Марьяна Брай
Не женское дело
Глава 1
— Итак, господа будущие коллеги, давайте раз и навсегда закроем этот пасторальный миф о том, что женщина в девятнадцатом веке была лишь бесправным дополнением к кринолину и комнатному фикусу. — Я поправила очки и обвела взглядом аудиторию.
Поток был сонным. Конец мая, на улице призывно цвела сирень, а тут я со своим Сводом законов Российской империи. На задних рядах кто-то откровенно залипал в телефон, явно надеясь, что билет по имущественным правам женщин ему не достанется. Зря.
— Если вы откроете десятый том Свода законов, — я постучала пальцем по трибуне, — то обнаружите там пункт, который до сих пор заставляет феминисток прошлого аплодировать стоя. В отличие от просвещённой Европы, где француженка после свадьбы фактически теряла право подписи, наша соотечественница образца тысяча восемьсот тридцатого года обладала уникальным бонусом: раздельностью имущества супругов. Понимаете?
Первокурсник в первом ряду, кажется, даже перестал жевать жвачку.
— Это значит, — продолжила я, входя в раж, — что если… например, Настасья Пална выходила замуж за некоего Антипа Брониславыча, и у Настасьи Палны был свой мыловаренный завод, то Антип мог хоть обвешаться долгами в карты, хоть пропить фамильное серебро, но к заводу жены не имел права прикоснуться без её нотариально заверенного «да». Она могла продавать, закладывать и управлять своей собственностью сама. Без разрешения мужа. Без его подписи. Просто потому, что это её приданое. В этом плане наши прапрабабушки были порой защищены лучше, чем некоторые современные жёны, подписавшие ипотеку на имя мужа в состоянии нежной влюбленности. — В аудитории раздался смешок. Я улыбнулась.
— Они же там тупые были, как пробки, эти ваши прапрабабушки! Им только балы да корсеты понятны были! — один из моих студентов решил блеснуть знаниями женской натуры. Но девичьего смеха не дождался — барышни нашего времени горой стояли за своих предшественниц.
— Так что, господа, образ «бедной Лизы» хорош для литературы, — я не велась на демагогию, да и пара подходила к концу. Нужно было завершить лекцию и поторопиться домой. — А для истории бизнеса 1830-х годов нам ближе образ жесткой владелицы мануфактуры, которая умеет считать копейку и вовремя указать супругу-кутиле на дверь. Запомните это: в России девятнадцатого века капитализм имел вполне себе женское лицо, если у этого лица была голова на плечах. На сегодня всё. Встретимся на зачёте.
Собрав конспекты в сумку, я почувствовала приятное послевкусие от лекции. Я любила свою работу. История для меня не была набором дат, это был справочник по выживанию. Жаль только, что я сама следовала ему лишь в теории.
Выйдя из метро, я заскочила в кофейню. «Один большой латте для самой умной женщины-историка», — мысленно заказала я себе. Настроение было отличное. Мы с Игорем собирались вечером обсудить наш отпуск. Ну как — «обсудить». Я планировала Грецию, он — «инвестировать эти деньги в один перспективный стартап». Но сегодня я была готова надавить. Как там было в десятом томе? Раздельность имущества? Вот именно. Мои премии — это мои билеты на Крит.
Я подошла к своей многоэтажке, предвкушая, как сейчас скину туфли на каблуках. Игорь должен был быть дома — он уже неделю «работал удаленно», что в переводе с его мужского на мой женский означало «лежал на диване и искал себя в криптомире».
Я вставила ключ в замок. Первое, что меня насторожило — ключ повернулся слишком легко. Дверь была не заперта.
— Игорь, ты дома? — крикнула я, заходя в прихожую. — Я купила обалденный пирог, будем праздновать окончание семестра! Ответом мне была тишина. Но какая-то странная, гулкая тишина. Знаете, так звучит пустая консервная банка. Я сделала шаг в гостиную и замерла. Пирог в моих руках предательски накренился.
В гостиной не было телевизора, на который в первую очередь падал взгляд из прихожей. Огромной «плазмы», которую я брала в рассрочку, просто не существовало. Остался только кронштейн на стене, сиротливо торчащий, как скелет доисторического животного, и пятно невыгоревших за год обоев.
— Игорь? — голос дрогнул. Я прошла на кухню. Если в осиротевшей без телика гостиной оставался диван с разбросанными вещами, то кухня встретила меня девственной чистотой столешниц. Моя гордость — кофемашина, которая варила идеальный капучино. Её не было. Чайник? Исчез. Тостер? Испарился. Набор мисок из одного немецкого магазина посуды, купленный мною за бешеные деньги, тоже отсутствовал – это было видно невооруженным глазом: шкафчики были выдвинуты, дверцы распахнуты.
Я на негнущихся ногах подошла к единственному закрытому кухонному навесному шкафу и рывком открыла его. Пусто. Он вывез даже набор ложек. Серебряных, бабушкиных. Тех самых, про которые он говорил: «Настя, это мещанство, давай купим современный минимализм». Видимо, современный минимализм не так хорошо закладывается в ломбард, как старое серебро.
Я села на пол прямо там, посреди кухни, где ещё утром суетился робот-пылесос. Кстати, его тоже не было. Игорь даже пыль за собой решил не оставлять. Достала телефон.
«Абонент временно недоступен».
Разумеется. Посмотрела банковское приложение. Ну конечно. Общий счет, который мы завели «для удобства оплаты коммуналки и продуктов» и куда я так непредусмотрительно скинула вчерашний гонорар за статью, сиял идеальным круглым нулем.
— Десятый том... раздельность имущества... — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но через секунду сквозь них пробился истерический смешок. — Молодец, Настенька. Рассказала студентам про права женщин? Провела мастер-класс по юридической грамотности?
