— На пятерых полезем, и нас порешат, да и Якубу этому не поможем, мы с тобой и сами пока… калечные, — вздохнул Фомич, проследив за моим взглядом.
Спорить не стал, прав Бирюков. Сперва передохнуть, собраться, посмотреть, как Якуб оклемается. Где остановятся подводы, мы не знали, а прям сейчас бежать вслед смысла большого нет. Это будет примерно то же самое, что стройными рядами на пулеметы маршировать.
Ехать Фомич собирался к Рудникам: по последним данным там был полк Денисова 7-го. Может, узнаем, там он или куда передислоцировался, но проверять придется издали и осторожно.
Якуб как мог объяснил, где пройти: меж полей, потом развилка у опушки, дальше дорога на Рудники. По моей просьбе все это еще раз повторил. Кондрат кивнул: мол, вроде все так. До Рудников с обходами таким путем насчитал верст двадцать пять — тридцать.
Еще часа два лежали, чутка подкрепились из скудных запасов: к остаткам нашей еды прибавились французские хлеб и сыр. Дремали по очереди, костра не разводили. Я окликал Якуба, тот отвечал связно, его не рвало, но на головную боль жаловался всякий раз.
Перед сборами подложил Якубу травы, забрал куртку, которой его укрывал. Расправляя ткань под перевязью Фомича, спросил, давно ли у него эта куртка.
— Чекмень-то? Дык до льготы ешо, когда в полку служил. Ворот теперь другой уже велят справить. За ними не угонишься, чуть ли не кажный год меняют? — Он ткнул пальцем вверх. — Мы-то сами, за свой кошт шьем, не гвардия, чай. Сукно в полку выдадут, поглядеть дадут, как делать надо — и тому рады, а там кто во что горазд.
Темно-синее сукно выцвело, у скошенного спереди воротника и обшлагов шла красная выпушка. Левый рукав разодран, в крови. Синие шаровары с красными лампасами по бокам уходили в разношенные сапоги.
Мой темно-синий чекмень поновее был и имел немного другой крой. Еще на мне сухая сменная полотняная рубаха и темные широкие перепачканные штаны. Я поправил шерстяные носки — чесанки, как назвал их Фомич, — и натянул сапоги.
Фомич надел черную смушковую шапку с красным суконным донцем. У меня была похожая, только мех чутка посветлее; свою одел, чтобы не давила на затылок. Эти походные, а во вьюках Машки имеются еще и парадные с красным шлыком.
Мы проверили все оружие. Кондратий обо всем рассказывал, понимая, что со мной приключилось. У нас были две наши сабли, два боевых ножа; два трофейных ружья, две патронные сумы, штыки и палаш. Пистоль Фомича после купания пока отложили: им ещё предстояло заняться. Я дважды махнул саблей. Клинок оттягивал руку, уверенного движения не получилось. Но чувствовалось, что рука к сабле привычна, надо только восстанавливать мышечную память. Надеюсь, будет так же, как и с верховой ездой.
— Не маши попусту, Даня. Силы береги.
Первое ружье Фомич проверил, заряда не трогали. Второе я зарядил с его подсказками. Всего у нас осталось тридцать шесть сухих патронов в двух сумах, по заряду в стволах. И еще сырые лежали отдельно.
— Может, стрельнуть разок, вспомнить хоть?
— Успеется, не то еще французов накличешь.
Подсохшее белье снял с веток, свернул отдельно от чистых вещей. Котелок, две фляги, припасы нехитрые и полотно убрал во вьюки на Машке. Якубу оставил немного хлеба и приготовленную деревяшку-костыль, дал вдоволь воды напиться.
— Полежи хоть полдня, не торопись теперь уж. Как голова шуметь перестанет, с палкой этой ковыляй потихоньку на свой хутор, больную ногу подогни, старайся не приступать.
Оставлять его одного не хотелось, но какие у нас варианты? И к тому же хутор его совсем рядом, он местный, не пропадет.
