– С ней, – ответила за меня Лиза из кресла у окна. – Так и передайте. Невеста барона будет непременно.
Нарочный поклонился ей отдельно, низко, и только потом Грач увёл его обратно к воротам.
Сенька, всё это время стоявший в тени у двери, проводил его взглядом и шагнул к свету.
– Барин, мне вчера мальчишки с волгинского тракта сказывали, – сказал он. – У Озёровых охрану втрое против прежнего нагнали. Чужие все, нездешние.
Аркадий достал из кармана выжженную брошь сестры и сжал её в кулаке так, что побелели костяшки.
– Что ж, – сказал я и посмотрел на Аркадия с Виктором. – Приглашение мы приняли, план у нас есть. Пора собираться на свадьбу.
Глава 2
К полуночи метель улеглась, и в ельнике стало так тихо, что снег скрипел под нашими сапогами на всю округу.
Выбора Лизе я в этот раз не оставил. Выслушала она меня молча, у камина, потом встала и ушла к себе, ни разу не обернувшись, и браслет у меня на запястье до сих пор ныл тупо и обиженно.
Аркадий шёл за мной след в след и всё время оглядывался на тёмные стволы по сторонам тропы.
– Не нравится мне это место, – наконец сказал он.
– Чем же? – невинно поинтересовался я.
– Лес здесь другой. – Аркадий поёжился под шубой. – Будто следит за мной.
– Вы даже не представляете, Аркадий Николаевич, насколько близки к правде.
Мы подходили к участку, который я когда-то выделил Ярине в своём лесу. Выгнать её отсюда казённые люди так и не смогли, хотя пробовали. Ярина просто выпускала на них своих древесных фамильяров огрызаться, и война здесь шла совсем иного толка, чем у ключа.
Между стволами впереди замелькали невысокие корявые тени. Они шли друг за другом цепочкой, и у каждой на спине покачивалась плетёная корзина.
– Если она здесь живёт одна, – Аркадий остановился, – то отчего их тут несколько?
– Это не люди, – ответил я. – Присмотритесь к ногам.
Аркадий присмотрелся к ним повнимательнее и невольно попятился по тропе. Ноги у носильщиков были из узловатых корней, и шагали они по насту, не проваливаясь.
Дверь избы на краю поляны распахнулась, и на крыльцо вышел Вениамин с двумя корзинами в руках. За ним следом выбрались ещё трое фамильяров, нагруженные узлами.
Увидев меня, Вениамин замер на ступеньке.
– Что здесь происходит? – спросил я у своего лекаря, которому в этот час полагалось спать после смены.
– Ярина попросила помочь с переездом в новую чащу, – Вениамин покраснел до самых ушей. – Я в свободное от смены время, барон.
– Свободного времени у тебя, помнится, нет.
– Я его нашёл… С разрешения Павла Демьяновича.
– А где сама хозяйка?
– Сбежала, наверное, – хмыкнул Аркадий у меня за плечом. – Я бы на её месте так и сделал, чем жить посреди чужой войны.
– Хорошо, что мне вами никогда не стать, – раздался позади нас девичий голос.
От неожиданности Аркадий подпрыгнул на месте и резко обернулся.
Подошла Ярина не сразу, значит, кто-то из фамильяров успел доложить ей о гостях. Она стояла на тропе босая, в шубе из живых листьев, и смотрела на Аркадия с откровенной насмешкой.
– Сбежала, говорите? – Ярина прошла мимо Аркадия к крыльцу, даже не взглянув на него. – Ко мне казённые люди дважды приходили с бумагой. Первых мои малыши до самой речки гнали, вторых мы напугали до заикания. Это я сбежала?
– Я не хотел вас обидеть, сударыня, – выговорил Аркадий.
– А вышло, что обидели. – Ярина обернулась ко мне. – Зачем пожаловали, Дубровский?
– Есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться.
– Раз я не смогу отказаться, – Ярина прищурилась, – его явно составлял Сухомлин.