Я посмотрела на то место, где раньше стояла микроволновка. Там сиротливо лежала одна-единственная скрепка.
— Значит, Игорь у нас теперь... «Антип Брониславыч», — я вытерла нос рукавом. — Только без усов, без чести и с моей кофемашиной под мышкой.
В этот момент я поняла одну важную вещь. Историк внутри меня не просто страдал — он был в ярости. Я знала примеры предательств похлеще, знала, как рушились империи из-за одного неверного росчерка пера. Но знать об этом в теории и сидеть на полу в обокраденной квартире — это разные виды исторического опыта. Я встала, отряхнула юбку и пошла к шкафу в прихожей. Если этот гад забрал мои туфли, я найду его даже в криптопространстве и придушу шнурками.
Шкаф был полупуст. Исчезло его брендовое зимние пальто, моя шуба и дубленка, мои дорогие сумки, которые он настоятельно советовал прикупить, ибо… «не комильфо такой леди расхаживать с сумкой фабрики «Медведково». И — боже, какой мелочный! — мой фен. Тот самый, профессиональный, на который я копила два месяца.
— Ну всё, Игорёша, — сказала я пустоте. — Фен — это была точка невозврата.
Потом я вспомнила о спальне…
Мой любимый торшер в стиле ар-деко исчез. Три набора постельного из натурального сатина, купленного скрепя сердце и ни разу не использованного, покинули мой дом.
Мои платья висели на месте — видимо, вкус Игоря не распространялся на женский гардероб размера М. А вот его полки сияли первозданной чистотой. Ни одной майки, ни одного носка со свинкой Пеппой, которые я ему подарила на годовщину — ироничная я женщина.
Сейф в шкафу был открыт настежь. Пуст. Мои серьги, кольцо с изумрудом, которое мне подарил папа на окончание университета, и самое главное — папка с моими заначками «на черный день». Похоже, черный день наступил. И он был цвета пустого шкафа. Я сползла по стенке на пол. Сердце колотилось где-то в районе горла. Казалось бы, я историк. Я знаю сотни примеров предательств, заговоров и дворцовых переворотов. Но когда тебя «переворачивает» собственный парень, с которым вы планировали состариться и спорить о сортах чая, академические знания помогают слабо.
— Спокойно, Настя, — я глубоко вздохнула. — Ты — эксперт по праву. Ты — женщина с руками, ногами и головой! Хотя… последнее уже не точно! Просто учебное пособие по идиотизму, а не женщина-историк!
— Ах ты ж… инвестор хренов! — я сорвалась на крик, и мой голос эхом разлетелся по пустой квартире. Я открыла WhatsApp. Контакт Игоря был без аватарки. «Был в сети: давно». Заблокирована. Попытка набрать номер закончилась механическим голосом: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
— Так, Настя, — я встала, поправляя юбку. — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но сначала мне нужно понять, насколько глубока эта яма.
Я прошла в коридор и заметила на полке для ключей, которую он милостиво оставил, маленький белый листок. Записка? Неужели у него проснулась совесть, и он написал: «Прости, бес попутал, не смог забрать диван, отправь его курьером по приложенному адресу»?
Я схватила бумажку.
«Настюш, не обижайся. Ты же сама говорила: имущество должно работать. Я взял его в оборот. Ты умная, ты ещё заработаешь, а мне нужнее для старта. Ключи оставлю у консьержа. Помни, я тебя любил. П.С. Эклеры не ешь на ночь, это вредно для фигуры.»
Я смотрела на этот листок минуту. Потом ещё одну. Гнев внутри меня сменился какой-то странной холодной ясностью.
— Эклеры не есть? — я медленно достала из коробки кусок пирога и откусила сразу половину. Сладкий крем из ягод и запеченной меренги показался мне самым вкусным продуктом в мире. — Значит так, Игорь. Ты хотел «имущество в оборот»? Ты его получишь.
Я знала, что делать. Лезть в драку бесполезно, полиция будет мурыжить дело месяцами, а аренда квартиры за следующий месяц сама себя не оплатит. Мне нужен был архив. Там, среди пыльных папок и документов двухсотлетней давности лежало дело о наследстве одной семьи, которое я вела для одного очень богатого и очень капризного клиента. Если я докажу, что земли под современным торговым центром принадлежали его предкам незаконно (или наоборот, законно), мой гонорар перекроет все выходки Игоря вместе с ложками и кофемашиной.
Мне нужны были документы 1830 года. Там была какая-то лазейка, связанная с кирпичным заводом в Усть-Ижоре. Я помнила, что в последний раз видела нужную опись на самой верхней полке в спецхране.
Одним из плюсов моего характера было умение собираться «в кучку» при самых сложных обстоятельствах. Сейчас психологи это называют диагнозом, но для меня такое вот умение — не «сесть и заныть», а собраться и разгрести — было спасением.
Я вызвала такси. Остаться дома и спать в пустой квартире я была не готова. Лучше провести ночь в архиве, среди пыльных бумаг.
В кармане завибрировал телефон. Сердце екнуло: Игорь? Раскаялся? Или сейчас сообщит, что разыграл меня и перевёз все нажитое мной в наш новый общий дом на Рублевке? Это был бы номер, конечно, но в сказки я не верила!
На экране высветилось уведомление от банковского приложения. «Уважаемая Анастасия Павловна, напоминаем о необходимости внесения платежа по кредиту…» И следом ещё одно. И ещё. Я зашла в личный кабинет, чувствуя, как внутри всё каменеет. Этот… предприниматель недоделанный, не просто вывез технику. Он, пользуясь тем, что я когда-то в порыве «мы же одна семья» дала ему доступ к своему планшету и, каюсь, дура, подписала какую-то «невинную» бумагу для его стартапа, ухитрился оформить на меня два микрозайма и один полноценный потребительский кредит. Суммы были такие, что мне пришлось бы читать лекции круглосуточно, в три смены, примерно до следующего миллениума.
