— Ай, — махнул Фомич рукой, — на базу́ говорю, двор так у нас на Дону зовется, где курень стоит.
— Теперь понял. Это ты меня всему учил?
— Дед твой, Степан Федорович, начал еще. Года два с тобой возился, ты совсем малым еще был. После отец, когда домой приезжал. Они больше тебе свои ухватки, родовые давали. Их уж я не ведаю, они ваши, Бодровых.
Я прикрыл глаза. На миг почудилась ладонь под локтем: приподняла, повернула руку. Ощущение исчезло, даже никакого лица в памяти не промелькнуло. Может, просто представил, почудилось?
— Все, что сам умел, я тебе передал, — продолжил Фомич. — Теперь вспомнить надо. Токмо сегодня сиди смирно, рано еще!
В седле, кажется, тело само освоилось, вспоминало выучку понемногу. Может, еще не до конца, но уже что-то. Стоит проверить, как сработает мышечная память, если пробовать управляться с ружьем или саблей.
— Федора тоже по пальцам бил?
— А то, как же! Он-то еще и спорить любил. А нынче, гляди, сам других поучает, офицер как-никак. — Фомич усмехнулся.
Я тоже улыбнулся. Вдруг в памяти всплыл размывчатый обрывок: «Даня, не гони». Голос ниже, чем у Фомича, как-то я чувствовал, что он принадлежал брату; ни лица, ни места вспомнить не удалось. Видать, это память прежнего Данилы прорывается, а может, я сам надумал после разговора. Но отмахиваться почему-то не захотелось.
Фёдор ждал младшего брата. При встрече нам, похоже, обоим придётся знакомиться заново, вот только он пока об этом не знает.
— В полку, Даня, другая наука пойдет. Там мало самому ловким быть, надо еще свое место знать и товарищей не подвести.
Он потрогал выстиранную рубаху, висевшую возле двери.
— Подсохла. Подай-ка ее сюда.
Помог ему сменить рубаху, осторожно провел больную руку в рукав. Затем и сам переоделся в свою подсохшую. Снятые сменные рубахи выстирал и развесил рядом с починенным чекменем Фомича. На еду в этот раз пустили остатки толокона. Фомич велел сперва растопить в котелке немного сала, добавить воды, потом понемногу сыпать толокон и мешать, чтоб не слиплась. Соль у нас уже была с перцем и чесноком; я добавил щепотку и раскрошил кусочек сливовой ядрёной пастилы. Получилась густая саломаха, с кислинкой. Ел с большим удовольствием, а Фомич тоже не отставал и усмехался, глядя на мой аппетит. После еды меня сморило.
До вечера вставал то перевести коней на свежую траву, то сменить Фомича у двери. Подогревали воду, отдыхали. Голова уже болела меньше, но стоило нагнуться, грудь напоминала о приключениях. Перед сумерками еще раз проверил руку Фомича. Хуже не становилось, а это в наших условиях уже новости добрые.
Проснулся сам. В этот раз не от шума, а просто бок затек, и шея после сна на жердях словно одеревенела. Полежал, прислушиваясь. Кажись, тихо.
Поднялся осторожно. Голова еще напоминала о себе, зато уже не шумело от каждого движения. Фомич сидел у двери и шевелил пальцами левой руки.
— Гляди-ка, Даня! Полегче стало.
Кисть и правда двигалась свободнее. Руку он все равно берег, но настроение у него заметно поднялось.
Пока Фомич пошел к коням, я остался у двери и потянулся. Позавчера, когда щепку доставал, Щуп меня вполне себе послушался. Не сразу, конечно, напрячься пришлось, но послушался же. До того им я перерезал сонную артерию драгуну, вызвав страшное внутреннее кровотечение. Проверять такое на себе не хотелось. Зато понять, могу ли вызвать Щуп вот так, в спокойной обстановке, стоило.
Положил левую руку на колено, правым указательным пальцем коснулся предплечья. И ничего. Попробовал еще разок. Только кожу пальцем чувствую. Тогда устроил локоть поудобнее, перестал торопиться и сосредоточился. Скоро у кончика пальца появилось знакомое сопротивление. Даже не знаю, как назвать эту энергию или что там, но теперь она проходила сквозь плоть, при этом не травмируя. Я убрал палец, и ощущение пропало.
После небольшой паузы повторил. Вызвать Щуп получилось уже быстрее. Начал сам, подержал немного и прекратил по своей воле.
