили на подводу два завернутых тела. Ракитин проверил, чтобы руки убитых не выглядывали из-под ткани, сел рядом с Костей. Подвода скрылась между деревьями, и вскоре скрип колес затих.
Я вернулся за перегородку. Кремень ушел на наблюдательные пост, через два часа я должен был его сменить.
Дядька сел на бревно напротив портного.
— Сними с него повязку, — обратился он к Семену.
— Теперь рассказывай, Игнат. Сколько лет ты знаешь этого связного?
Векшин кашлянул, огляделся и начал свой сбивчивый рассказ.
— Я больше десяти лет на них служу. Поначалу-то и не знал, во что лезу. Заказ чужой принять, сверток придержать до приезда, да так по мелочи всяко. В основном за людьми пришлыми смотрел. Появится новый покупатель — велят сообщить. Чего тут такого? У меня люди всякие бывают.
— Бывало, год от них никого, а то и два. Думаешь, все, забыли. Живешь себе, работаешь. Потом опять стук в дверь. Другой уже человек от них приходит, про тебя все знает, и дела твои из прошлого.
— И так больше десяти лет?
— Больше, — подтвердил Векшин.
— Платили исправно. С тканью помогали, долги закрывали. Случалось, купец расчета не дает, а после их разговора сам приносит. Я еще благодарил, дурак. Потом сукно предложили взять, крупную партию. Хорошее, дешево. Взял, часть пустил в работу, часть продал. А оно чужое оказалось.
Векшин притих.
— Догадывался?
— Да кто ж хорошее сукно за такую цену отдаст, — выдавил портной. — Только я думал, что это их сукно. Мало ли откуда взяли.
— Значит, понимал уже все.
— Они это дело в ход не пустили, да только потом пришли и показали расписку мою. Сказали, коли не договоримся, все наружу вылезет: и хозяин того сукна, и бумаги, и свидетели. А меня — на каторгу. Вот после того на крючок и посадили. А мне куда деваться, детей кормить надо. Да я еще и в их делах замаран был.
— Когда нас у лазарета вынюхивал, чего о детях-то не подумал? Мы же могли тебе просто башку прострелить.
— А у меня другого выбора нет. Куда ни крути, либо вы, либо они. Я же не отпираюсь, знал, что дурное дело. Но сам за нож не брался.
— Игнат, мне этого мало.
Дядька говорил спокойно, держа в руке свой тесак. Портной затараторил:
— Они таких, как я, эрму называют. По-нашему — глаза и уши. Занимаешься своим ремеслом, но всегда вокруг смотришь и слушаешь. Кто приезжих у себя принимает, каких приезжих, сколько казаков в станице, где какие посты и секреты. Работаем по одному, промеж собой не общаемся. Да и не знаю, если честно, есть ли еще кто-то, кроме кузнеца.
— А этот, с конюшенного двора?
— Их синьши называют. Вестник, значит. Они сведения забирают, поручения приносят. Таких тоже несколько было. Кто ими распоряжается, не ведаю. На этом мое общение с ними заканчивается. От нас и к нам все идет только через синьши.
Аркадий Игнатьевич что-то записал.
— Тех, кто убивает, сыши зовут, — продолжил портной. — Они в школе выучены. Им и погибнуть за порученное дело положено, коли иначе не выходит. Мне так объясняли. Нас с ними не сводили. Но точно знаю, что мы у них под присмотром.
Я слушал, глядя на лежавшую рядом винтовку Кедра. Дядя вчера говорил о неприметных людях, годами ожидающих приказа. Вот такой и сидел сейчас перед нами. Шил станичникам справу, помогал выбрать сукно, знал, у кого дети подросли, кто на службу поступил. Да примечал, когда нужный человек вернулся домой.
— Как поручения получал?
— Через мастерскую. Принесут жилет перешить, подкладку заменить. С вещью записка. Обратно так же забирают. Не всегда даже тот, кто приносил. Бывало, хозяин уехал, за него возница зайдет. Я готовый заказ отдам, он дальше повезет.
— Они знали, что передавали?
— Нет, не думаю. Иных я после ни разу не видел. Человек едет, его и просят с оказией забрать. У нас разве мало так передают? Дальше по станицам, по стоянкам, до самой Хабаровки вещи возят. Только где они потом оказывались, я не знаю.
— Вчера на конюшенный двор ты сам побежал. Почему не дождался, когда к тебе придут?
— Срочно велено было. Узнать, живы ли те двое, и сразу сообщить. Я записку отдал, он прочел и к лазарету пошел. Проверять, видать.