— Гад, — выдохнула я. — Какой же ты феерический гад, Игорёша.
Больше всего было обидно не за деньги. Ну, в конце концов, деньги — дело наживное. Обиднее всего было за собственную доверчивость. Я ведь действительно его любила. Думала, что его горящие глаза — это страсть к делу, а оказалось — просто азарт игрока, нашедшего удобную кормушку.
Глава 2
Историческая библиотека в Старосадском переулке встретила меня, как всегда, запахом старой бумаги, мастики для пола и незыблемости. Здесь было тихо. Настолько тихо, что я наконец-то смогла перестать слышать в голове голос Игоря, объясняющий, почему «улитки — это будущее инвестиций».
В архиве было тихо, как в склепе, только где-то на задворках монотонно бубнил старый ксерокс, напоминая о том, что мы всё-таки в двадцать первом веке. Я прошла мимо дежурной Клавдии Степановны, женщины, которая, кажется, лично помнила реформы Сперанского и охраняла вверенные ей папки с рвением цербера на антидепрессантах.
— Опять вы, Вербицкая? — проскрипела она, не отрываясь от кроссворда. — У нас санитарный час через сорок минут.
— Я быстро, Клавдия Степановна. Только одну справку уточнить по Вербицким. Горю, честное слово.
«Горю» было мягко сказано. Я буквально полыхала от отчаяния и ярости на Игоря. Мне нужно было зарыться в документы, чтобы перестать прокручивать в голове образ пустой квартиры и пустых глаз моего бывшего.
— Родственники нашлись в прошлом? — Клавдия Степановна прищурилась с интересом.
— Нет, однофамильцы, — выдохнув, ответила любопытной хранительнице.
Я прошла в сектор дореволюционных фондов. Здесь потолки были высоченными, а полки уходили в бесконечность, теряясь в полумраке. Пахло здесь божественно: смесью клея для переплетов, вековой пыли и массы хранимых тайн. Для кого-то склад макулатуры, для меня — фейсбук прошлых веков.
— Так, Вербицкие, Санкт-Петербургская губерния, Шлиссельбургский уезд, кирпичный завод в селе Усть-Ижора… — бормотала я, листая опись. — Где же вы, голубчики?
Мой заказчик, пухлый бизнесмен с золотой цепью, спрятанной под воротничком поло, очень хотел стать «превосходительством». А я должна была найти доказательство того, что его прапрадед не просто мимо того завода проходил, а владел им по всем правилам. Я нашла нужный шифр. Но папка оказалась в секторе «Особо ценные», на самой верхней полке, куда даже Клавдия Степановна добиралась только с помощью молитвы и штурмовой лестницы.
Штурмовая лестница, высокая, на хлипких колесиках, стояла рядом.
— Ну, Анастасия, — сказала я себе, — ты же сильная и независимая. Ты даже пережила кражу ёршика для унитаза. Что тебе какая-то лестница?
Ёршик, конечно, Игорёша выкинул, чтобы не оставить следов своего мудачьего ДНК, и, уверена, протёр специальным раствором все поверхности в квартире не по причине глубокой любви к чистоте, а чтобы не оставить отпечатков. Да и машину для перевозки краденого заказал от моего имени и с моего счёта.
Но мне приятнее было думать, что ёршик был украден мелочным козлом!
Я начала восхождение. Лестница жалобно скрипнула под моим весом, словно предупреждая: «Настя, ты сегодня уже достаточно настрадалась, иди съешь пирога и ляг спать.». Но я была упряма. Выше, выше… Пыль защекотала в носу.
— Вот ты где! — я дотянулась до корешка старинного фолианта. Рядом с нужной папкой стоял тот самый монументальный труд: «Свод законов Российской Империи. Издание 1832 года. Том X. Законы Гражданские». Тот самый, о котором я сегодня распиналась перед студентами. Книга была огромная, в кожаном переплете, с медными уголками, толщиной с приличный кирпич. Символично.
В этот момент внизу что-то грохнуло. Наверное, Клавдия Степановна уронила свою кружку, но для моей расшатанной нервной системы этого было достаточно. Я вздрогнула, нога в модельной туфле соскользнула со ступеньки. Лестница, коли ее выносили бы на свет Божий, видавшая, наверное, и Столыпина, издав прощальный стон, решила, что её миссия на этом свете окончена, и начала медленно крениться в сторону.
— Ой… — только и успела выдохнуть я. Мир вокруг обрел странную замедленность. Я видела, как мои пальцы выпускают полку. Видела, как тяжеленный «Свод законов», все эти тысячи страниц прав и обязанностей, соскальзывает с полки вслед за мной.
«Ирония судьбы, — промелькнуло в голове, когда я летела спиной вниз. — Меня убьет то, что я любила больше всего. Юриспруденция девятнадцатого века. Надеюсь, в некрологе напишут: «Погибла под тяжестью знаний.».
Последнее, что я ощутила — это не удар об пол, а тяжелый, весомый удар медного уголка фолианта прямо мне в лоб. Грох! Звёзды в глазах были ярче, чем на Кремлевских башнях.
А потом наступила полная, абсолютная тишина. И пахнуть стало не только пылью, но и…
…уксусом?
— Барыня! Барыню пришибло! Господи, помилуй, Настасья Павловна, очнитесь! — Голос был визгливый, высокий и совершенно незнакомый. И уж точно это была не Клавдия Степановна.
Я попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. Голова гудела так, будто внутри поселился небольшой, но очень трудолюбивый кузнечный цех.