Никакой картинки руки, типа рентгеновского снимка или МРТ, не возникло. Только маленький участок под пальцем и странное сопротивление плоти внутри. Когда почувствовал тяжесть в голове, закончил. До изнеможения доводить себя не собирался.
Пришло время поменять Фомичу повязку, и он пожаловался:
— Тут, Даня, чего-то щипет, — сказал он, показывая с краю раны.
Я сперва осмотрел руку как обычно. Под присохшей корочкой темнела тонкая полоска. На глаз не поймешь, лежит она сверху или ушла глубже в рану, а ковырять наугад не хотелось.
— Руку сюда и не дергайся.
Палец коснулся кожи рядом с раной. Щуп почти сразу наткнулся на что-то маленькое, совсем близко к поверхности.
Я убрал руку, смочил край корочки и подождал. Когда сгусток размок, под ним показались темные волокна старой повязки. При промывании они, видать, не заметили.
— Ну как теперь?
Фомич несколько раз согнул пальцы.
— Во! Так, кажись, лучше.
— Сама-то рана никуда не делась. Просто в нее нитки старые попали, я их убрал.
Он посмотрел на меня.
— Как хоть понял-то?
— Понял и все, о том не знаю, — пожал я плечами.
— Добре. — Фомич вздохнул, махнул здоровой рукой. — Токмо впредь, коли соберешься чего учудить, сперва скажи, что удумал.
— Хорошо, Фомич! Буду предупреждать, — улыбнулся я.
На том и договорились. Постигать возможности Щупа на сегодня, наверное, хватит, дел еще много!
Проверили коней, сбрую и путь отхода. В стороне нашелся подходящий овраг, по краям заросший кустами.
— Тут с утречка с тобой постреляем, — решил Фомич. — Наверху не так слыхать будет.
Пока он мне объяснял завтрашний распорядок, у кустов мелькнул заяц и юркнул вниз. Вечерком я предложил добыть зайчатины, чтобы припасы поберечь.
— Возле избы палить нельзя, а в овраге давай пробуй. Вот только ты на размер пули глянь. Ежели такая в зайца прилетит, то от него дай Бог одни уши останутся. Ушастого лучше нагайкой, но там с коня сподручнее, да в поле, ну или силки поставить.
— Да я и сам понимаю, — улыбнулся я, но сегодня главное мне вспомнить как стрелять, а уж с зайцем или нет, то, как пойдет. — Пожал я плечами, а Фомич махнул рукой.
Проверили подходы и куда отступать. Риск быть услышанным имеется, но, если стрелять в овраге, то он все-таки поменьше. Фомич остался сверху с лошадьми и вторым ружьем. Уговорились, что он будет ждать, а я вернусь по тому же склону, где спускался.
И вот я с заряженным ружьем уже в овраге. Сел метрах в сорока напротив корней, где в прошлый раз скрылся заяц. Я думал, нора там. Но ушастый все не показывался, зато минут через двадцать вниз стал спускаться подсвинок, годовалый похоже. Пропустил его за куст, потихоньку развернулся и замер.
Ждать я умел, под Киренском насиделся в засидках на разного зверя и птицу. Там у меня был привычный ИЖ-27, а здесь незнакомое ружье с одним выстрелом, да еще такого сумасшедшего калибра.
Кабанчик остановился близко, на фоне голой земли и уткнул пятак в землю. Я подвел мушку, потянул спуск. У лица полыхнуло, грохот заметался между склонами. Приклад толкнул плечо, в груди отозвались наджабленные ребра. Удержал ружье, дождался, пока разойдется дым.
Есть! Подошел и глянул на добычу. Самка, килограмм 20–25 весу, наверное, будет пуля, конечно, разворотила бок, но ничего, съедим! Тут и Фомич спустился ко мне, оставив коней на привязи.
— Поглядел я, добре. Токмо голову от ложи чего оторвал? Вспышка тебе не враг.
А у меня в ушах звенело, да еще и дым этот от сгоревшего пороха. Прям ощущение, что я его поел.
— Ну ничего, не кручинься! Поучимся, и все вспомнишь. Давай-ка ты сперва еще из ружья пару выстрелов сделай, а потом из моего пистоля. Тут тоже вспоминать надобно.
