— Это надолго вас?
— До особого распоряжения.
Ткаченко кивнул.
— Ага, — подытожил он. — Значит, насовсем.
***
Собирался я два дня.
Вещей за год в Орле у меня набралось немного: смена белья, бритва, три тетради, книжечка Верещака в клеёнке, журнал Ткаченко с тысячей восемьюстами сорока семью, справочник для поступающих, который дал мне Гольцман, и латунный напёрсток Гладышева.
И сто восемь листов моего дела, которые я так и не сжёг.
Вот с ними я провозился дольше всего.
Я их перечитал — весь вечер, лист за листом, — и прочитал про себя вещи, которых не знал.
Донесение сержанта Гурьева от двадцатого июля сорок третьего года: «…по существу заданных вопросов сообщаю, что кр-ц Ковалёв в работе аккуратен, спешки не допускает, чем вызывает недовольство отдельных бойцов…»
Объяснительная старшины Панкратова от девятого августа: «…откуда он это знает, мне неизвестно и я не спрашивал. Считаю, что человек, который умеет работать, имеет право не объяснять…»
Рапорт лейтенанта Бабичева от пятнадцатого июля: «…прошу представить к правительственной награде…»
И справка из елецкого горвоенкомата с приложенной характеристикой из школы.
«Мальчик тихий, старательный, но к учению малоспособен. Особенно слаб по арифметике».
Я сидел над этой строчкой дольше, чем над всеми остальными.
Потому что мальчик, которому она была написана, погиб четырнадцатого июня сорок третьего года под Понырями, во время получасового обстрела, и никто в мире, кроме меня, про это не знал.
А я три с половиной года жил его жизнью, писал письма его матери и сестре, получил за него медаль и звание, и на всех бумагах стояла его фамилия.
И вот теперь я держал в руках всё, что от него осталось: восемь строчек из школы и справку военкомата.
Я не сжёг их и в этот раз.
Я сложил эти сто восемь листов в клеёнку, перевязал шпагатом и убрал на самое дно вещмешка, под всё остальное.
***
Двадцать шестого я поехал прощаться с группой.
Не со всеми — шестьдесят четыре человека собрать было невозможно, — а с теми, кто работал постоянно: с Поляковой, Ерёменко, Никитой Фомичом и двумя подростками.
Собрались в том же холодном бараке, где я в январе сорок шестого провёл первое занятие и где через сорок минут спали трое.
Я объяснил, куда еду и почему.
Не всё — про Хальма я не сказал ни слова, но про то, что буду работать с пленными и собирать сведения об объектах.
Полякова выслушала и подняла руку, как на уроке.
— Пётр Никифорович, а можно вопрос неудобный?
— Спрашивайте, чего уж.
— Вы с ними разговаривать будете?
— Буду разговаривать.
— С теми самыми, кто это ставил?
Я поглядел на неё.
— С теми самыми.
В бараке стало тихо.
— И как же вы будете? — не выдержал Ерёменко.
— Не знаю, — ответил я честно. — Я про это третий день думаю и ответа не нашёл.
Никита Фомич завозился и застучал палками.
— А чего тут думать-то, — произнес он.
Все обернулись.
— Никита Фомич, а вы бы смогли? — не выдержала Полякова.
Он поглядел на меня.
— Я, сынок, шестьдесят второй год живу, — ответил он. — У меня в деревне Митрохина без ноги и мальчонка Пелагеин в земле.
Он помолчал.
— А ты меня спрашиваешь, смог бы я с ним разговаривать.
— Спрашиваю, Никита Фомич.
— Смог бы, — он тяжело вздохнул. — Ежели он мне скажет, где остальное лежит.
Он постучал палкой в пол.
— Я, сынок, с ним про мальчонку разговаривать не стал бы. Мне мальчонку не вернуть. А вот про то, где у него ещё чего припрятано, я с ним хоть год просижу.
Он поглядел на меня.
— И ты так делай. Не про то говори, чего было. А про то, чего лежит.
Я потом эту его фразу вспоминал каждый раз перед тем, как войти в ту комнату.
Все два года.
***
Выехал я двадцать восьмого января.
В Минск прибыл первого февраля, к вечеру, и в управлении меня принял человек, которого я не ждал совершенно.
Астахов.
Он к тому времени был уже полковником и год как служил тут, чего мне не писал ни разу.
— Ковалёв, садитесь.
— Здравия желаю, товарищ полковник.
— Тетради при вас?
Я поглядел на него.
— При мне, все три.
— Ну и хорошо, — кивнул он. — Они вам понадобятся.
Он придвинул ко мне папку.
— Читайте, — придвинул он папку. — Это он написал за ноябрь и декабрь.
Я развязал тесёмки.
Внутри лежало сто сорок с чем-то листов, исписанных мелким ровным почерком.