Сел на Баловня, взял повод Машки. Фомич устроился на Звездочке и повел обоих драгунских меринов. Гнедой шел смирно, серого дядька держал подальше от кобылы.
— Данила, смотри в оба. Ежели поворот углядел, махни мне, будем останавливаться и проверять от греха подальше.
Мы тронулись шагом, оставив Якуба в нашей лежке.
На поворотах Машка норовила отстать. Когда она обошла справа, повод зацепился за куст; пришлось осадить своего коня и расцепляться. Фомич переждал, потом пропустил меня вперед, сам замер прислушиваться.
Версты через две-три донеслись голоса и стук. Я остановился, не выезжая из-за поворота. Кондрат показал в сторону. Мы тихо увели коней в кусты и привязали каждого отдельно. До голосов оставалось с сотню метров. Дальше в ту сторону пошли пешком.
На поляне у заросшего спуска к воде стояли знакомые подводы. Те же мешки с припасами, сено. Одна лошадь пила из бадейки, другая щипала траву. Хорошо устроились, сволочи.
Пересчитал солдат. Пятеро, как и раньше. Один что-то сказал, взял ружье и ушел дальше по ответвлению колеи. Мы дождались, пока он скрылся, но далеко ли и надолго ли — было неизвестно.
Матеуша привязали к дереву у передней подводы. Возле него сидели женщины. Анна попыталась встать, но солдат толчком усадил ее обратно на пятую точку. Его я узнал: Якуба в голову пинал именно этот ублюдок.
Другой отошел к лесу, чуть скрылся за кустами, прислонил ружье к стволу и, видать, стал расстегивать штаны. Возле Матеуша остались двое, у одного ружье в руках. Еще два ружья торчали с борта передней подводы.
Тот, что бил Якуба, рывком поднял Анну, полез к завязкам на груди. Она отмахнулась, пытаясь ударить его по руке, закричала:
— Тату!
Матеуш дернулся в веревке. Француз с ружьем приложил его прикладом, несильно, скорее показывая, что будет, если не угомонится; его сосед засмеялся:
— Jean, fais vite! Après, c'est mon tour! (Жан, поторопись! После тебя мой черёд!)
— Они ее сейчас… — шепнул я.
Фомич уже смотрел на того, кто отошел справлять нужду.
— Всех разом не осилим. А так, по одному, попробовать можно. Вон с того и начнем. Я за тобой.
Оставили ружья за орешником. Стрелки из нас пока аховые: один однорукий, а второй никогда из такой фузеи и не стрелял. Да и пробираться по кустам с длинным стволом несподручно. Фомичу свободная рука пригодится для сабли. Если придется отступать, сюда и вернемся, можно будет попробовать пальнуть по погоне.
Я вытащил свой боевой нож. Прямой клинок, шириной примерно, как у сабли, тёмная деревянная рукоять, крепко сидит в ладони. Нож взял в правую руку, саблю пока оставил в ножнах.
— С ножом мне сейчас сподручнее, Фомич. С саблей пока не очень дружу, — ответил я на вопросительный взгляд дядьки.
Еще со службы в Чечне привык следить, успевает ли за мной напарник. Так и тут краем глаза поглядывал на Фомича: он был рядом, сабля в правой руке. Тут чутка качнуло, голову повело опять. Я остановился, оперся на ствол. Кондрат тоже замер. Глубокий вдох, выдох, потом еще два раза. Кивнул дядьке.
Первый француз стоял за кустами, с поляны, кажись, его не видели. Я сжал нож и шагнул к нему.
Он заметил меня, когда я уже вышел из-за куста, но было поздно. Пока разворачивался, я сделал шаг и ударил ножом в бок, целя в печень. Эта собака вскинула руки, которыми удерживала портки, и я грудью налетел на его оттопыренный локоть. Меня качнуло; француз потянулся было к ружью у дерева, хватая ртом воздух. Видать, хотел заорать, но успел лишь сипло вскрикнуть.
Справа мелькнула сабля Фомича, оставив страшную рану от шеи до груди. Этого солдату хватило, готов! Он рухнул на колени, и под ним хрустнула ветка. Вскрик оборвался, но мне показалось, что его слышали и за версту.