Мишенью стала полоска коры, поставленная у земляной стенки. Перезаряжал я сам, Фомич подсказывал. Руки теперь увереннее находили нужное, шомпол убрал без напоминаний. Появилось устойчивое ощущение, что делал это раньше и далеко не один раз.
Первый учебный выстрел ушел в молоко, точнее, в стенку оврага.
— Крючок так не тяни, Даня! Плавнее надо, плавнее!
Пару раз вдохнул-выдохнул, кажись, грудь отпустило. Снова зарядил, приложился. Надо не торопиться, это не моя двустволка. Выстрел, и пулей отщепило край коры.
Потом проверили пистоль. Припас к нему Фомич достал отдельно. Дважды заряжал и стрелял, со второй попытки зацепил мишень. Рукоять ложилась привычно, но кисть уставала: тяжелая все-таки бандура.
— Вспомнишь, Даня, помяни мое слово, все вспомнишь! Но для того пороха еще пожечь придется немало.
Обратно шли прислушиваясь. Подсвинка я сам разделал, опыт с прошлой жизни в этом деле имелся у меня богатый; дядька помогал здоровой рукой. Мясо тушил с водой в котелке на небольшом огне, всыпал щепотку казачьей соли с перцем и чесноком, раскрошил остаток кислой пастилы. Под конец вытряхнул из мешочка последнюю пшеничную крупу.
— Дивная саломаха вышла! И ты хорош в охоте! — Фомич облизал ложку, — Федор сперва ждать не умел, все ерзал на месте. А ты сидел тихо, терпеливо, вот и дождался ушастого! И приварок нам не несколько дней хороший вышел.
Похлебали горяченького, еще и с мясом. Сало осталось на дорогу, а там, глядишь, и еще чего попадется. Под присмотром Фомича вычистил оружие и зарядил. В сумах осталось пятьдесят семь ружейных патронов, теперь оба ружья снова были готовы к бою.
Дежурить уговорились по очереди. Я сел у двери, Фомич лег отдыхать. После нашей пальбы мы были на стороже. Надеюсь, овраг скрыл от чужих ушей выстрелы.
К утру девятнадцатого июня мы уже собрали поклажу, приготовившись покинуть это место. Когда поднимал седло, и грудь напомнила о себе. Точно определить, что там, я не мог, пальпация тоже ясности не давала. Если ушиб, то заживать будет две-три недели, а вот трещина может беспокоить месяц, а то и полтора. Рана Фомича, если обойдется без нагноения, за ближайшую неделю-две должна зажить, но рука не сразу придет в норму. Ладно, нечего киснуть, обоим ведь за эти два дня стало полегче, и то хлеб!
— Ну, Даня, давай-ка поглядим, чего ты помнишь, — сказал Кондрат. — Шибко тужиться не станем, еще ехать сегодня. Понемногу, да каждый день, но вспоминать нужно!
Он попросил показать, как я держу саблю с боевым ножом. Правая рука нашла привычное положение, левая замерла у живота. И куда ее теперь?
— Во! Опять нож к себе прижал. Поначалу ты ровно так и делал, когда я тебя учить взялся. Саблю взял верно, а про левую руку совсем забыл.
Убрал оружие, подобрал две гладкие палки, длинную и короткую. Фомич здоровой рукой отвел мой локоть.
— Эта за саблю, короткая за нож. Пока правая пошла, левая тоже не спит.
Длинная палка описала косую дугу, короткая вышла вперед, прикрывая меня сбоку. Я переступил, и руки сами поменяли положение. Получилось это даже раньше, чем успел подумать.
Попытался повторить по частям. Сначала правая, потом левая… Палки сошлись перед грудью, и я едва не ударил себя по пальцам.
— Погоди. Опусти руки. Теперь как прежде давай, вот, левой веди сюда.
Выдохнул, начал заново. Короткая палка двинулась следом за длинной, не мешая ей. Вот оно! А стоило сосредоточиться на каждом движении, начинал путаться.
— Этому ты меня учил? — спросил я, когда мы присели передохнуть.
— Обоерукому бою — я. А у Михаила свои ухватки были, не все их я даже видел. Да и дед тебя учил, было дело.
Стало интересно, что за особые ухватки у Бодровых передавались из поколения в поколение. О том спрошу у Федора, как возможность выдастся. Пока же даже лиц отца с дедом вспомнить не могу.
Напоследок взял свои саблю и боевой нож. Они были явно потяжелее палок. Медленно повторил движение.