– Угадала, – улыбнулся я. – Итак, тебе предоставляется возможность отправиться на свадьбу сестры Аркадия Николаевича.
Я выдержал паузу, и Вениамин на крыльце перестал дышать.
– И надеть своё лучшее древесное платье.
Ярина от неожиданности выпучила на меня глаза. Её наряды из листвы были у нас больной темой.
– И ты даже не будешь ворчать, что надо поприличнее?
– Даже не буду. – Я кивнул на ельник за её спиной. – Также тебе представится возможность поучаствовать в обезвреживании аномальных тварей.
– Звучит весело, – Ярина улыбнулась во весь рот. – Только я всё ещё не понимаю, в чём подвох.
– Подвох в том, что ехать тебе придётся под личиной Лизы, – сказал я уже без улыбки. – Шатунов особо просил быть с невестой. Я обещал, что приеду с ней. Только Лизу я туда не повезу.
– Отчего же?
– Магия у неё лекарская, а не боевая. А на этой свадьбе хотят убрать меня, и её вместе со мной. Так что мы с тобой будем на этом празднике на особом счету.
Ярина помолчала, разглядывая меня из-под растрёпанной чёлки.
– То есть невестой ты меня всё-таки берёшь, Дубровский, – протянула она. – Только чужой.
– Берут на войну. Невестой ты едешь понарошку.
– Понарошку, – повторила Ярина и отвернулась к избе. – Лизе твоей это понравилось?
– Нет.
– Вот и хорошо. – Она снова повернулась ко мне, и прежняя ухмылка вернулась на место. – Хоть что-то в этой затее мне нравится.
Вениамин уронил корзину, и из неё по снегу покатились мешочки с семенами. Двое фамильяров тут же кинулись их подбирать.
– Поняла я, – сказала Ярина уже серьёзно. – Это не свадьба, а ловушка.
– Причём для половины губернии.
– Так отчего ты им всем не отпишешь? Скажи, чтобы сидели дома, дураки, и всё.
– Кто в правду поверит? Это раз.
– Пусть тогда Аркадий отпишется. Родня невесты всё-таки.
– Про Аркадия забудь, его письмам в губернии сейчас никто не верит, Шатунов нараспускал слухов. Отпишусь я сам. Напишу, что в моих землях ходит особая болезнь, пришла из аномалии. Лучше дома оставаться.
– Вот это звучит куда правдоподобнее всего, что ты рассказывал до этого, – кивнула Ярина. – Когда выезжаем? Мне нужно подготовить свою армию.
Фамильяры у неё за спиной разом поставили корзины на снег и выпрямились. Быстро же они переучивались из носильщиков в армию.
– На рассвете, – сказал я. – Приедем пораньше, чтобы успеть подготовиться.
– Я поеду с вами, – Вениамин сбежал с крыльца, увязая в сугробе. – Барон, я ведь пригожусь! Перевязки, пульс…
– Ты остаёшься, – сказала Ярина раньше, чем я успел открыть рот. – Кто-то должен дотащить мои корзины до новой чащи.
– Но…
– Корзины, Вениамин.
Вениамин опустил голову и побрёл обратно к крыльцу. Ярина смотрела ему вслед, пока он не скрылся в избе, и насмешки в её лице не осталось ни капли.
***
До рассвета я успел написать девять писем соседям, приглашённым на свадьбу. Писал я в каждом одно и то же: в моих землях объявилась особая болезнь, пришла из аномалии и отправилась к землям Озёрова, и всякому, кто дорожит здоровьем, лучше переждать дома. Отправил я их с егерями Грача ещё затемно.
Остальные письма за меня должна была написать Лиза, доступ в кабинет у неё был. Одна из печатей тоже. Будет писать от имени лекаря Дубровского с предупреждением, что тоже весомо.
Выехали мы на рассвете, в точности по уговору. Архип правил санями, а мы втроём сидели под медвежьей полостью, и от наших дыханий стёкла в оконцах кибитки затягивало инеем.