Мы замерли как вкопанные. С поляны донесся женский крик, следом брань. К нам пока никто не шел. Видать, еще не поняли.
Вытащил нож и вытер о мундир. Ружье отволок за куст и прислонился плечом к дереву. Грудина от удара локтем опять напомнила о себе, сперва даже вдохнуть полностью не выходило. Фомич смотрел на поляну и ждал. Тело осталось под нашими ногами. Один. Здесь еще трое, и пятый где-то ходит-бродит, ни дна ему ни покрышки!
Анна упиралась каблуками в землю, а Жан, если я правильно расслышал, уже потянул ее за руку. Свободной ладонью она зажимала порванную на груди рубаху. Солдат дернул ее, чуть не свалив на землю. Он стал затаскивать ее в кусты, видимо, не хотел делать все прилюдно. А нам, чтобы до него добраться незаметно для остальных, пришлось обогнуть заросли.
Пока мы, пригнувшись, двигались, послышались вскрики девушки и два удара — по звуку крепкие такие пощечины. И вот показалась спина лягушатника.
Фомич показал мне рукой: мол, я сам, — и шагнул вперед, готовясь рубануть супостата.
Но тот каким-то звериным чутьем, не иначе, почувствовал опасность и схватил Фомича за правое запястье, не дав завершить секущий удар. Кондрат подался назад, вырвал руку и все-таки рубанул. Солдат упал, попытался приподняться. Фомич сделал контроль, полоснув того кончиком клинка по шее. Лишь когда француз затих, Кондрат выдохнул и плечом поправил съехавшую перевязь.
Я подхватил поднимающуюся Анну за плечо. Она шарахнулась, пытаясь отползти, раскрыла было рот. Но я успел прикрыть его левой ладонью:
— Тихо. Якуб жив. Мы от него.
Она замерла, глядя мне в лицо, кажется, понимая. Я тут же убрал руку, отвел нож в сторону.
Анна пыталась запахнуть порванную на груди рубаху, одернула юбку. Я повернулся к поляне, дав ей поправить одежду.
— Где Якуб?
— У тропы к вашему двору, там примерно, где и свалился, он жив. Нога повреждена. Как доедете, заберите его на хутор, оклемается парень.
Она вцепилась в мой рукав:
— Там отец. Марья… Я не уйду без них.
— Мы знаем. Пока стой здесь.
Увел ее за ствол толстого дуба, на закрытую от поляны сторону. Отсюда ни Матеуша, ни Марьи с французами видно не было.
— Жди, пока позову.
Фомич уже высматривал пару оставшихся. Тот, что стоял с ружьем, повернул голову к лесу.
— Jean! (Жан!)
Мы молчали. Второй тоже подхватил свое ружье с повозки. Первый наотмашь влепил пощечину Марье и шагнул к нам.
Француз быстро двинул вдоль кустов и увидел лежащего Жана. Фомич не стал пятиться к дубу, за которым пряталась Анна, а выступил навстречу. Солдат вскинул голову, заорал и бросился на него, выставив штык.
Ружье у него было подлиннее наших драгунских, со штыком совсем на копье походило. Не заряжено, видать, раз не стреляет? Кондрат бросил на меня взгляд и пошел навстречу противнику.
Второй у передней подводы возился со своим ружьем, зарядить пытался. Шагов двадцать пять до него. Если успеет, схлопочу пулю, ну или Фомич. От свинца я уворачиваться не умею.
Рванул к нему. Грудь отозвалась на первом же шаге, воздуха не хватало. Но останавливаться нельзя. Француз выдернул шомпол; увидев меня, бросил его и перехватил ружье с примкнутым штыком. Он оскалился и подался вперед.
За пять шагов я притормозил. Лезть на такое копье с саблей, которой толком не владею, дураков нет, а с ножом и подавно. Перехватил нож, замахнулся, но не метнул. Француз дернулся в сторону, вот туда и отправил его.