— Стой.
Замер. Сабля впереди, нож чуть сбоку, руки друг другу не мешают. Во второй раз поспешил и снова прижал левую к себе.
— На сегодня хорош, — остановил Фомич.
Оружие я убрал. Мы осмотрелись, собрали вещи, забрали Звездочку, Машку, Баловня, обоих драгунских и двинули к оврагу.
У земляной стенки я поставил широкий кусок коры и нацарапал на нём крест. Фомич устроился у привязи: оттуда ему были видны и я, и подходы. Второе заряженное ружье положил рядом.
— Пять раз, с передышками. Коли шибко устанешь — раньше кончим.
С двадцати пяти шагов я потянул спуск. На полке вспыхнул порох, я дёрнулся ещё до отдачи. Когда дым разошёлся, увидел, что пуля ударила ниже и левее креста.
— Сам понял? Мишень после спуска не теряй из виду, — сказал Фомич.
Перезарядил. Во второй раз попал в кору, третья пуля задела край. После передышки сделал еще два выстрела: оба легли близко к кресту. Каждый раз ждал, пока разойдется дым. К концу руки устали, и ребра снова ныли от отдачи.
— Все, Даня. Малость вспомнилось, остальное понемногу вертаем назад.
Вылез из оврага, напился воды, вычистил пострелявшее ружье и снова зарядил. Фомич проверил свое и кивнул мне на лошадей: мол, пора.
Я сел на Баловня, взял повод Машки. Кондрат тронул Звездочку, ведя драгунских следом. Место, давшее нам два дня спокойно отлежаться, скоро скрылось за деревьями. Увы, время не ждет, пора было искать полк брата.
До следующей лесной дороги не дошли. Фомич поднял руку, придержал Звездочку. Я остановил Баловня и прислушался. Копыта. Между стволами мелькнули всадники, послышалась французская речь.
Кондрат показал в сторону от просвета. Слезли, тихо стали отводить лошадей за кусты. Один из французов задержался на пересечении троп и повернулся к лесу. За его спиной скрипели колеса, кто-то покрикивал. Обоз, твою мать, а может, опять фуражиры шастают. Переждать пару верховых и спокойно проехать тут не выйдет.
Я оглянулся. Развилку эту мы недавно уже видели.
— Понизу пройдем, Фомич. Помнишь, вчера это место смотрели?
— Добре, Даня, токмо ветки придерживай и Машку не отпускай.
Первым повел Баловня. Между стволами пришлось протискиваться боком; мерин потянул морду к руке, осторожно переступил через здоровенный корень. На сухом пятачке я закрепил повод и вернулся. Фомич держал Звездочку правой рукой, поглядывая сквозь листву на дорогу.
Я взял Машку. Она шла за мной, пока левый вьюк не зацепился за торчащий сучок. Кобыла попятилась, пряжка стукнула по дереву.
— Тихо, Машка, тихо… Тихо, родная.
Всадник на дороге закрутил головой. Фомич накинул повод Звездочки на низкую ветку и снял ружье с седла, удерживая его правой рукой.
Я стоял у Машкиной морды. Она раздувала ноздри, собираясь еще податься назад. Погладил по шее, негромко начал говорить с ней. Хоть бы не заржала сейчас, дуреха.
Свободной рукой отвел сук. Сначала не вышло, но потом подал кобылу чуть вперед, освободил поклажу и медленно отпустил ветку.
Всадник все еще смотрел в нашу сторону. Я видел его плечо и руку на поводьях. За ним со скрипом остановилась подвода; возница прикрикнул на лошадь, затем кто-то окликнул верхового. Тот обернулся и тронул коня, нагоняя своих.
Облегченно выдохнул и провел наконец Машку, потом вывел по одному драгунских и вернулся к Баловню. Фомич вернул ружье к седлу, отвязал Звездочку и провел ее следом.
За перегибом склона остановились. Я проверил ремень, что так неудачно зацепился за ветку. Целый вроде. Фомич прислонился плечом к стволу, поправил перевязь.
— Посидим покуда. Пройдут все, тогда и поглядим.
Колеса скрипели как раз в той стороне, куда нам требовалось выбраться. Сколько их еще там, за поворотом?
— Надо глянуть, Фомич, чтобы ненароком с лошадьми к ним не выскочить.