Личину Ярина надела ещё во дворе, при всех. Артефакт этот я заказал у Кондратия Фомича, графского мастера. Он умел настраиваться на любую личину, но действовал не более трёх дней. Небольшой кулон из светлого дерева сидел у неё на шее.
Лицо у неё сделалось Лизиным, вплоть до привычки поджимать губы. Только глаза остались Ярины, зелёные и насмешливые, и я надеялся, что Шатунов в них заглядывать не станет.
Сенька ехал с нами по-своему, в тени под задком саней. За всю дорогу он ни разу не подал голоса, а снаружи его не заметил бы и Грач.
Армия Ярины шла лесами вдоль тракта, незримой поступью. Я чувствовал её шаги через землю, и шли фамильяры по своим лесным тропам быстрее наших лошадей.
Какое-то время ехали молча, и только полозья шуршали по накатанному тракту.
– Вам с Лизой лучше предстать перед ликом Ладены весной, – вдруг сказала Ярина, глядя в оконце. – Когда природа оживает.
– В этом есть какой-то символизм?
– Говорят, зимой Ладена становится сонной. Так же, как и всё вокруг.
У поверья была своя логика, и я кивнул. Тогда отчего Шатунов венчается зимой, перед сонной богиней? Выходило, что благодать Ладены ему не нужна, ему нужен сам обряд, сама клятва и кровь.
Ярина помялась, теребя край полости, и я понял, что о богине она заговорила не просто так.
– Есть ещё кое-что, что ты должен знать, Дубровский, – сказала она тише. – До того, как мы туда приедем.
– Говори.
– Когда я пришла в твой лес, моя роща была мертва уже много лет. Что земли эти можно вернуть, я тогда в это не верила. – Ярина смотрела в оконце, не на меня. – Вместе с горстью земли я принесла с собой ещё кое-что. Наследие, которое мой род хранил веками.
– Растение?
– Угу. Я посадила его на твоей земле в первую же неделю. – Она сжала край полости в кулаке. – Не посади я его тогда, оно бы просто умерло у меня в мешке.
Аркадий отвернулся к другому оконцу, чтобы не мешать.
– Почему говоришь мне об этом только сейчас?
– Потому что едем мы не на свадьбу. – Ярина наконец посмотрела на меня. – Если со мной что-нибудь случится, имей в виду: сорвать его сможет только женщина.
– Только женщина? Почему?
– Растения так выбирают, – просто ответила она. – Мужчин оно испепеляет.
– А деревья вокруг не трогает?
– Нет. Это же растения, растения всегда друг за друга.
– Значит, это растение можно было использовать и как оружие.
– Ну, в таком случае тебе придётся вырастить его огромным, – хмыкнула она.
Сани дёрнулись и остановились, и Архип с облучка крикнул, что приехали.
***
Поместье Озёровых оказалось огромным даже по губернским меркам. Главный дом в три этажа с флигелями по обе стороны тянулся вдоль парка на добрую сотню саженей, и окна его горели даже днём.
У крыльца стояли сани с гербами, и слуги в чужих ливреях сновали между ними с сундуками. Гостей Шатунов звал всю губернию, и половина её, судя по гербам, уже съехалась. А раньше я отписать им не мог, письмо пришло только за два дня до свадьбы.
Нескольких знакомых гербов я там всё же недосчитался. Яроловых и Куликовских у крыльца не было, хотя им я писал ночью первым. Значит, хотя бы часть губернии моим письмам поверила и осталась дома.
У парадной лестницы стояла охрана, и я насчитал восемь человек, хотя прежде у Озёровых хватало двоих по словам Аркадия. Лица у всех были незнакомые, нездешние, и Аркадий рядом со мной стиснул зубы.
Шатунов сам спустился нам навстречу и раскинул руки, по-приятельски, с широкой улыбкой.
– Барон! – воскликнул он. – Давно не виделись! Как доехали?
– Благодарю, Игорь Станиславович. Дорога была спокойная.