Такой обманке меня учил еще сержант Круглов — в девяносто четвертом.
Нож хорошо так вошел в плечо. Француз вскрикнул, выпустил приклад из правой руки и схватился за рукоять. Ружье повисло в левой. Вот сейчас, пора!
Выдернул саблю, подскочил и нанес удар, но тот успел довернуть свой карамультук. Клинок угодил в цевье. Кисть прострелило болью. Черт!
Француз снова ухватил ружье обеими руками, отмахнулся им от меня. Я отшатнулся, сунулся вперед и рубанул. Он начал оседать, я ударил еще раз. Теперь точно готов!
Уперся спиной в повозку, продолжая сжимать рукоять. Надо учиться, иначе в следующий раз прирежут. Никакая память из будущего и Щуп тут не спасут.
Только теперь глянул на Фомича. Его противник оттянул ружье и снова ткнул казака. Кондрат шагнул в сторону, пропустил штык мимо и ответил коротким ударом. Француз упал. Левая рука Фомича так и оставалась прижатой к телу.
Стало тихо. Я ждал, что кто-то еще поднимется. Или выстрелит.
Ближайшие двое больше не шевелились. Фомич заглянул за кусты к первым двум, вернулся, покачал головой: с теми тоже все. Но пятый-то ушел живым…
Забрал нож, вытер лезвие о мундир. Осмотрел саблю: клинок в порядке.
Марья сидела у колеса, дрожа всем телом.
— Анна! — позвал Матеуш.
Она выглянула из-за дуба.
— Цел? — спросил Фомич.
— Угу. Тебя не зацепили?
— Да не, токмо руку растрясло.
На повязке свежей крови не заметил, перевязь тоже держалась. У меня самого руки немного потряхивало, отходняк, видимо.
— Ножом ты его так?
— Свезло, Фомич. Сначала ножом, потому уж саблей достал, сам видел, что я едва не напортачил.
Он задержал на мне взгляд, потом повернулся к дороге.
Анна подбежала к отцу. Я протянул ей нож рукоятью вперед, а сам следил за дорогой, привалившись к повозке. Она перерезала веревку, и Матеуш, высвободив руки, обнял дочь. Потом он посмотрел на дорогу и на нас:
— Благодарствую, люди добрые, поспешать надо!
Я оттолкнулся от борта и выпрямился.
Марья держалась за край повозки. Анна спросила о брате, и я объяснил, где оставили Якуба, попросил приглядеть, чтобы не наступал на больную ногу.
— Если ушел, ищите на тропе к вашему хутору.
Матеуш закивал: мол, место знает, заберет сына.
Я глянул на его запястья, потертые веревкой. У женщин на руках краснели следы пальцев. Анна, заметив мой взгляд, отдернула рукав. Ладно, не буду лезть. Что под одеждой, мне не видно, но держатся вроде, значит, сами справляются.
Про пятого Матеуш объяснял больше жестами: ушел к большой дороге, велел ждать. Куда дальше, не знает. На вопрос почему надолго остановились тут, он объяснил, что пока солдаты ели, его заставили возиться с расшатавшимся колесом. Матеуш принялся снова благодарить нас.
— Все потом, лошадей запрягайте, — перебил Фомич.
Анна вернула мне нож, и они втроем подвели лошадей к подводам. Я помог протянуть застрявший ремень и отошел отдышаться. Марья уже сама занималась второй упряжью.
Кондрат убрал саблю, сходил за нашими ружьями. Я вывел Баловня, привязал у подводы, вернулся за Машкой и обоими драгунскими. Отвязал Звездочку; на голос Фомича она потянулась сама. Ружья приторочили у седел.
Из французских патронных сум Кондрат отобрал двадцать четыре годных патрона и переложил их в наши сумы. Из одного ранца я взял кусок полотна для перевязок и сверток с двумя иглами и нитками, убрал их к нашим, сгодятся. В кошельке одного солдата нашел серебряную монету. Наполеон в венке, на обороте «5 FRANCS», внизу — 1811. Сунул в свой кошелек.