— Соли ей! Нюхательной соли! Да не этой, дура. Ту, новую возьми!
Я почувствовала, как под нос сунули что-то настолько резкое и тошнотворное, что мои мозги мгновенно совершили экстренную перезагрузку. Я чихнула так, что, кажется, искры из глаз посыпались снова.
— Очнулась! Очнулась голубушка! — запричитал всё тот же голос. Я всё-таки разомкнула веки. Первое, что я увидела — потолок. Высокий, с лепными ангелочками по углам, но какими-то подозрительно облупившимися. У одного ангела не хватало пухлой ноги, а у другого вместо стрелы в руках виднелась сомнительная трещина. Да, не музей!
Я повернула голову. Рядом со мной стояла женщина. Если бы я снимала фильм про крепостную Россию, я бы взяла её на роль служанки без кастинга: чепец, фартук, доброе, но перепуганное лицо и глаза размером с те самые чайные ложки, которые спёр Игорь.
— Клавдия Степановна? — хрипло спросила я. Мой голос звучал странно. Глухо и как-то… выше, что ли?
— Какая Степановна, матушка? — женщина перекрестилась. — Татьяна я, Татьяна! Ох, довели вас господин граф, довели! Это ж надо — сознание потерять прямо посреди опочивальни! Да ещё и секретер на себя обрушить! С такими длинными руками и ногами надо ровно ходить, не растопыривать их в разные стороны!
«Граф? Опочивальня?» — мой внутренний историк начал медленно подавать сигналы тревоги. Я попыталась сесть и тут же поняла, почему мне так тяжело дышать. Это не был приступ астмы. Это был корсет. Он сжимал мои рёбра так, будто я была в объятиях профессионального борца, решившего, что я — его главный приз.
— Помоги мне… — просипела я, хватаясь за горло. — Расшнуруй это немедленно. Я сейчас умру.
Татьяна всплеснула руками:
— Что вы, барыня! Днем-то развязываться? А как же приличие? А ежели Анатолий Павлович заглянет?
— Если он заглянет, он увидит мой труп. И это будет очень обидно, особенно мне, — отрезала я, приходя в себя.
Взглянула на свои руки. Они были тонкими, бледными, с идеальным маникюром… вернее, без него. Никакого шеллака «пыльная роза». Просто чистые, аккуратные ногти. На безымянном пальце сияло кольцо — тяжёлое, золотое, с каким-то затейливым вензелем.
Я оглядела комнату. Это не был архив. Это была спальня. Тяжёлые бархатные шторы, огромная кровать с балдахином, который, судя по виду, не чистили со времён нашествия Наполеона, массивный комод и… трюмо. в центре комнаты лежал секретер, который я и зацепила теми самыми длинными руками или ногами. Что за дичь происходит?
— Зеркало, — потребовала я. — Дай мне зеркало!
Татьяна подала мне небольшое серебряное зеркальце. Я посмотрела в него и едва не отшвырнула в ближайшего безногого ангела. Из отражения смотрела женщина лет двадцати. Очень красивая, с огромными темными глазами и бледной кожей. Но это была не я. То есть черты лица напоминали мои, но как если бы меня отфотошопили — убрали следы недосыпа, добавили аристократической чахоточности и завили волосы в нелепые локоны у висков.
— Я Анастасия Павловна Вербицкая, мне почти сорок шесть, я историк, и я сейчас в коме после падения с лестницы! — прошептала я, прислушиваясь к своему, но одновременно чужому голосу.
— Ну да, — подтвердила служанка. — Вербицкая вы по батюшке, светлая ему память. А теперь-то вы графиня Ложкина, хоть и… — она замялась.
— Графиня? — испуг и желание засмеяться родились одновременно в моей голове, но моментально испарились. — Хоть и что? — я прищурилась.
— Хоть и без гроша в кармане, как люди поговаривают, — выпалила Татьяна и тут же прикрыла рот фартуком. — Ой, не слушайте меня, дуру грешную! Это я от расстройства! А «в коме» — это где?
Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как мир вокруг слегка покачивается. В голове начали всплывать обрывки чужой памяти, смешиваясь с моими знаниями истории.
Итак, Настя. Ты в 1830 году. Ты только что упала в обморок или тебя «пришибло» Сводом законов? Ты замужем за неким Анатолем… Графом Анатолием Павловичем Ложкиным!
— Да мы как брат с сестрой… оба Ложкины и оба Палычи, — я истерично засмеялась, прислушиваясь к ощущениям своего тела, отчаянно борющегося сейчас с нахлынувшей к горлу горечью.
Мир поплыл, и я упала обратно. В этот момент дверь в спальню распахнулась так, что ручка ударилась о стену.
Глава 3
— Натали! Душенька! Ну что же вы так некстати в обмороки падаете? — в комнату влетел мужчина. Выглядел он как сошедший с картинки модного журнала того времени, но с лёгким налетом похмельной помятости. Тонкие усики, лихо закрученные кверху, шёлковый халат, накинутый поверх щегольской сорочки. И взгляд… бегающий, лукавый и совершенно пустой.
В голове пронеслось: Анатоль. Мой законный, мать его, супруг. Граф Ложкин. Я не успела и слова сказать, как он присел на край моей кровати, обдав меня ароматом коньяка и сигар.
— Ты меня напугала, право слово. Я уже хотел бежать за доктором, но потом вспомнил, что доктор стоит два целковых за визит. А у нас, как ты знаешь, временные… э-э-э… затруднения. Да и ты оказалась куда крепче, чем секретер: ножку надобно чинить теперь…
Он взял мою руку и попытался поцеловать кончики пальцев. В этот момент внутри меня что-то странно кольнуло. Это не было моим чувством — современная Настя Вербицкая сейчас ощущала только желание дать этому красавчику в глаз. Это была «память тела».