По-русски.
Печатными буквами, без единой помарки, с нумерацией и с чертежами на полях — аккуратными, выполненными от руки, с проставленными размерами.
Я перевернул первый лист.
«ОБЪЕКТ 1. Мост через реку [название по-немецки, транскрипция], Орловская область, район не помню точно. Сентябрь 1943.
Три заряда в опорах. Взрыватели химические, срок шесть месяцев. Заряды сняты мною лично в октябре 1943 по приказу.
Причина снятия: изменение планов командования.
Объект считаю безопасным».
Я поднял голову.
— Товарищ полковник, это тот самый мост, — выговорил я.
— Какой такой мост?
— Который я смотрел в феврале сорок шестого, — ответил я. — Под Орлом. Там были три гнезда, пустые, и третье вырублено грубее.
Астахов кивнул.
— Читайте дальше, — велел он.
Прежде чем читать, я задал Астахову вопрос, который держал в голове от самого Орла.
— Товарищ полковник, а как его взяли?
— В апреле сорок пятого, в Восточной Пруссии, — ответил он. — Обыкновенно: колонна отходила, попала под удар, он оказался в числе тех, кого собрали на дороге.
— И восемнадцать месяцев не выявляли?
— Не выявляли, — подтвердил Астахов. — Он записался унтер-офицером и работал на кирпичном.
Я поглядел на него.
— Товарищ полковник, а если бы его не опознали?
— Тогда бы он через год-два уехал домой по репатриации, — ответил Астахов. — И сто семнадцать объектов остались бы в земле навсегда.
Он придвинул мне папку.
— Вот вам и цена одного опознания.
— А кто опознал?
— Другой пленный, — он поглядел в бумаги. — Обер-фельдфебель из той же группы армий. Он Хальма видел дважды в сорок третьем и запомнил, потому что тот приезжал и всех строил.
Астахов усмехнулся.
— Обычная история. Человека выдало не то, что он делал, а то, что его не любили.
Я прочитал сто сорок листов за четыре часа.
К концу у меня дрожали руки.
Не от волнения — от того, что я держал в руках ответ на всё, что собирал три с половиной года: точные привязки, размеры, сроки, схемы креплений, объяснения, зачем каждый заряд поставлен именно там.
И на восемьдесят первом листе я нашёл хутор.
«ОБЪЕКТ 44. Хутор без названия, Орловская область, дорога через населённый пункт. Март 1943.
Погреб кирпичный под полотном дороги, длина 15 шагов. Заряд основной — весь объём погреба. Механизм нажимной, расчёт на осевую нагрузку свыше 2 тонн.
По обочинам 16 зарядов противопехотных, из них 9 на растяжках. Каждый четвёртый поставлен зеркально.
Отдельно: 1 заряд между двумя телами русских сапёров, погибших ранее. Расчёт на группу выноса.
Объект вскрыт русскими в июне 1943. Считаю потерянным».
Я поглядел на эту страницу.
«Считаю потерянным».
Ни слова о том, что он потратил на этот хутор девять дней. Ни слова про семерых погибших. Ни слова про надпись углём на своде.
Просто инженерный отчёт по объекту, который не сработал.
— Товарищ полковник.
— Слушаю.
— Он про надписи не пишет.
— Не пишет ни строчки, — подтвердил Астахов. — Ни про одну. Я специально проверял.
— А почему не пишет?
Он поглядел на меня.
— А вот это, Ковалёв, вы у него сами и спросите.
Он забрал папку.
— Завтра в девять вас отвезут в лагерь, — распорядился он. — Вы будете работать с ним ежедневно, кроме воскресений, по четыре часа.
— В каком качестве, товарищ полковник? — уточнил я.
— Официально — консультант группы, — ответил Астахов. — А по существу — вы единственный человек в управлении, который понимает, о чём он пишет.
Он застегнул папку и поглядел на меня поверх неё.
— И вот вам последнее, Ковалёв, а дальше решайте сами.
— Слушаю вас.
— Он не знает, кто к нему придёт, — обронил Астахов. — Ему сказали только, что будет специалист.
Он помолчал.
— Так что у вас есть выбор. Вы можете назваться консультантом управления и работать с ним три года, и он никогда не узнает.
— А какой второй вариант?
— А второй вы уже выбрали, — ответил он. — Я по вашему лицу вижу.
***
Ночевал я в общежитии управления, в комнате на четверых, и не спал ни минуты.
Лежал, глядел в потолок и в сотый раз прокручивал то, что собирался сказать.
За три с половиной года у меня накопилось к этому человеку столько вопросов, что я их однажды выписал в тетрадь и сбился на сороковом.