Матеуш протянул хлеб и сыр. Я отмахнулся, но он продолжал держать.
— Бери, Даня, — сказал Фомич.
Две ковриги, сыр и кусок соленого сала убрал в дорожную сумку. Вместе с тем, что оставалось у нас, дня на три двоим, если поберечь. Остальные припасы оставили хозяевам.
Пока женщины держали лошадей, Матеуш стаскивал убитых в неглубокий овраг у спуска. Прикрыл сучьями, убрал туда же четыре ружья и ранцы французов. Фомич уже дважды поторопил его. Кровь с травы все равно никуда не денешь.
Перед отъездом Матеуш показал сухой объезд к Рудникам; дальше ближайшей развилки не ручался.
— Нужда будет — приходите, — сказал он и показал в лес.
Там у него избушка, в ней он собирается укрыться с семьей. От хутора тропой вдоль ручья до раздвоенной сосны, за ней вправо, на сухой бугор.
Я повторил, он кивнул. Надеюсь, правильно запомнил.
— Якуба мы заберём, — сказала Анна, забираясь на подводу к отцу.
— Он у лесной тропы. Заберите его скорее, пока сам не попытался идти с больной ногой.
Матеуш кивнул и повернул лошадь к лесу. Марья правила второй подводой. Я дождался, пока обе телеги свернули с колеи: отец ехал за сыном, и женщины были свободны. Сами мы не могли ждать, пока они доберутся до Якуба. Сели верхом и двинулись прочь от дороги.
Первую остановку сделали уже через час или около того. Я слез, сел и долго пил мелкими глотками. Съели по куску хлеба с засохшим сыром и дали передохнуть коням. Баловню я ослабил подпругу, провел ладонью под седлом, проверяя, не натер ли. Фомич показал, где потник сбился. Расправил складку, почесал коня под гривой. Тот потянулся ко мне губами, будто ища угощение. Протянул ему небольшую сухую горбушку, оставленную в кармане на такой случай.
Когда снова тронулись, старался сидеть прямо. Получалось плохо: при каждом шаге отдавало в грудь, и плечи сами поднимались.
— Не зажимайся, Даня. Ослабни в седле, не то всего растрясет, сотрешь еще задницу, не дай то Бог... Ты шибко не переживай, скоро привыкнешь, да и Баловня слушай, он у тебя ученый, подскажет!
Я отпустил плечи, и чуть полегчало.
Сухая колея вилась между соснами. Под копытами светлел песок, потом деревья расступились, и впереди показалось сырое место, поросшее ольхой. В застарелых колеях от колес стояла черная вода. Туда не полезли, обошли по краю леса, потеряли колею, но нашли другую. Машка норовила остановиться и хватануть травы. Приходилось ждать.
На развилке Кондрат долго смотрел то на солнце, то на следы.
— Нам сюда? — спросил я.
— По направлению вроде бы так. Токмо куда выведет, не скажу.
Попробовали. За деревьями снова показались поля, дальше широкая дорога. До нее не доехали: Фомич поднял руку. А потом и я услышал стук копыт.
Свернули за кусты и придержали коней. Всадники прошли мимо, мелькая в просветах. Кто такие, сколько их, я толком не разобрал. Фомич и после того, как стук затих, не сразу разрешил выехать, пришлось ждать.
Солнце опускалось, а Рудников все не было. Еще останавливались у воды, поили коней, отдыхали сами. С каждым разом слезать с седла становилось труднее. Затылок ныл, во рту быстро пересыхало. На передышке попросил Фомича показать руку.
Повязка держалась и кровь не шла. Пальцы припухли; он пошевелил ими по моей просьбе и поморщился.
— Ноет?
— А то.
Поправил перевязь, чтобы рука удобнее лежала, больше ничего трогать не стал. Сам пока ехать могу, и на том спасибо. Снова сегодня так поскакать с ножом — вряд ли получится.
Кондрат смотрел, как я устраиваюсь у ствола.