Сердце забилось чаще, в горле встал ком, а в голове мелькнул образ: пожилой мужчина в строгом сюртуке. Пришло и понимание, что это отец Насти. Он передает мне тяжелую шкатулку. «Настенька, сохрани… Вербицкие всегда знали цену труду, не дай разорить...». Тревога затопила меня. Холодная, липкая тревога за то, что осталось от отцовского наследства.
— К делу, Анатоль, — отрезала я, вырывая руку. — Зачем пришёл? Граф на секунду замер, удивленно вскинув брови. Видимо, прежняя Анастасия обычно не была столь лаконична.
— О, какой тон! — он картинно рассмеялся. — Вижу, ты оправилась. Я, собственно, зашел попросить тебя об одной маленькой услуге. Понимаешь, сегодня в «Зеленом змие» бенефис несравненной Лоретты. Ну, ты же помнишь, как мы вместе в прошлом месяце восхищались её голосом? Сущий соловей! Бедняжка сейчас в таком стеснении… Ей нужно обновить гардероб для выступления. Ты же не откажешь в поддержке истинному искусству? Всего-то пара сотен рублей. Ты наверняка припрятала что-то из той суммы, что тебе прислал управляющий из имения Вербицких.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Этот наглый тип просит у жены деньги на платье для любовницы, прикрываясь любовью к «искусству»? Причём делает это так непринужденно, будто просит передать соль за обедом.
«Память тела» внутри меня буквально взвыла. Там, в глубине сознания, я видела, как эта Лоретта — вульгарная девица с выбеленным лицом — смеётся над «тихой графиней», пока Анатоль пускает по ветру остатки приданого.
— Искусство, значит? — я медленно прикрыла глаза. Голова действительно начала кружиться. На этот раз от ярости. — Она мне самой нравилась, говоришь?
— Именно! Ты же сама говорила, что у нее редкое… хм… меццо-сопрано, — Анатоль придвинулся ближе, его глаза алчно блеснули. — Ну так как, Натали? Где ключи от бюро?
Имя “Натали” муженек Насти дал ей тоже, по всей видимости, из любви к моде и прекрасному, но сейчас меня бесило и это. Я просто не могла поверить, что со мной такое случилось! Если обстановку и актёров нанять – сущая чепуха, то тело твоё подменить – невозможное мероприятие!
Я почувствовала: если он сейчас не уйдёт, я его либо задушу подушкой, либо наговорю такого, что поеду в одно очень интересное место, где лечат током и прохладной водичкой. Или это не в России так господа лекари души баловались?
— Вон, — тихо сказала я.
— Что, прости? — он замер.
— Вон из комнаты, Анатолий Павлович, — я приложила руку ко лбу и картинно застонала. — У меня мигрень… пульс… озноб, Венера в Близнецах, Прошутто, Просекко, я снова теряю сознание. Таня! Воды! Графа вон, мне душно! — на выдохе выпалила я и, картинно закатив глаза, завалилась на подушку.
— Но, душенька, а как же Лоретта… — начал было он.
— Во-оон! Или я напишу письмо дядюшке в Синод о твоём поведении! — я ляпнула первое, что пришло в голову, связанное с властью. Ложкин изменился в лице. Синод звучал серьёзно.
— Ну-ну, не кипятись. Женские нервы — это ужасно, — он поспешно встал, оправив халат. — Отдохни. Мы поговорим за ужином. Надеюсь, ты будешь в более… разумном расположении духа.
Он вышел, плотно притворив дверь. Я выдохнула.
— Татьяна! — крикнула я. — Иди сюда.
Горничная, которая всё это время жалась в углу, мелко крестясь, подскочила к кровати.
— Тут я, барыня. Водички? Уксуса на виски?
— Лучше бы наливочки, или что тут у вас предпочитают пить барышни с тонкой душевной организацией? Послушай меня внимательно, Таня, — я схватила её за руку. — Я… я очень сильно ударилась головой. У меня всё как в тумане. Я даже себя с трудом помню, не то, что всё остальное. Рассказывай мне всё. Всё как есть! Кто мы, на что мы живём. И что это за… певичка, о которой граф так печётся? И не смей врать, по глазам увижу.
Татьяна побледнела, оглянулась на дверь и шёпотом начала свой рассказ:
— Ох, барыня, грех-то какой… — Татьяна всхлипнула, но, видя мой решительный настрой, начала «сдавать» семейные тайны. — Так ведь все в Петербурге знают, кроме вас, господь с вами. Граф-то наш, Анатолий Павлович, он ведь как женился на вас три года назад, так сразу и решил, что Бога за бороду поймал. Ваш батюшка, Павел Саввич Вербицкий, царство ему небесное! — он ведь человек был дела. Кирпичные заводы, земли под Тверью… Он вас, единственную дочку, холил и лелеял, а перед смертью всё за вами и закрепил. Думал, муж-граф — это честь, фамилия…
Я слушала, и картинка в голове начала складываться. Мой «папа» из прошлого был кем-то вроде купца первой гильдии, который выслужил дворянство или просто был очень богатым промышленником. А Ложкин — классический «чёрный вдовец» при живой жене.
— Так вот как батюшка ваш преставился, — продолжала Татьяна, — граф-то и развернулся. Сначала он все ваши свободные деньги на скачки спустил. Потом заложил серебро. Сказал, «в дело», а сам в карты проиграл полковнику Завьялову. А уж как эта… Лоретта появилась, — Татьяна сердито шмыгнула носом. — Оперная она, как же! Из кабаре «Зеленый змий» она, барыня. Поёт так, что коты на крыше разбегаются, зато декольте у нее такое, что у графа нашего глаза из орбит вылезают.
