Денис Громов
Сапер. Люди времени
Пролог
Гауптман Эрих Хальм узнал, что его опознали, за одиннадцать дней до того, как за ним пришли.
Он это понял по хлебу, и понял в тот же день, когда его выдали.
В лагере номер сто шестьдесят восемь под Минском содержалось около четырёх тысяч человек, и хлеб выдавали по норме, зависящей от выработки. Хальм работал на кирпичном заводе, вырабатывал восемьдесят процентов и получал соответственно.
А четырнадцатого октября сорок шестого года ему выдали норму первой категории.
Он не стал спрашивать почему.
Он взял хлеб, съел его — не сразу, а как ел всегда: отламывая по куску и подолгу пережёвывая, потому что так дольше держит, — и весь день просидел на своих нарах, соображая.
Норму первой категории в этом лагере получали двадцать два человека: врачи, переводчики и трое инженеров, работавших при управлении лагеря на восстановлении котельной.
Хальм не был ни врачом, ни переводчиком.
А инженером его тут никто не считал, потому что в учётной карточке у него стояло: «унтер-офицер сапёрных частей».
Он записался так в апреле сорок пятого, на пятый день плена, когда понял, что офицеров и специалистов отделяют и увозят отдельно.
Он тогда посчитал.
Расчёт был простой и оказался верным: офицера будут допрашивать, а унтер-офицера — кормить и посылать на работы. Первое кончается непредсказуемо. Второе — предсказуемо и, при известной осторожности, не смертельно.
Восемнадцать месяцев расчёт держался.
Хальм таскал кирпич, чинил печи для обжига, дважды переболел и не умер, выучил около тысячи русских слов и научился их произносить так, чтобы его понимали с первого раза.
А теперь ему дали первую категорию.
Значит, кто-то в управлении лагеря знал, что он инженер.
Значит, кто-то сказал.
За ним пришли двадцать пятого октября, утром, до развода.
Пришли двое: русский лейтенант и переводчик из своих же пленных, немец из Гамбурга по фамилии Ленц, работавший при канцелярии.
— Хальм Эрих? — уточнил лейтенант.
— Так точно, это я.
— Собирайтесь с вещами.
Вещей у него было немного: котелок, ложка, обмотанная тряпкой книжка без обложки — русско-немецкий словарь, выменянный в сорок пятом за три пайки хлеба, по которому он выучил всё, что знал, и деревянный гребень, вырезанный им самим из доски от ящика.
Он собрался за минуту.
Соседи по нарам глядели молча.
За восемнадцать месяцев в этом бараке Хальм не сошёлся ни с кем, и не потому, что был высокомерен, а потому, что не видел смысла: в лагере люди сходились по землячествам, а он был из Вюрцбурга и земляков тут не имел.
Один только старик из Бреслау, спавший через двоих, приподнялся на локте.
— Эрих. Тебе что-нибудь оставить?
— Ничего не надо.
— Хлеб?
Хальм подумал.
Хлеб он получал первой категории уже одиннадцать дней и за эти дни впервые за полтора года перестал думать о еде постоянно.
— Хлеб раздайте, — ответил он.
Ленц, шедший рядом, покосился на него в коридоре — быстро, искоса, как глядят на человека, которого через час, возможно, уже не будет.
— Хальм, ты знаешь, за что тебя?
— Знаю, за что.
— И что теперь с тобой будет?
Хальм подумал.
— Теперь будет работа, — спокойно ответил он.
***
Первый допрос был двадцать шестого.
Допрашивал майор — немолодой, усталый, с пожелтевшими от табака пальцами, — и допрашивал через Ленца, потому что не верил, что пленный говорит по-русски.
— Фамилия, имя, звание, часть, — потребовал он.
— Хальм Эрих. Гауптман. Отдельная инженерная команда при штабе группы армий.
Майор поднял голову.
— В карточке у вас унтер-офицер, — поднял голову майор.
— В карточке ошибка, — не стал скрывать Хальм. — Я её сделал сам, в апреле сорок пятого.
Ленц перевёл и поглядел на него с ужасом.
Майор отложил карандаш.
— Вы понимаете, что вы сейчас признались в даче ложных сведений?
— Понимаю.
— И зачем признались?
Хальм подумал, как это сказать по-русски, и решил сказать проще, чем думал.
— Потому что теперь ложь мне не нужна, — ответил он. — Теперь нужна правда. Она полезнее.
Допрашивали его шесть раз за три недели.
Он отвечал охотно, подробно и без пауз. Про организацию работ, про подчинение, про то, как отбирали исполнителей и чему их учили.