— Мне Федор тебя привезти велел, так что ты не норови опрометью в любую замятню влезать.
— Знаю. И тебя, Фомич, живым довезти надо, — подмигнул я ему.
Он кивнул и потянулся за флягой.
На пустую колею я оглянулся уже перед отъездом. Хотелось верить, что Матеуш нашел сына и теперь Якубу не придется одному ковылять домой. А у нас целью были Рудники, где когда-то стоял полк брата.
Дальше ехали молча. Нижние ветви сосен потемнели, солнце скрылось. Над открытыми местами еще держался свет; под деревьями приходилось всматриваться в дорогу, чтобы не завести коня в какую рытвину.
Потом над лесом показался дым. Несколько столбов, в разных местах. Я обрадовался, надеясь, что наконец-то добрались. Фомич же остановился и прислушался. До нас донесся скрип колес, крик, лошадиное ржание. Голосов было много, очень много!
Он повел в сторону от дороги. В кустах под невысоким бугром привязали коней. Ружья оставили у седел; сквозь ветки с ними не полезли. Пригибаясь, мы поднялись к опушке.
За деревьями виднелись крыши. Ближе, на открытом месте, горели костры. Люди сидели вокруг них, ходили между повозками. В огне чернели закопченные котлы, за спинами солдат торчали низкие навесы из веток. Дальше белели два полотняных ската; палатки, похоже. Кто там расположился, отсюда не понять, видать, офицеры.
Я перевел взгляд на множество коней на привязи, на поставленные пирамидами ружья. У ближайшего костра поднялся солдат, и на темном мундире ясно виднелись белые перевязи.
— Французы, — сказал Фомич.
На дороге перед стоянкой ходил часовой. Пока мы смотрели, к нему подошло несколько солдат, задержались ненадолго и двинулись дальше, вдоль края лагеря.
— Рудники?
— Они, — вздохнул Фомич.
Я еще поискал глазами казаков, мохнатые папахи, но ничего. Только эти люди у огня, а за ними еще и еще. Мы шли сюда к брату. Можно было бы справиться про Федора, отдохнуть, получить помощь.
Но полка Денисова 7-го тут нет. Вполне мог уйти, кто знает, что довелось пережить им в первые дни войны.
Фомич долго молчал, потом подался ближе ко мне:
— Да, Данила… Вот и война пришла на нашу землю.
Глава 4. Память тела
У ближайшего к нам костра кто-то засмеялся, послышалась французская речь. Я отвернулся. Отдохнем у брата, ага. Теперь бы самим под раздачу не попасть.
От края отползли, потом спустились к коням. Звездочка потянулась к Фомичу, тот придержал ее за уздечку.
— Куда теперь?
— Хоть бы разъезд наших сыскать. Там уж спросим, куда полк Денисова ушел.
Я прислонился к боку Баловня.
— Сперва поспать бы, Фомич. Я из седла чуть не валился, ты гляди, как с рукой маешься. Далеко мы так уйдем?
— А Федору я что скажу? Велел же тебя доставить…
— До него еще добраться надо, сам видишь, что творится. Федор, когда письмо отправлял, и близко не знал, что война начнется.
— От лагеря отойдем подальше. — Кондрат помолчал, глядя на свою перевязь. — Тут оставаться нельзя.
— Может, к Матеушу тогда? Он звал.
— Назад столько же верст отмахать? Да еще и в ночи?
Я вздохнул. Всю дорогу повторить сейчас сил у нас не хватит. Сегодня гостеприимством семьи Матеуша не воспользуемся. А утром поищем место получше: нам бы день-два отлежаться, а там и за поиски полка приниматься.
Отвязали коней, Фомич повел Звездочку назад, я взял Баловня и Машку. Драгунских вывели следом. Некоторое время шли знакомой колеей, потом Кондрат свернул меж соснами. Прежде чем вести Звездочку, пробовал ногой землю. Впереди темнела низина, сыро тут; туда не полезли, забрали выше.
Остановились среди густого подлеска. Земля под ногами сухая. Из вражеского лагеря сюда уже не доносились голоса, но мы все одно старались не шуметь.