Он согласился. Оставив животных в закрытом густыми кустами месте, мы вдвоем поднялись к краю леса. Теперь хотя бы врасплох нас застать не должны.
За листвой шли повозки. Несколько уже миновали заболоченную ложбину, а последняя стояла косо на деревянном настиле. Под колесом задирались ветки. Возница и солдат пытались подсунуть под еще, но лошадь пятилась, мешая им.
Еще двое с ружьями стояли поодаль: один возле упряжи, другой смотрел вслед уходившим. Четвертый держался у задка подводы. Рядом с ним я заметил человека в разодранной одежде. Тот шагнул к колесу, неловко споткнулся и едва не свалился.
Пригляделся. Запястья стянуты сзади, и от них тянется веревка прямо в руку солдата.
— Воды… Дай воды, Христа ради!
Бедолага осел возле колеса. Охранник дернул веревку и что-то зло сказал по-французски. Судя по тону, выругался.
— Наш это, — выдохнул Фомич. — Глянь, что от его мундира осталось. С какого полка, так и не разберу, — добавил он, пожав плечами в ответ на мой вопросительный взгляд.
На виске пленника темнела засохшая кровь, видно, что он истощен.
— Он про наших знать может, хоть что-нибудь… — вздохнул Кондрат.
Может. А может, про Денисова даже и не слыхал ни разу, мало ли полков в русской армии.
Ближайшая повозка с людьми еще не скрылась за поворотом. А возле пленного остались четверо солдат с ружьями и возница. Да и остальные не особо далеко, скорее всего, будут ждать отставший транспорт. Стоит пальнуть, сразу набегут.
— Подложат, вытянут колымагу свою и пойдут дальше. Долго уж точно тут не простоят.
Солдат уперся плечом в борт. Возница тянул за толстую ветку, подсунутую под колесо; оба при этом ругались.
Три дня назад у Рудников я думал только о том, где бы нам ночь пережить, да день продержаться. Теперь отлежались, какие-никакие силы накопили. Можно хотя бы прикинуть наши шансы, но точно не лезть очертя голову.
— Задержимся, Фомич? Поглядим, куда его… Здесь не подступиться, а вот дальше, глядишь, и получиться.
— Даня, тебе к брату надо. Опять завязнем тут.
Пленный облизнул губы, посмотрел на флягу у солдата.
— Он, Фомич, судя по всему, тоже к своим шел. Только вот видишь, где теперь!
Кондрат помолчал, глядя на сидевшего.
— Добре. Проследим за ними. А там поглядим, что сможем.
Наконец колесо удалось вытащить. Возница подхватил вожжи и прикрикнул; солдат навалился на борт. Подвода качнулась, скрипнула и вылезла.
Пленного подняли за ворот. Охранник привязал конец веревки к задку, оставив не больше трех шагов, чтобы тот шел следом. Возница полез на свое место.
Черт, ждать тут нам больше нечего. Пока будем сидеть да выбирать удобный случай, пленного просто уведут.
— Решили делать, Фомич, пошли и сделаем, не то поздно будет.
— Добре, — тяжело вздохнул он.
Пригнувшись, мы выбрались из-за кустов, чтобы вернуться к коням и следовать за подводой.
Глава 5. Свои
Мы с Фомичом без помех вернулись к оставленным лошадям. Я отвязал Баловня, взял повод Машки, Кондрат вывел Звёздочку с драгунскими. Он приметил узкую тропу, шедшую за деревьями параллельно дороге. Повели коней по ней. Нагонять обоз не стали: скрип колес и голоса возниц подсказывали, куда двигаться.
Если пленный не сможет идти, куда мы его денем? На себе ни я, ни Фомич не утащим. Оседланный гнедой у нас есть, но до него еще надо добраться, а потом удержать раненого в седле. Сперва бы понять, держится ли этот бедолага на ногах.
— Даже отобьем, Даня, еще довести его до своих придется, — тихо сказал Фомич. — Дело непростое!
Добрались до просвета, с которого была видна длинная полоса дороги. Мы остановились в кустах и пропустили обоз мимо. Семь подвод, при каждой возница. Пеших с ружьями насчитали двенадцать, двое из них устроились поверх груза. Шесть верховых держались по сторонам и впереди.
— Двадцать пять, — шепнул я. Многовато, твою ж…
— Для корпуса маловато, — отозвался Фомич. — К полку, поди, припасы везут.