В этом месте повествования я положила свои тощие руки на такую не особо выдающуюся грудь. Первый размер. Не разношенный! Конечно, куда Настёнке против бабы из кабаре?
— Он ей и карету купил на ваши деньги, и квартиру на Мойке снимает. А вам сказки сказывает, что всё в долги идет, что бизнес у него какой-то секретный с французами…
— То есть, — я подбила итог, — мы сейчас фактически банкроты?
— Ну, не совсем, барыня. Завод-то в Усть-Ижоре еще стоит. Управляющий Михалыч, он человек старой закалки, графа на порог не пускает. Говорит: «Только барыне отчёт дам». Граф на него и ругался, и судом грозил, а Михалыч стоит на своём: «Документ покажи, что барыня разрешила.». Вот Анатолий Павлович из вас те подписи и выманивает. Вы же его любите до беспамятства, всё прощаете… Каждое слово его — закон. Он вам скажет, что небо зеленое, вы и радуетесь. А он из вас тянет и тянет.
Заметив, что я спокойно слушаю, Татьяна разошлась не на шутку и выдавала подробно все, что знала. А я только и делала, что подбадривала её, выуживая правду, льющуюся из преданной женщины.
— Можете меня хоть выгнать, но молчать боле не стану, — она замолчала, уставившись на меня и, по всей видимости, ожидая моей реакции.
Я почувствовала прилив такой густой, обжигающей злости, что корсет снова показался тесным. «Ну уж нет, Игорёша… ой, то есть Анатоль, — подумала я. — Анастасия Вербицкая, у которой несколько часов назад обнесли квартиру, вошла в чат. Ты еще не знаешь, что такое настоящий аудит!».
— Татьяна, — я посмотрела на горничную, — у нас в доме остались какие-нибудь документы? Бумаги от управляющего? И где мои ключи от бюро?
— Так под подушкой они у вас всегда, барыня, — прошептала та. — Вы их даже ночью не выпускали, когда спали. Боялись: видно, сердце-то чуяло… Я запустила руку под подушку и нащупала тяжелое металлическое кольцо с ключами. Внутри меня что-то щёлкнуло. Память тела, знание законов и современная ярость соединились в одно целое.
— Таня, — позвала я, чувствуя, как желудок начинает выводить скорбные рулады, — принеси-ка мне ужин. Прямо сюда. И пусть повар не скупится, я чувствую, что готова съесть целого гуся. Или хотя бы половину.
Татьяна всплеснула руками, как испуганная наседка.
— Барыня, помилуйте, какой гусь на ночь глядя? Вам ведь и до этого обморока, в прошлый ещё раз, доктор сказывали — только бульончик курячий да сухарик, чтобы желчь не разыгралась после обморока-то.
— Доктор, Танюша, — я выразительно посмотрела на неё, — видимо, давно не падал со стремянки в двадцать первом… то есть не испытывал такого душевного потрясения. Неси мясо. И что-нибудь горячее. И чаю, только крепкого.
Глава 4
Пока горничная убежала исполнять поручение, я принялась за ревизию своего тела и души. Память тела, о которой я читала в книжках о попаданках (водился за мной такой грех, поскольку помогала одной писательнице правильно оформить исторический роман), начала медленно просыпаться. Я знала, что в третьем ящике комода, под стопкой батистовых платков лежит шкатулка. Я знала, что ключ от неё спрятан в пустой пудренице.
Достав шкатулку, я открыла её. Ну что ж… Картина маслом, причём довольно мрачным и явно прогорклым. На бархатной подложке сиротливо поблескивали жемчужные серьги и пара золотых колец. Где-то здесь должны были быть изумруды — наследство моей матери, те самые, о которых заикался этот «графский недострой» Анатоль. Но их не было.
Видимо, Лоретта уже примерила часть моих активов.
— Ну, сволочь, — тихо констатировала я. — Игорь хотя бы электрочайник украл, а этот фамильные камни на певулек спускает.
Вскоре вернулась Татьяна с тяжелым подносом. Запахло чем-то мясным, пряным и удивительно настоящим. В моём времени жареная курица пахла антибиотиками, а здесь — нажористым жирком и зерновым откормом.
Я ела с аппетитом, который явно не соответствовал образу «трепетной лани». Бульон был крепким, кусок разварной говядины с хреном — просто божественным.
— Рассказывай, Таня, — бросила я, расправляясь с мясом. — Только честно. Отчего у нас на ужин и курица, и мясо, а денег кот наплакал? Где мои камни? Где деньги, которые батюшка оставил на содержание завода?
Татьяна побледнела и начала судорожно оправлять передник.
— Барыня… Анастасия Павловна… Так граф любит три подачи блюд, вы и приказали не спорить! А украшения… Так ведь вы сами… Анатолий Павлович так просили, так улещали. Говорили, что надобно долги чести отдать, а то имя Ложкиных в клубе опозорят. Вы и отдали колье. А на завод он уж год как не заглядывал, говорит: скучно там, дымом пахнет и мужики неотёсанные.
Я чуть не подавилась бульоном.
— «Долги чести»? Это когда в карты проиграл больше, чем стоит среднее имение? Потрясающее определение для бытового идиотизма. Значит так, Таня. С этого момента концепция меняется…
В этот момент дверь снова распахнулась. Анатоль, видимо, успел отхлебнуть чего-то покрепче говяжьего бульона, потому что его глаза блестели ещё ярче, а на лице блуждала та самая самоуверенная улыбка, которая у мужчин обычно предшествует крупному скандалу.
— Натали! Я вижу, аппетит вернулся к вам вместе с румянцем! — он вальяжно прошёл к кровати, игнорируя испуганный реверанс Татьяны. — Это чудесно. Значит, вы в состоянии выслушать моё маленькое предложение. Видите ли, Лоретта завтра дает бенефис…
Я медленно отложила ложку. Вытерла рот салфеткой из тончайшего льна.