Он не назвал ни одной фамилии сослуживцев, и это заметили.
— Хальм, вы фамилий не помните?
— Помню все.
— А почему не называете?
— Потому что вы не спрашиваете, — ответил он. — Вы спрашиваете про порядок работ. Я отвечаю про порядок работ.
Майор побарабанил по столу.
— Хорошо, спрашиваю, — уступил майор. — Кто работал с вами?
И вот тут Хальм в первый раз за шесть допросов помолчал дольше секунды.
— Со мной работали одиннадцать человек, — выговорил он наконец. — За два года. Девять из них были солдаты, которых мне давали на неделю или две. Я их фамилий не запоминал, потому что они менялись.
— А что за двое?
— Двое были мои.
Он поглядел на майора.
— Один погиб в феврале сорок пятого при разгрузке. Его фамилия Кёниг, ефрейтор, из Дрездена.
— А второй где?
— Второй жив, — обронил Хальм. — И я его фамилию не назову.
Ленц перевёл и добавил от себя что-то по-немецки, быстро и тихо.
Хальм поглядел на него.
— Не надо этого, — велел он по-русски. — Переводи, что я говорю. Больше ничего.
Майор откинулся на стуле.
— Хальм, вы понимаете своё положение?
— Понимаю его хорошо.
— И всё-таки не назовёте?
— Не назову, — подтвердил он.
Он положил руки на колени.
— Господин майор, я объясню, а вы решите, — предложил он. — Этот человек не ставил. Он только помогал: копал, носил, крепил. Он был у меня три месяца, и ему тогда было девятнадцать лет.
— Это не имеет значения.
— Для меня имеет, — не уступил Хальм.
Майор долго на него глядел.
— А остальное вы говорите охотно, — заметил майор.
— Остальное — моё, — отозвался Хальм.
***
Третий допрос был четвёртым по счёту в ноябре, и на нём Хальм задал свой единственный вопрос.
Задал он его в конце, когда протокол уже подписали.
Он поднялся, оправил бушлат и обронил:
— Господин майор, разрешите вопрос, — окликнул он.
Майор удивился.
— Спрашивайте, если коротко.
Хальм подбирал слова секунд пять.
— В марте сорок третьего года я оставил надпись, — выговорил он. — На объекте. Углём, на кирпиче.
— Знаю, — ответил майор. — Есть в деле.
— Её прочли тогда.
— Прочли, было такое.
Хальм поглядел на него.
— Господин майор, я хочу знать, — выговорил он. — Тот человек, который её прочёл. Он жив?
В комнате стало тихо.
Ленц перевёл вопрос дважды, потому что майор попросил повторить.
— Хальм, а зачем вам это знать?
Он подумал.
И ответил то, что думал на самом деле, потому что за восемнадцать месяцев отвык врать по мелочам.
— Затем, что я его знаю лучше, чем кого-нибудь другого, — ответил он. — И ни разу не видел.
Майор поглядел на него.
— Вы его как называете? — уточнил майор.
Хальм помолчал.
— Der Maulwurf, — выговорил он наконец. — По-русски крот.
***
После допроса его вернули не в барак, а в отдельное помещение при канцелярии: комната три на четыре, нары, стол и печка, которую топили.
И дали бумагу.
Двадцать листов и карандаш, с обязательством сдавать всё исписанное.
Хальм сел за стол вечером двадцать первого ноября и просидел до отбоя, не написав ни строчки.
Он не знал, с чего начать.
За два года он поставил, по своему счёту, около четырёхсот зарядов на ста семнадцати объектах в шести областях.
Из них он помнил точно — с привязкой, с расстоянием и с описанием — примерно шестьдесят объектов.
Ещё сорок помнил приблизительно: область, район, характер объекта, но не место.
А семнадцать не помнил вовсе.
Вот эти семнадцать его и держали.
Он сидел за столом в тёплой комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и перед ним лежало двадцать листов чистой бумаги, и он в первый раз за войну испугался по-настоящему.
Не расстрела и не лагеря.
Он испугался того, что семнадцать объектов, которые он поставил своими руками, лежат в земле, и он единственный человек на свете, который мог бы сказать где, — и не может.
Хальм взял карандаш и написал вверху первого листа одну строчку.
По-русски, печатными буквами, потому что так его точно поймут.
«СПИСОК ОБЪЕКТОВ. НАЧИНАЮ С ТЕХ, КОТОРЫЕ ПОМНЮ ТОЧНО».
И стал вспоминать.
Вспоминал он не так, как вспоминают обычно.
Он не пытался перебирать объекты по порядку — этого порядка не существовало, потому что за два года его перебрасывали с участка на участок без всякой системы.