На возах лежали мешки, тюки под полотнищами; из-под края одного торчала солома. У задней подводы солдат достал хлеб из мешка. Что везли толком было не разобрать.
Последняя подвода опять отставала. Колесо ходило неровно, и возница все оборачивался на него. Он спрыгнул, прошел рядом несколько шагов, приглядываясь, затем снова забрался на место. Похоже, потому и возились они так долго в прошлый раз. Что там с колесом приключилось, мы не видели.
Тропа вывела нас к месту, где дорога расширялась. Здесь обоз встал. Трава у обочины была вытоптана, за деревьями поблескивала вода. Кажись, ручей. Возницы стали оглядывать упряжь. Пленного подвели к задней подводе. Руки его оставались стянутыми за спиной, конец веревки тянулся к повозке.
Он сам переставил ноги и опустился на землю. Медленно, с трудом, но без чужой помощи. Может, и сможет на своих двоих дойти до наших коней.
Я искал глазами кусты поближе к подводе, когда Фомич придержал меня за плечо.
— Погоди. Сперва разобраться надо, как у них охрана службу несет.
Мы отвели коней в густой ельник, привязали и вернулись пешком. За двумя соснами нашлось место, откуда просматривался привал и пленный у задней повозки.
Особо легче пока не стало. Двое верховых проверяли дорогу впереди, остальные держались при подводах. Я пробовал прикинуть путь к пленному, но куда ни глянь, на открытом месте кто-нибудь стоял. Фомич лишь качнул головой: мол, заметят.
Возница задней подводы подвел к колесу человека, которому остальные уступали дорогу, видимо, офицера или старшего. Показал, как колесо болтается. Двое солдат принялись снимать мешки, складывать у борта, а затем приподнимать подводу. Возница выпряг лошадь и привязал ту к дереву.
— Быстро не управятся, — прошептал Фомич.
Так и вышло. Старший махнул рукой в сторону дороги. После короткой остановки шесть подвод тронулись. Из четверых солдат при последней он увел двоих. Возница и два пехотинца остались: один глядел за дорогой и время от времени подходил к колесу, другой не отходил далеко от пленного.
Мы ждали, пока последний всадник скрылся за изгибом. Скрип колес постепенно стих. Фомич прикинул, что обоз ушел на полверсты или около того. Возница все еще возился с колесом. Если услышат выстрел, верховые быстро вернутся. Потому действовать нужно тихо.
Подвода стояла боком к лесу. Пленный сидел у заднего колеса с нашей стороны; от дороги его закрывали кузов и снятые мешки. Один солдат маячил у заднего угла. Другой вместе с возницей был по ту сторону повозки, они продолжали возиться с неисправным колесом. До наших привязанных в ельнике коней отсюда около сотни шагов.
— Выведем его и подпалим груз? — Предложил я.
— Так только нашумим, да и на дым ихние быстрее вернутся. Главное, Даня, страдальца нашего вытащить.
— Гляди, Фомич, у них там и харчи, похоже, имеются, а нам еще неизвестно, сколько по лесу шастать. Поглядеть бы…
— Дело сначала, а там видно будет.
Я кивнул. И правда, если тревогу подымут, нам будет не до трофейных харчей.
Фомич еще раз проверил, заряжен ли его пистоль, взглянул на затравку и кремень. Свое ружье я оставил у наших лошадей: с ним несподручно тут ползать. Второе Фомич положил в кустах на пути к отступлению, а сам устроился с пистолем в правой руке, в десятке шагов от подводы.
— Режешь веревки и ведешь его сюда.
Я вытащил из ножен боевой нож. Сабля оставалась на поясе. Дождался, пока часовой отвернется и пойдет к товарищам, тогда уже пополз к кузову.
Кусты тянулись почти до самого края вытоптанной земли. Я прополз под их ветками и остановился: до сложенных у подводы мешков оставалось шага три. С дороги меня закрывал кузов, зато часовой у заднего угла мог обернуться в любую минуту. Подождал, пока он отвернется и заговорит с возницей.
Я махнул, и пленный заметил меня, глаза у него расширились. Еще бы: мальчишка с ножом из леса вылез, как черт из табакерки. Я приложил палец к губам и одними губами произнес:
— Свои.
Он все также смотрел на меня, словно все ждал, что из леса выйдет кто-то постарше. Я показал на деревья, где остался Фомич: мол, там свои. Потом указал на его ноги и снова на лес: идти сможешь? Пленный кивнул.