— Анатоль, — сказала я, и мой голос прозвучал так низко и спокойно, что даже у Тани тарелки на подносе звякнули. — Скажите мне, а у вашей Лоретты голос хотя бы есть? Или она берёт исключительно «бенефисами» за чужой счет? Граф поперхнулся на полуслове. Его брови взлетели куда-то выше лба.
— Натали… Что за выражения? «Чужой счёт»? Мы одна семья! Ваши средства — это мои средства. И Лоретта — божественное создание, её трели сравнимы с пением райских птиц…
— Райские птицы обычно не требуют изумрудов Вербицких для поддержания тональности, — перебила я его. — Послушай меня, соловей мой расфуфыренный. Я тут полежала, подумала и пришла к выводу, что за три года нашего брака я видела от тебя только счета из клубов и рассказы о твоих «протеже».
Анатоль покраснел, начал багроветь и даже как-то раздуваться.
— Вы… вы не в себе! Обморок дурно сказался на вашем воспитании. Вы смеете попрекать меня, графа Ложкина, какими-то деньгами?
Я встала с кровати. Тело в расшнурованном корсете чувствовало себя непривычно легким, а ярость придавала сил. Я оказалась выше его на полголовы, и это придало мне ещё больше уверенности. Вышло так, что я нависла над ним, как туча над неурожаем.
— Я смею больше, Анатоль. Я смею констатировать факт: ты — банкрот. Моральный и финансовый. И если ты ещё раз откроешь свой рот, чтобы попросить у меня хоть копейку на свою кабацкую певичку, я сделаю то, о чём в нашем кругу говорить не принято.
— И что же? — он попытался усмехнуться, но губа у него предательски дёрнулась. — Жалобу папеньке напишете? Так он в могиле уже, мир его праху.
— Нет, Анатолий Павлович, — я улыбнулась самой хищной из своих улыбок. — Я подам прошение о расторжении брака. О разводе. Причём по самой постыдной для тебя статье. — В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в саду неуверенно чирикнул какой-то запоздалый воробей. Татьяна в углу, кажется, перестала дышать.
— Вы… вы с ума сошли, — пролепетал Анатоль, пятясь к двери. — Развод? Да это… это невозможно! Женщина не может… Это скандал! На каком основании?!
Я сделала шаг к нему, наслаждаясь моментом.
— На основании прелюбодеяния — это раз. Весь город знает про твою Лоретту, так что свидетелей я найду в любом кабаке за десятиалтынный. А во-вторых… по причине невыполнения супружеских обязанностей.
У Анатоля отвалилась челюсть. В буквальном смысле. Его лицо из красного стало землисто-серым. В 1830 году женщины не то что такие слова не произносили, они даже думать в эту сторону боялись без разрешения духовника.
— Натали… Как вы можете… Про супружеский… это… — он заикался, беспомощно разводя руками. — Это же неприлично! Вы — барыня! Графиня! Вы должны… краснеть при одной мысли!
— А я не краснею, Толя, — я перешла на вкрадчивый шепот. — Я считаю. Три года брака — и ни одного ребенка. Пусто. Глухо, как в твоём кошельке. Согласись, консистория очень заинтересуется фактом, почему граф Ложкин так усердно «тренируется» в кабаре, но совершенно не способен обеспечить наследника собственной жене. Как думаешь, что о твоей мужской силе заговорят в клубах, когда моё прошение начнут зачитывать вслух?
Анатоль схватился за сердце. Кажется, я попала в самую больную мозоль дворянского самолюбия. Лишиться денег неприятно. Быть осмеянным, как муж и мужчина — это социальная смерть.
— Вы чудовище, — прошептал он. — Вы не моя Натали. Моя Натали только плакала и давала ключи от секретера…
— Ваша Натали сегодня ударилась головой и наконец-то пришла в сознание, — отрезала я. — А теперь — пошёл вон. К Лоретте, к воробьям, хренам собачьим, к чёрту на кулички — мне плевать. Но чтобы в моей спальне я тебя больше не видела без моего официального приглашения. И запомни: скоро я еду на завод. И если я узнаю, что ты продал там хотя бы одну тачку кирпича без моего ведома, прошение о разводе ляжет на стол митрополиту в тот же вечер.
Анатоль вылетел из комнаты так, будто за ним гнались все кредиторы Петербурга одновременно. Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала гравюра с изображением какой-то унылой овечки. Я выдохнула и обернулась к Татьяне.
Горничная смотрела на меня с таким выражением, будто я только что на её глазах превратилась в дракона, причём трёхглавого.
— Ну, чего застыла, Танюша? — я снова уселась на кровать и потянулась к чаю. — Убирай посуду. Завтра у нас великий день. Будем разбираться, к чему привело нас вот такое житие…
— Барыня… Анастасия Павловна… — Таня, наконец, обрела дар речи. — Да как же вы… про долг-то этот… про дитёв… Ой, мамочки, ведь ославят же!
— Пусть славят, — я сделала глоток чая. — В наше время, Таня, репутация — это либо щит, либо мишень. Я решила, что мой щит будет сделан из характера. А граф… граф пусть привыкает. Это только начало его персонального ада.
Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается странное удовлетворение. Да, у меня нет микроволновки, нет интернета и нет моих любимых кроссовок. Зато у меня есть закон, который я знаю лучше любого стряпчего в этом городе. И ещё какой-то заводик…
— И запри дверь на засов, — добавила я, засыпая. — Не хватало ещё, чтобы Толян ночью явился исполнять то, чего нам отныне не требуется. Господи, неужто я ещё и девственница? Везучие мы с тобой, Настасья, ой, везучие...