Он вспоминал по дорогам.
Всякий объект был привязан к дороге, по которой он к нему приехал, и всякая дорога начиналась от места, где стояла машина.
Штайнер, его водитель с сорок первого года, возил его на одном и том же «кюбельвагене» и всегда останавливался одинаково: не у самого объекта, а метрах в двухстах, за укрытием.
Значит, надо вспомнить, где стояла машина.
Хальм закрыл глаза и стал вспоминать не мосты и не погреба, а обочины.
К третьему вечеру у него было двадцать объектов.
К седьмому — сорок один.
На девятый вечер к нему пришли.
Пришёл тот же майор, сел на табурет и минут пять читал написанное, не говоря ни слова.
— Хальм, вы это сами придумали? — не поверил он.
— Что именно, господин майор?
— Вот это, — майор постучал по листу. — Вы пишете тут: «привязка от места стоянки автомобиля». Я такого способа не встречал.
— Я тоже не встречал, — подтвердил Хальм. — Я его придумал в этой комнате.
Майор поглядел на него.
— Зачем?
— Затем, что иначе не вспомнить, — пояснил он.
Он показал на свои листы.
— Господин майор, у меня сто семнадцать объектов. Если я буду вспоминать по датам, я перепутаю. Если по областям — тоже. Я в этих областях бывал по два и по три раза.
— А по дорогам не перепутаете?
— Не перепутаю, — подтвердил Хальм. — Дорога одна. По ней я ехал один раз в одну сторону.
Майор дочитал последний лист и сложил стопку.
— Хальм, я должен вам сказать одну вещь.
— Слушаю, господин майор.
— Ваши сведения будут проверять, — предупредил он.
— Разумеется.
— И если хоть один объект не подтвердится…
Хальм не дал ему договорить — единственный раз за всё время.
— Господин майор, все объекты подтвердятся, — произнес он. — Кроме тех, которые уже вскрыты, и тех, которых я не помню.
Он поглядел на майора.
— Я не буду выдумывать. Мне это невыгодно.
Майор поднялся.
— Пишите дальше, — велел он.
Он дошёл до двери и обернулся.
— Хальм, а сколько всего вы помните?
Хальм подумал.
— Точно — около шестидесяти. Приблизительно — ещё сорок.
— А остальные?
И вот тут, прежде чем ответить, он задумался.
— А остальные семнадцать я не помню, — честно ответил Хальм. — И это, господин майор, единственное, что меня в моём положении беспокоит.
Третья книга будет заключительной. Если вам нравится, то еще разок попрошу и больше не буду. Подпишитесь, если не трудно. Это пара секунд. Еще пара, отписаться, если мои книги перестанут вам нравится.
Пролог
Вызов пришёл девятнадцатого января сорок седьмого года.
Не письмом и не по телефону — телефона в районном совете Осоавиахима не было вовсе, а бумагой через областной совет, с курьером.
Я её прочитал стоя.
«Тов. Ковалёву П. Н., инструктору Орловского районного совета.
Предлагается прибыть к 1 февраля с. г. в распоряжение инженерного управления для участия в работе группы по сбору сведений от военнопленных инженерных специальностей.
Срок командировки — до особого распоряжения.
Основание: запрос инженерного управления от 14.11.46 г.»
«До особого распоряжения» — эти три слова означали, что я не вернусь.
Я это понял сразу, потому что за три года выучил язык казённых бумаг лучше, чем хотел бы.
Ткаченко прочитал через моё плечо.
— Товарищ младший лейтенант, а как же группа?
— Примешь ты, больше некому.
— Это я-то приму? — он даже отступил.
— Ты и примешь, — подтвердил я. — Шестьдесят четыре человека, три поля и журнал. Ты это уже год ведёшь, только под моей фамилией.
Он молчал.
— Ткаченко, я тебе честно скажу, — произнес я. — Тебя не утвердят инструктором. Ты не офицер и без образования.
— Знаю я это.
— Значит, будешь работать без должности, покамест я не выбью.
Он подумал.
— А выбьете, товарищ младший лейтенант?
— Не знаю, — не стал я обманывать. — Постараюсь.
Он поглядел на мою бумагу.
— Товарищ младший лейтенант, а вы куда едете-то?
Вот на этот вопрос я не мог ответить.
Не потому, что не знал — я как раз знал, а потому, что сказать это вслух означало объяснить всё остальное: про хутор, про надпись углём, про три с половиной года и про две тетради, из которых одна была озаглавлена его именем.
— Работать с пленными, — отозвался я. — Собирать, где они чего поставили.