Возница что-то громко сказал солдат присел, прислонил ружье к борту: видать, помочь решил. За повозкой громко заспорили, что-то загремело. Я выскользнул из-за мешков и опустился возле пленника.
Быстро перерезал веревку, тянувшуюся к задку повозки, потом осторожно поддел ножом стяжку на запястьях и разрезал ее, стараясь не задеть кожу. Он повернул ко мне лицо, хотел что-то сказать, но я покачал головой. Спор за повозкой продолжался, их голоса заглушили нашу возню.
Пленник оперся на правую ладонь и дернулся от боли. Я схватил его за локоть, потянул в сторону кустов и показал, куда ползти. До них недалеко; дальше Фомич поможет.
Пленный пополз, прижимая больную руку к себе, не задирая головы. Я остался, прижавшись спиной к борту, и слушал, как рядом ругаются французы. Ждал, когда пленный подберется к кустам, тогда и я следом рвану.
Возница прикрикнул на солдата, борт повозки скрипнул. Еще немного — и я…
Но не судьба, видать. Послышались шаги: часовой возвращался. Он уже огибал угол подводы, и я приготовился его встречать. Других вариантов не находилось.
Я выскочил ему навстречу из-за колеса и ударил ножом снизу вверх. Часовой успел схватить меня за рукав. Я толкнул его к борту и вывернулся, но лезвие осталось в шее. Потянул за рукоять, но та не поддалась. А за повозкой уже зашевелились.
Второй пехотинец сидел у колеса; ружье стояло рядом. На шум он обернулся и потянулся к нему. Я успел схватить солдата за ворот. Тот дернулся и ударил меня локтем. Правым указательным пальцем я все же добрался до открытой кожи.
Щуп отозвался знакомым сопротивлением. Как тогда, с драгуном, я направил усилие туда, где должна была идти сонная артерия. Удержать касание оказалось трудно; я сделал короткое движение и отдернул руку. Рядом проходит и яремная вена. Одним движением можно было зацепить и ее. Что именно повредил, сейчас понять было нельзя.
Солдат дернулся, хрипло вскрикнул и вцепился в край повозки. На шее под кожей быстро наливалась припухлость. Он еще держался на ногах и тянулся к ружью.
Я шагнул влево, обходя его, и вытащил саблю. Возница уже поднимался. Он смотрел не на меня, а на солдата, который сползал по доскам, открывая и закрывая рот, как рыба. Возница начал что-то бормотать. С солдатами он говорил по-французски, теперь я расслышал: «Пане Боже…» Вспомнился выговор Якуба. Поляк, похоже. Как он оказался при этом обозе, я не знал. На нем была обычная рубаха, а не мундир.
Хотел уже закончить с ним, но тот отшатнулся, опустился на колени, прижал ладони к груди, зашептал быстрее, потом перекрестился. Возница молился. Я держал клинок перед собой, ожидая, что он вскочит или закричит, но возница смотрел в землю и бормотал. Зарубить безоружного, стоящего на коленях, я не смог.
Фомич вынырнул из-за задка подводы почти беззвучно. Поравнялся с возницей и правой рукой ударил его рукоятью пистоля по затылку. Тот повалился набок и затих.
Я убрал саблю. Часовой лежал у борта, второй — у колеса; оба не двигались. Возница дышал. Фомич ударил от души, но я не знал, как скоро он очнётся. Медлить с уходом было нельзя.
— Еще два, их оставим, — сказал Фомич, взглянув на лежащее ружье. — Верховые воротиться могут. Бери, что под рукой, и к коням.
Их лошадь стояла у дерева на открытом месте. Фомич было шагнул к ней, да остановился: из-за повозки и кустов пришлось бы выходить прямо на виду у дороги. Верховые могли вернуться в любую минуту. Оставили ее, скрепя сердце: Савелия бы унести. Нам нужны были припасы, да, может, еще чего полезного найдется. Под снятыми с воза мешками я заметил кожаный ремень и вытянул сумку. Широкая, с крепкими застежками, явно не солдатская. На клапане виднелось какое-то тиснение.
— На офицерскую похожа, — сказал Фомич.
Внутри лежал пистоль, сложенные бумаги, гребень, платок и еще что-то. Фомич вернул все на место.
— Чья была, после узнаем, а пистоль нам и самим пригодится.