Коней привязали, я снял седла с верховых, стащил поклажу с Машки, отдышался, опираясь на ствол. Фомич велел огня не разводить. Пожевали молча хлеба с салом. Одно ружье он положил возле себя, второе я устроил рядом со своей лежкой.
— Ложись, Даня, спи. Опосля разбужу, меня сменишь.
Уговаривать меня было не нужно. Об этом я мечтал, наверное, с того самого момента, как схлынул адреналин после утреннего боя с драгунами. Улегся на бок, подложил под голову свернутую сумку. Сквозь ветки едва проглядывали небо и несколько звезд. Завтра надо найти стоянку понадежнее. С этой мыслью и уснул.
К утру я успел и посторожить, и еще поспать. Поднимался со стоном: грудь ныла, шея затекла. Зато в голове уже не так шумело. Фомич обошел нашу лежку, присел над примятой травой.
— Наши следы. Других не видать.
Французов мы не слышали, но задерживаться здесь не стали. Оседлали Баловня, Звездочку, навьючили Машку и тронулись. Серого и гнедого повели следом без седла. Фомич выбирал проходы на юго-восток, обходя дороги. Сырые низины заставляли сворачивать; я запоминал развилки, раздвоенную березу, сосну со сломанной верхушкой. Думаю, смогу пройти и в обратном направлении, если понадобится.
Через несколько верст попались старые пни, небольшая вырубка, а за ними колея. По ней вышли к ручью. Выше по склону между стволами темнела бревенчатая избушка, а сбоку тянулась полоса высокой травы.
— Косили тут, видать, раньше, — сказал Фомич.
Он обошел постройку, заглянул за угол и поманил меня. Привязав лошадей, я подошел к двери. Внутри пахло сыростью. Земляной пол, лавка, лежанка из жердей. В очаге старая зола, поверх нее натасканные мышами сухие стебли. Сквозь щели в крыше проходил свет.
— Давно пустует. Может статься, что с зимы никого не бывало тут. — Фомич оглядел закопченные бревна. — Лес тут рубили, вот и ночевали, да сено заготавливали, но для него еще рано.
Ну хоть крыша есть. Воду нашли, коням травы хватит, можно вещи просушить. Только колея вела прямо к двери, а дым над деревьями могли заметить издали.
За избушкой проверили проход между соснами: сухо, лошадей провести можно и, если что, споро уйти.
— На два дня останемся? — спросил я.
— Коли супостат какой не явится. Огонь большой разводить нельзя, чем меньше дыма, тем лучше.
Пока он смотрел за колеей, я снял с Машки поклажу, потом седла с верховых. Тяжелые вьюки удалось стащить только со второго раза. Коней устроили на краю покоса; Фомич показал, куда их перевести лошадей, когда те объедят траву. Затем я остался приглядывать, а он разбирал общую поклажу, откладывая наши скудные припасы.
Хлеба заметно убыло, сыр подсох. Сало тоже не бесконечное. Толокона оставалось три-четыре горсти, в мешочке с крупой тоже не густо. Сухари еще трофейные, которые Фомич растолок, но и на них долго не протянешь.
— У Матеуша побольше взять надо было, — сказал я.
— Угу, задним умом все думать горазды… Теперь беречь будем. На два дня-то растянем, а потом кукиш с маслом останется. Надо бы нам харчами разжиться …
Сидя у двери, я очистил саблю и свой боевой нож, проверил ножны. Фомич занялся пистолем. Я придерживал оружие, пока он здоровой рукой убирал грязь и влагу. Кремень шатался; казак поправил его крепление, протер замок и оставил пистоль сохнуть.
На лежанке он устроился боком. Я подпихнул ему под спину свернутый чекмень.
— Так полегче?
— Угу, спаси Христос, Даня! Через часок подыми меня! — сказал он и прикрыл глаза. Я уселся у двери: теперь моя очередь смотреть за колеей.