Перчатки он не снимал даже на крыльце, и пожатие его оказалось сухим и крепким. Я помнил, как у него когда-то чернели руки от осквернённой печати, и перчатки эти взял себе на заметку.
Шатунов вёл себя с нами на удивление приветливо и вежливо, несмотря на всё, что между нами было. Ведь именно из-за меня он попал в пристанище для душевно больных. Ему повезло, что именно потом я узнал о его причастности к смерти отца моего предшественника...
На этот раз так просто он не отделается.
– Аркадий Николаевич! – Шатунов повернулся к Аркадию и сжал ему локоть. – Сестрица ваша так скучает. Непременно будет рада видеть брата.
– Где она сейчас? – спросил Аркадий, и в голосе его прозвучала такая претензия, что двое охранников у лестницы обернулись.
– Как где? – весело отозвался Шатунов. – Готовится к свадьбе, разумеется! Столько приготовлений к обряду, вы не представляете. Юлия выбрала самый сложный ритуал из всех. Я-то думал, в наше время все предпочитают обряд попроще, а она решила вспомнить старые традиции.
– Какие именно? – спросил я.
– О, о многих тонкостях я сам впервые услышал! – Шатунов даже руками всплеснул. – Свечи из воска с родовой пасеки, клятва на камне предков… Думаю, вам понравится, барон. Это будет настоящее зрелище.
– Я хочу видеть сестру, – повторил Аркадий. – Сейчас.
– Сейчас не выйдет, – Шатунов покачал головой с искренним сожалением. – Тогда весь сюрприз будет испорчен. Невесту до обряда не показывают, Аркадий Николаевич, вы ведь знаете.
Аркадий шагнул к нему, и я положил руку ему на плечо.
– Не стоит, – сказал я. – Испортим сюрприз, сестра ваша расстроится. Мы ведь уже здесь.
Под моей ладонью плечо Аркадия закаменело, потом медленно опустилось.
– В самом деле, – выговорил он. – Мы уже здесь.
Шатунов повернулся к Ярине и склонился над её рукой.
– Елизавета Павловна, – сказал он. – Рад наконец познакомиться.
Руку её он поцеловал и задержал пальцы Ярины в своих чуть дольше, чем требовала вежливость.
– А где же ваша знаменитая сирень? Говорят, вся столица о ней наслышана.
Ярина улыбнулась ему Лизиной улыбкой и коснулась волос свободной рукой. В причёске у неё прямо на глазах у Шатунова набухли почки, и через миг среди прядей качнулась живая лиловая гроздь.
– Берегу для особых случаев, Игорь Станиславович, – сказала она.
Шатунов наконец отпустил её руку и выпрямился. Улыбка у него осталась на месте, только глаза сделались внимательными.
– Прелестно, – сказал он. – Просто прелестно.
Потом он повернулся ко мне и понизил голос, доверительно, по-приятельски.
– Слыхал я, барон, у вас в лесу казённые люди плутают. По трое суток под одной сосной ночуют.
– Лес у меня старый, Игорь Станиславович. Чужих не любит.
– Не боитесь, что и вы однажды в нём заблудитесь?
– Свой лес не путает, – ответил я. – Он бережёт.
– Бережёт, – повторил Шатунов и улыбнулся ещё шире. – Ну, здесь, у нас, вам беречься не от кого. Прошу в дом, господа. Вам приготовлены покои.
Слуги провели нас на второй этаж, длинным коридором с портретами в тяжёлых рамах. Покои оказались одни на троих: гостиная с камином и две спальни по бокам.
Аркадий дождался, пока за слугами закроется дверь, и обвёл гостиную тяжёлым взглядом.
– Нас поселили вместе, – сказал он вполголоса. – Всех троих. Он хочет держать нас на виду?
– Верно мыслите, – кивнул я.
Ярина прошлась по гостиной, ведя пальцами по стенам и по карнизу над портьерой. У карниза она задержалась, поднялась на цыпочки и показала мне глазами наверх.