Зачем надписи. Почему каждая четвёртая зеркально. Как он выбирал места. Считал ли он людей. Знает ли, сколько погибло. Помнит ли хутор. Помнит ли Орёл.
И один вопрос, который я в тетрадь не записал, потому что стыдился.
Помнит ли он вообще, что у него был противник.
Потому что за три с половиной года я про него думал каждый день, а он про меня, скорее всего, не думал ни разу.
Он оставил три надписи не мне.
Он оставил их в пустоту — так, как человек пишет на стене, зная, что кто-нибудь когда-нибудь прочтёт, и не зная, кто именно и через сколько лет.
И то, что прочёл именно я, было чистой случайностью.
В четвёртом часу я встал и вышел на улицу.
Стояла ясная морозная ночь, над Минском висели звёзды, и город лежал разбитый — не так, как Орёл, а хуже: Минск разрушили почти целиком, и в сорок седьмом году он ещё стоял в руинах, среди которых жили люди.
Я стоял на крыльце и глядел на эти руины.
И думал не про Хальма.
Я думал про то, что где-то под этими развалинами, в подвалах, в котельных, в трубах и в дымоходах, лежит то, чего мы не нашли.
И что человек, который может сказать, где именно, сидит в двадцати километрах отсюда, в комнате при канцелярии лагеря номер сто шестьдесят восемь, и пишет по-русски печатными буквами.
***
Утром за мной пришла машина.
Полуторка с брезентовым верхом, водитель молодой, лет двадцати, и всю дорогу он молчал, а на середине вдруг спросил:
— Товарищ младший лейтенант, а вы к немцам едете?
— К ним самым.
— А правда, что они там сами всё рассказывают?
— Правда, рассказывают.
Он покрутил головой.
— Дык чего им рассказывать-то? Их за это не помилуют.
Я поглядел на него.
— А вы бы на его месте молчали?
Он подумал.
— Дык я не знаю, — ответил он. — Я, товарищ младший лейтенант, войну не застал. Меня в сорок пятом призвали, в мае. Я как раз до эшелона доехал, а тут и кончилось.
Он поглядел на дорогу.
— Мне теперь всё время неловко, — прибавил он. — Все воевали, а я нет.
Мы проехали километра три молча.
— А сколько вам лет? — окликнул я водителя.
— Двадцать мне.
— Значит, в сорок первом было четырнадцать.
— Четырнадцать и было.
— И вы тут были, в оккупации?
Он помолчал.
— Был, а куда деваться.
— Три года?
— Три года и месяц.
Он переключил передачу.
— У меня отца в сорок втором свезли, — произнес он. — И мы с матерью три года.
Я поглядел на этого парня, которому было неловко, что он не воевал.
— Слушайте сюда, — произнес я. — Тот, к кому мы едем, три года ставил мины по деревням. Ставил так, чтоб они срабатывали через полгода, когда наши уйдут вперёд.
Он повернул голову.
— Зачем?
— Затем, чтоб на них подорвались те, кто вернётся домой.
Он молчал.
— Вот вы и были тем, кто вернётся, — договорил я. — И мать ваша. Так что считай, что воевали. Просто вам про это никто не сказал.
Он ничего не ответил.
А на въезде в лагерь, когда мы уже стояли у ворот и ждали, покамест поднимут шлагбаум, он вдруг обронил:
— Товарищ младший лейтенант.
— Что?
— Вы у него спросите одну вещь.
Я поглядел на него.
— Спрашивайте.
— Спросите, — выговорил он, глядя перед собой. — Он про нас думал вообще? Про тех, кто вернётся.
Шлагбаум поднялся, и полуторка тронулась.
Я записал этот вопрос в тетрадь и задал его Хальму через полтора года.
Ответ его я приведу в своё время.
Скажу только, что за все два года работы с ним это был единственный раз, когда он попросил меня повторить вопрос дважды.
Глава 1
Лагерь номер сто шестьдесят восемь стоял в двенадцати километрах от Минска, на месте бывшего торфоразработочного посёлка, и первое, что я про него понял, — он был построен аккуратно.
Не хорошо. Аккуратно.
Ряды бараков стояли по линейке, дорожки между ними были отсыпаны шлаком, у каждого барака торчала жердь с номером, и номера были выведены одной рукой, одним трафаретом, белым по чёрному. За полтора года пленные вылизали эту территорию так, как не вылизывали ни один гарнизон, где мне приходилось стоять.
Люди, которые всю жизнь всё делали по норме, и в плену продолжали делать по норме.
Меня довели до канцелярии, проверили предписание два раза — на воротах и на крыльце, — и дежурный лейтенант с нашивкой конвойных войск повёл меня по коридору.
— Товарищ младший лейтенант, инструкцию вам зачитывать?
— Зачитайте, если положено, — отозвался я.
Он остановился у двери.