В мешках были сухари и рис. Рядом нашлись два больших шмата копченого сала, килограмма по два каждый. Я выбрал мешок получше и стал быстро складывать в него то, что влезет. Даже пару караваев хлеба нашел, несвежих, конечно, ну и хрен с ними. На троих с нашими остатками это можно на неделю, а то и больше растянуть.
У борта стояли две бутылки в соломенной оплётке. В первой оказалась виноградная водка. На второй я разобрал французское «esprit-de-vin» — винный спирт. Откупорил, понюхал и забрал обе. Спирт пригодится, когда снова стану перевязывать Фомича.
Уложил бутылки поверх сухарей и туго затянул горловину мешка, сделав примитивный сидор. Когда закидывал его за плечи, в ребрах опять закололо. Чуть не оступился, придержал грудь ладонью. В висках глухо застучало, пальцы слегка дрожали. Еще раз вызвать Щуп сейчас я бы не решился. Сам бой занял считаные мгновения. На это время удалось как-то отстраниться от ран, но они никуда не делись.
— Даня, хорош, поспешать надо! — Фомич перекинул офицерскую сумку через правое плечо. — Верховые, говорю же, воротятся — и карачун нам придет!
Я кивнул и с тяжёлым мешком за плечами двинул к кустам. Фомич шел рядом, держа пистоль в здоровой руке. У самой кромки леса я остановился, скидывая мешок.
— Нож, черт побери, оставил! Я мигом! — сказал я, не дожидаясь, пока Бирюков меня остановит, побежал.
Вернулся к повозке. Возница лежал, как и прежде. Я выдернул нож из шеи часового и подошел ко второму: тот не дышал, а снаружи виднелась налившаяся под кожей гематома. Возница видел, как я держал солдата за горло голыми руками. Если очнется, расскажет, а потом начнут осматривать тело.
Я провёл лезвием по шее мертвеца. Кожа разошлась, и из-под неё выступила тёмная, густая кровь. Я поморщился, но не от вида крови, которой повидал за свою жизнь ее столько, что давно перестал рефлексировать, а от того, что приходится делать. Не знаю, поможет ли это удержать в тайне мой Щуп, но других вариантов пока в голову не приходит. Вытер нож и поспешил в лес.
Фомич ждал за кустами с сумкой. Я подхватил оставленный мешок. Мы шли по следам освобожденного: примятая трава и обломанные ветки показывали, куда тот отполз.
Нашли его шагах в тридцати от дороги. Он сидел, прижимая поврежденную руку, и пытался отдышаться. От повозки отполз на страхе; теперь без опоры уже не мог подняться. Увидев нас, он открыл рот.
— После поговорим. — Фомич поднял ладонь. — Сейчас уходить надо, пока твои дружки не воротились.
Фомич убрал пистоль за пояс и подхватил пленного с одной стороны, я — с другой. Тот попробовал идти сам, но на третьем шаге снова почти повис на нас. Идти с грузом и этим солдатом было нелегко. У места, где Фомич оставил ружье, остановились, чтобы подобрать его.
— Как звать-то тебя, братец? — спросил Фомич.
— Савелий Зорин. Я из...
— Опосля расскажешь. Сперва подальше уйдем. Еле ноги переставляешь, помолчи пока и силы побереги.
Наконец и до коней наших добрались. Савелий прислонился к сосне, пока мы привязывали сидор и офицерскую сумку к вьюкам Машки. Мое ружье, оставленное тут перед вылазкой, тоже закрепили на ней. Фомич свое к седлу Звёздочки повесил.
Мы подвели к Савелию оседланного гнедого и помогли поставить ногу в стремя. В седло он забрался со второй попытки, сразу ссутулился и вцепился здоровой рукой в луку. Я сел на Баловня, взял повод гнедого и держал его рядом. Фомич устроился на Звёздочке, повел Машку и серого. Тронулись ровным шагом; я все поглядывал на Савелия, готовый придержать, если начнет валиться.
Примерно через версту пути со стороны дороги донесся один выстрел. Я оглянулся на Фомича. Неужто верховые вернулись к повозке? Зачем тогда стреляли? Черт его знает! Прибавили шагу, насколько позволяли силы Савелия. Фомич увел нас с тропы на сухой, покрытый хвоей склон. Я высматривал впереди ручей или твердый каменистый участок. Нам нужно было скрыть следы.