Дядька перевернул страницу блокнота.
— За кем еще тебе было велено наблюдать?
— В бумагах все записано, в мастерской они лежат. Приметы. Кто как выглядит, чем прежде занимался, где служит, родственники. По каждому подробностей больше, чем я про свою жизнь знаю. Имена, прозвища. Больше пятнадцати человек, всех сейчас и не упомню.
Дядя перестал писать.
— Кого из списка точно помнишь?
— Вас. Аркадий Игнатьевич Громов. Исмаил. Из Африки вернулись, здесь людей готовите. В подчинении напрямую у Корфа. Ниже Хабаровки лагерь есть, там Кречет распоряжается. Высокий, в плечах широкий, борода короткая, с проседью.
Я аж приподнялся. Не верилось, что какой-то портной столько про нас знает.
Векшин продолжил:
— Сыч еще был. Сухощавый такой. С ним двое, Бурый и Монах. Про Монаха помню: большой, бородатый, руки здоровенные. И Шлыков в бумагах был. И ваш племянник, который из Африки пришел. Семен Бирюков, пластун, прозвище Рыжий, с усами...
Сема сидел боком к портному и с не меньшим удивлением смотрел на Аркадия Игнатьевича.
— Тот, который сейчас уехал, тоже там есть, — добавил Векшин. — Никита Федорович Ракитин. Фараон. Лет сорока, плечистый, усы коротко стрижены. Из Африки вернулся.
О прежней службе Ракитина я сам только в лазарете узнал. А у станичного портного, оказывается, все ходы записаны.
— Где лежат бумаги? — спросил дядя.
— Сундук под рабочим столом. В нем обрезки, старые подкладки. У задней стенки нижняя дощечка вынимается. За ней полотняный чехол, там все. Я покажу, только вы меня туда одного не посылайте.
— Кроме тебя, кто о тайнике знает?
— Никто, надеюсь.
Аркадий Игнатьевич записал место и вернулся к прежнему:
— Когда получил описания?
— В начале месяца.
Векшин ненадолго задумался.
— Жилет, значит, я заканчивал, — наконец прохрипел портной. — Серый, с черной спинкой. За него первого мая рассчитались, я еще ткань в тот день покупал. А бумаги на другой день принесли, я уже за новый заказ сел. Да, точно, на другой день. Жилет к тому времени забрали.
— Второго мая?
— Выходит, второго. В первых числах, тут я не путаю.
Мы тогда уже шли из Благовещенска в Хабаровку. Ни засады на дороге к Графской, ни боя с той троицей, ни похищения Ильки еще не случилось. А описания наших людей уже разлетелись по всей Уссури.
Нас заранее высматривали. И, видать, давно.
— Кто эти сведения собирает? Тоже ваши эрму, как ты их назвал?
— Возможно, но мне принесли уже готовые записи. Велели выучить и, если кого замечу, передавать сообщения.
Дядя отложил карандаш. Векшин опустил голову.
— Кажись, все, что знал, сказал. Да только сейчас понимаю, что мне ведь и под караулом не спастись.
— Почему же?
— Потому что срок придет. Хоть в холодную посадите, хоть за десять замков. Они меня перед этим делом выпить заставили. Сказали: яд, действует медленно. Прежде такого не было, господин хороший, ни разу за все годы. А тут сказали: дело особое, чтобы отступить не вздумал. Велели выпить при них, после объяснили, что теперь раз в неделю другое средство получать должен. Оно действие яда на время ослабляет. Сказали, как задание закончится, противоядие дадут. Не получу — скоро помру, да так, что сам смерти просить стану.
Векшин заговорил быстрее, голос опять срывался.
— Последний раз пять дней назад дали. Через два дня еще принесут. А я здесь. В мастерской нет меня, записки ваши покажу, тайник выдам. Кто же после этого лекарство оставит?
Дядя выслушал его до конца.
— Опиши, что давали.
— Бурая бутылка была. Плоская, в ладонь поместится.
— Да на хрена мне бутылка, напиток опиши.
— На просвет желтовато-коричневая жидкость. Спиртом пахло, травами еще. Горечь такая...
— Ладно, запах трав по описанию не определишь. А второе что давали?
— Его в маленьком флаконе приносят. Стекло светлое, сам квадратный. Под пробкой синяя бумажка зажата, узенькая. Я ее всякий раз видел.
— Жидкость такая же?
— Нет, светлее гораздо. На слабый чай похожа. Постоит, на дне соринки темные собираются. Мелкие совсем.