Разбудил я Фомича, когда солнце поднялось над крышей. Дело шло уже к полудню, пожалуй. Он посидел, поморгал и перебрался ближе к двери, чтобы наблюдать за дорогой.
Я отмыл котелок, принес воды и развел в очаге небольшой огонь. Дым поначалу потянулся к двери, но потом огонь разгорелся, и тяга пошла как надо. Вскипятил воду и отставил котелок остывать. Фомич следил за мной от двери.
— Опять руку мыть будешь?
— И руку тоже, но сперва во фляги налью для питья.
— Эка невидаль, воду для питья варить. В ручье-то она чистая! Вина бы туда плеснуть, чтоб животом не маяться, это да.... У нас в полку и водкой сдабривали, а дома, на Дону, вином в основном.
— С виду только чистая, Фомич, а что выше по ручью в нее попало, мы не знаем. Вино или водка конечно помогают, но не до конца. А вот если возможность есть вскипятить, то это куда лучше…
Он покачал головой, но спорить не стал. Когда вода остыла, я сполоснул фляги и наполнил их. Потом занялся перевязочным материалом. Грязные тряпки сложил отдельно, надо будет состирнуть. Те, которые планировал использовать на перевязку руки Фомича, опять прокипятил.
Мылись по очереди возле избушки, поливая из котелка. Засохшая кровь плохо отмывалась, воду пришлось таскать и греть несколько раз. Волосы и вовсе разбирал пальцами, осторожно обходя шишку на затылке.
— Дай погляжу. — Фомич раздвинул пряди здоровой рукой. — Эка, вздулося крепко, но кожа вроде цела.
Я наклонился, а когда выпрямлялся, грудь опять прострелило болью. Сегодня мутило меньше вчерашнего, но списывать все на усталость нельзя. В грудную клетку мне знатно прилетело; по ощущениям, похоже, ребро наджабил. Вчера еще и с саблей бегал, идиот отмороженный. Возможно, это возраст Дани так на меня влияет. Хотя чего греха таить, в прошлой жизни было примерно так же, разве что декорации вокруг другие.
— Теперь твою руку давай, — сказал я Фомичу, отогнав размышления на тему «Как я докатился до жизни такой…».
Присохшую повязку сначала размачивал и снимал понемногу. Пальцы на этой руке оставались припухшими, но цвет уже нормальный. Сгибать их Фомич мог и прикосновения чувствовал. Боль, по его словам, прежняя, разве самую малость полегче. Рана выглядела примерно, как вчера. Главное, что хуже не стало.
— Если сильнее заболит, краснота поползет или знобить начнет, сразу говори. Тогда уже решать будем, где искать помощь.
— Угу, коли заболит, то до лагеря съездим и у французов лекаря найдем, — хохотнул он.
Смыл то, что легко отходило, прикрыл рану подготовленным полотном, устроил перевязь, проверил, не давит ли.
После грязной работы снова вымыл котелок. Сперва выстирали у ручья рубахи и исподнее, снятые после купания в реке: со вчерашнего дня они успели высохнуть, но чище не стали. Сами пока оставались в сменных рубахах. С Фомича я снял походный чекмень, оттер с разодранного рукава кровь и разложил ткань просохнуть. Потом достал из нашей дорожной поклажи иглу с нитками и принялся чинить.
— Вчера с саблей я едва сам у телеги лежать не остался, — сказал я. — Благо нож выручил.
— Ты ж раньше-то умел все, — покосился на меня Фомич, — и из ружья, и из пистоля бил на загляденье. Саблю с ножом держать я тебя учил. У нас в полку, окромя меня, троих таких знал, что обеими руками владеть могли. Наука непростая. А вот ты к своим годам уже умел!
— Неужто у меня выходило?
— А то! Помнишь, на базу́ палками занимались? Ты всё левую руку к животу норовил прижать. Я тебе по пальцам легонько стукну, ты сердишься. А если боевой нож в бою к себе прижимаешь, то толку от него?
Ни двора, ни палок я не помнил. Посмотрел на собственную левую руку.
— На базе?