В резьбе карниза среди деревянных листьев сидело деревянное ухо величиной с напёрсток, вырезанное так искусно, что от листа его было не отличить.
Трость Гладышева в столице слышала всего на пять шагов. Это ухо, судя по размеру, слышало всю гостиную.
Я кивнул Ярине, и она отошла к окну и встала там, глядя во двор, где охранники в чужих шинелях сменяли друг друга у ворот.
Разделять нас по разным комнатам Шатунов явно не хотел. Иначе Аркадия поселили бы в его прежней комнате, где тот прожил двадцать лет и знал каждую половицу.
Аркадий постоял посреди гостиной, а потом заговорил громко, почти рыча, и пошёл вдоль стены, трогая резные панели между делом.
– Надо пробраться к Юлии, барон. И выкрасть её отсюда, пока не поздно.
– Тише, Аркадий Николаевич.
– Не буду я тише! Предлагаю ночью, когда все уснут. Мы уже убедились, что он не хочет даже показать её нам. Значит, ей здесь плохо!
Ярина у окна обернулась и с интересом смотрела, как пальцы Аркадия скользят по завиткам на панелях.
– Подождите, – сказал я тоже громко. – А если мы ошибаемся? Если она и правда согласна?
– Не может она быть согласна, барон! Мы это уже обсуждали. Мы приехали сюда с единственной целью, вызволить мою сестру. Вы обещали помочь!
– Обещал, – ответил я, глядя, как его пальцы остановились на одном из завитков. – Только ночью, Аркадий Николаевич. Не раньше.
Под пальцами у Аркадия что-то тихо щёлкнуло, и резная панель на ладонь ушла в стену. Я тем временем нврочито громко снял верхнюю одежду.
– Отец показал мне этот ход, когда мне было восемь, – шепнул он, уже без всякого рыка. Еле слышно. – Сказал, что про него знают двое, я и он. Таких ходов в доме много.
Весь наш громкий разговор предназначался для чужих ушей. Пусть Шатунов думает, что ночью мы пойдём к невесте, и стягивает к её покоям всю свою охрану.
Сами мы уходили сейчас, пока весь дом занят гостями и сундуками.
– Если спросят, – сказал я Ярине на ухо, – барону и Аркадию Николаевичу нездоровится с дороги. Лежат.
– Плохо выглядите, дорогой, – кивнула Ярина Лизиным голосом. – Вам бы полежать с дороги.
– Согласен, что-то и правда душно тут, – нарочито громко ответил я.
Тень под портьерой у двери шевельнулась и вытянулась к панели в стене, и Сенька первым ушёл в темноту хода.
Ход оказался узким, в нём едва помещался один человек, и пахло в нём пылью и старым деревом. Аркадий шёл впереди со свечой, а я замыкал. Сенька скользил между нами по стенам, тенью.
Дорогу Аркадий знал, шёл не глядя под ноги и на развилках сворачивал не раздумывая.
– Я тут мальчишкой прятался от гувернёра, – шепнул он через плечо. – Отец как-то нашёл меня здесь спящим и даже не выпорол. Сказал только, что хозяин должен знать свой дом лучше слуг.
Спускались мы долго, дважды по крутым лестницам, и под конец я перестал понимать, на каком мы уровне. Стены сменились с деревянных на каменные, и камень этот был холодный и сухой.
– Скоро, – обернулся ко мне Аркадий. – Это второй вход. Отец ходил им, когда не хотел, чтобы его видели слуги.
За последним поворотом ход упёрся в фальшивую стенку, и сквозь щель в ней пробивался свет фонаря. За стенкой тянулся подвальный коридор, и у низкой двери в его конце сидели на скамье двое охранников и вполголоса играли в кости.
Стражу Шатунов выставил даже здесь, в подвале. Тайного хода за стенкой же он знать не мог.