Глава 5
Проснулась я не от будильника, не от вибрации телефона под подушкой и даже не от привычного гула улицы под окном. Меня разбудил свет — наглый, плотный, пробивающийся сквозь полотно тяжёлых штор, словно он лично вознамерился доказать, что меня ждёт что-то прекраснее привычного.
И доказал: я впервые за последние годы не чувствовала, как затекла шея, и даже не пришлось переворачиваться на спину поаккуратнее, чтобы не защемило поясницу.
Когда пришло понимание и память, наконец, подкинула историю вчерашнего, я, естественно, сначала не поверила. Всё казалось сном, но, открыв глаза и посмотрев в потолок, я осознала масштаб катастрофы. В моём времени я была специалистом в области истории, практичной и умной женщиной, если не считать совершенного неумения разбираться в людях. Особенно в мужчинах!
На практике же оказаться внутри учебника истории — это как если бы вы всю жизнь изучали анатомию по атласам, а потом вас внезапно заперли в операционной и велели провести трепанацию черепа.
Тело чувствовало себя странно. Это была не моя привычная оболочка, измотанная недосыпом и кофеином. Это была Настя Ложкина, молодая женщина с неприлично тонкой талией и какой-то странной пугающей пластикой. И самое жуткое — память тела. Она не спрашивала разрешения. Она врывалась в сознание яркими вспышками, как старый диапроектор, который кто-то включил в моей голове на полную катушку.
Я села, опустив ноги на пушистый, изумрудного цвета ковёр. В комнате было прохладно, пахло какой-то цветочной отдушкой, воском. Встав, подошла к высокому комоду. Рука сама потянулась к третьему ящику. Я даже не думала — пальцы знали, за какой резной уголок потянуть. Под стопкой батистовых платков, едва ощутимых, как паутинка, лежала шкатулка. Морёный дуб, инкрустация перламутром. Я знала, что ключ в пустой пудренице. Щелчок — и передо мной развернулась картина моего финансового краха. Жемчуг, пара колец. И пустота там, где должны были лежать изумруды моей матери.
— Сволочь, — тихо выдохнула я. — Видимо, сволочи – моя карма, которую я должна отработать. И только когда всё сделаю правильно, перейду на следующий «уровень» этой замечательной игры под названием «жизнь».
Накинув шёлковый халат — вещь безумно дорогую, но совершенно бесполезную с точки зрения согрева, я почувствовала себя не меньше, чем королева. В голове снова защёлкало: просто делай не так, как делала всегда, не так, как делала ты и эта Настя!
В коридоре было тихо, и я совершенно спокойно прошла до лестницы. Память выплеснула картинку: их свадьба. Вот эта лестница, залитая светом тысяч свечей. Я вижу себя в зеркале — сияющую, глупую, влюбленную по самые уши в этот «графский недодел». Я верила, что он мой рыцарь, что он спасёт от одиночества и страха за своё будущее.
Мне казалось, что жизнь в столице будет похожа на вечный бал. Но карета быстро превратилась в тыкву. Я видела, как радость сменяется ожиданием его шагов вечерами. Как мой мир сужался до размера его прихотей. Брак стал моей личной тюрьмой, где охранник — самовлюбленный игрок, а я лишь приложение к его гербу.
Отец умер почти сразу после венчания. Словно сердце старика отключилось сразу после того, как он передал свою единственную дочь в «надежные» руки. Я не понимала, зачем граф женился на дворянке много ниже статусом. Видимо, хозяйка моего нового тела не особо заботилась логическими измышлениями.
Завод в Усть-Ижоре… единственное мое наследство, теперь медленно загибался под «мудрым» руководством мужа, даже не ведающего, чем отличается красный кирпич от огнеупорного.
А потом появилась Лоретта. О ней трезвонили на каждом углу. «Граф развлекается», — говорили в гостиных, прикрываясь веерами. А я? Я просто умирала от позора. Говорить об этом вслух было нельзя — это значило окончательно потерять лицо. Я тряхнула головой, пытаясь сбросить это оцепенение. Сейчас я не та забитая Натали. У меня за плечами багаж знаний из XXI века. А ещё хоть и слабенькие ручки, но и Анатоль совсем не качок, да к тому же и коротышка!
Нужно было выйти на свежий воздух. Я толкнула дверь на балкон, а затем, повинуясь какому-то порыву, спустилась вниз по чёрной лестнице. Мне хотелось ощутить землю под ногами. Утро в Петербурге было туманным, влажным, но тёплым.
Я обошла стену дома и поднялась на залитое утренним солнцем крыльцо в одном халате, босиком. Камень был прохладным, но это возвращало меня в реальность. Перед домом раскинулся сад — строгий, выверенный, дорогой. Я стояла, вглядываясь в серую дымку, и сожалела, что не смогу, вероятно, вернуться назад, чтобы доказать существование загробной жизни. А она вон какая!
— Какого черта вы тут делаете в такую рань, милостивая государыня? Да еще и в подобном… непотребном виде? — голос позади был сухим, но не старческим.
Я вздрогнула так, что едва не свалилась с крыльца. Резко обернувшись, наткнулась на взгляд, который мог бы заморозить даже кипящий самовар. За спиной стояла женщина. Если бы я увидела её в архиве на портрете, то бы долго изучала детали её туалета. Ей было глубоко за восемьдесят, но спина была прямой, как ствол винтовки. На ней было шикарное строгое платье цвета переспелой вишни, на голове невероятная шляпка со страусиными перьями, которые чуть подрагивали на ветру, а руки в белоснежных перчатках покоились на ручке ридикюля. Перчатки в такую рань! В саду!
Она стояла без палочки, совершенно неподвижно и смотрела на меня так, словно я какое-то насекомое, имевшее наглость заползти в императорскую ложу.