Аркадий бесшумно отодвинул стенку, и я положил ладонь на старую деревянную подпорку у выхода. Дерево в ней давно умерло, но где-то в его волокнах ещё держалась память о живой ветке. Я позвал её, и тонкий сухой отросток отделился от подпорки и сам обвился вокруг моей ладони.
На отростке набухли почки, а за ними из коры полезли шипы, длинные и острые. На кончике каждого шипа выступила капля сонного сока, лес когда-то научил меня и этому. Лес не любит смертей.
Я махнул рукой, и шипы ушли в полумрак двумя короткими россыпями. Охранники разом вскинулись, схватились за шеи и через вдох уже спали, привалившись друг к другу на скамье. Они даже нас заметить не успели.
Кости рассыпались по каменному полу, и один из охранников громко захрапел.
– Быстро вы, – удивился Аркадий.
– Жизнь научила не церемониться, – ответил я и стряхнул ветку с ладони.
***
Аркадий провёл ладонью над замком низкой потайной двери, потом достал перочинный нож и надрезал палец. Капля крови упала на камень у порога, и дверь подалась без единого скрипа.
Об этой двери Шатунов не знал, и открывалась она иначе.
За дверью начиналась сокровищница, и такого я ещё не видел ни в одной жизни.
Стены здесь были из слюды, или из чего-то очень на неё похожего. Тонкие полупрозрачные пласты лежали друг на друге, и свеча Аркадия отражалась в них сотнями тёплых огоньков, уходивших куда-то вглубь камня.
Слюда эта была тёплой на ощупь и чуть подрагивала под ладонью, и я невольно убрал руку.
Длинный зал уходил вдаль, и по обе его стороны тянулись двери, все разные, деревянные и кованые, и на каждой темнел знак рода Озёровых.
Сенька выскользнул из тени рядом со мной и присвистнул беззвучно, одними губами.
– Барин, тут добра на три губернии, – шепнул он.
– Не трогай ничего, – ответил я. – Здесь каждая дверь кусается.
– Да я и не думал, барин, – обиделся Сенька и на всякий случай спрятал руки за спину.
Аркадий остановился у одной из дверей, низкой и дубовой, и провёл по ней пальцами.
– Здесь отцовские охотничьи трофеи, – сказал он тихо. – А за той дедовы письма. Юлия рассказывала, она бывала здесь с ним.
– А вы?
– А я ни разу. – Аркадий убрал руку. – Отец говорил, что всему своё время.
Дальше он шёл вдоль дверей, не глядя по сторонам, и остановился у последней, в самом конце зала. Дверь эта была из того же полупрозрачного камня, что и стены, и за ней угадывалась тёмная громада.
– За этой, – сказал Аркадий. – Только, как я вам и говорил, барон, пути назад не будет.
– Я обещал помочь, – кивнул я.
Аркадий снова полоснул по пальцу и приложил окровавленную ладонь к двери. Слюда под его рукой потемнела, налилась изнутри красным и разошлась в стороны двумя пластами.
За дверью в полумраке стоял каменный страж.
Это был волк, огромный, ростом выше любого из нас вдвое, и голов у него было три. Даже неподвижный и серый, он припал на передние лапы для прыжка, и все три пасти были приоткрыты.
На пороге Аркадий остановился и долго смотрел на трёхглавого зверя.
– Чтобы его пробудить, мне нужно стать главой рода, – сказал он глухо. – Он признаёт только главу. А я… я ещё не готов.
– Отчего же?
– Оттого что отец принял род от деда по обряду, при всей родне. – Аркадий сжал кулаки. – А мне придётся стать им в подвале собственного дома, пока наверху враг выдаёт мою сестру замуж. Это неправильно, барон. Так не становятся главой.
Я шагнул к нему и положил руку ему на плечо. И понял, что на самом деле он переживал, что сил для ритуала не хватит.
– Готовы, – сказал я. – Так становятся, Аркадий Николаевич. Иначе не бывает.
Аркадий постоял ещё немного, глядя на каменные морды. Плечо под моей ладонью мелко и часто дрожало.
