Память тела?.. Она предательски молчала. В моей голове не всплыло ни единого имени, ни одной ассоциации. Видимо, слишком уж я погрузилась в представление моего возвращения в привычное мне время и привычную жизнь – даже почувствовала тяжесть кружки с кофе, запах из приоткрытого окна.
Я просто видела перед собой очень властную и очень рассерженную старуху. В моём времени таких называли «Old money» с приставкой «опасно для жизни». Внутри закипало чисто современное раздражение. Я взрослая женщина, я только что пережила перенос во времени и крах надежды на достоинство моего тупого мужа. И какая-то бабушка в перьях будет меня отчитывать на моём же крыльце?
— Не ваше дело, — отрезала я, скрестив руки на груди. Халат предательски распахнулся, явив белоснежную ночную сорочку, но я только выше задрала подбородок. — Я в своём доме могу ходить, где хочу, в чём хочу и когда хочу. Если вам не нравится вид, закройте глаза.
Старуха медленно, очень медленно приподняла одну бровь. Кажется, в этот момент где-то в недрах дома треснуло зеркало от такого уровня дерзости. Она ничего не ответила, лишь слегка пошевелила пальцами в перчатках, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулась, продолжая свой обход сада с достоинством правящего монарха.
Я, не дожидаясь продолжения банкета, развернулась и почти бегом бросилась обратно в дом. Но уже через центральный вход. Пятки болели от холода, сердце колотилось где-то в горле.
В комнате меня уже ждала Татьяна. Бедная горничная выглядела так, будто увидела привидение. Она суетно поправляла постель, но стоило мне войти, как она выронила наволочку.
— Анастасия Павловна! Вы что же это… прямо в халате из комнаты? Господи, а если кто увидит? А если граф узнает? — она подбежала ко мне, пытаясь закутать в шаль.
Я опустилась в кресло, чувствуя, как меня начинает потряхивать то ли от холода, то ли от адреналина.
— Тань, — я посмотрела на неё максимально серьезно. — Перестань кудахтать. Лучше ответь мне: кто эта хамка внизу? Ну, та пожилая дама, разодетая так, будто она прямо сейчас едет на аудиенцию к царю?
Татьяна замерла. Её лицо из бледного стало землистым. Она мелко перекрестилась. — Анастасия Павловна… — прошептала она, подходя ближе. — Твой удар по голове, видно, и вправду оказался не таким уж незначительным, как лекарь сказывал. Ты что же… ты вправду не признала её?
— Не признала, — припечатала я. — Говори.
— Так это же тётушка Анатолия Павловича, графиня Аглая Фёдоровна! — Татьяна всплеснула руками. — Она же приехала вчера к вечеру, когда вы еще в беспамятстве были. Она в этом доме хозяйка похлеще графа, её все боятся до икоты. Она же… она же может Анатолия Павловича наследства лишить в один миг, если ей что не по нраву станет!
Я закрыла глаза. Отлично. Просто великолепно. Я только что нахамила единственному человеку, который, судя по всему, держит за горло моего муженька-игрока. Прекрасное начало новой жизни.
— Таня, — я схватила её за руку и заставила посмотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно. То, что я сейчас скажу — наша общая тайна. Если она выйдет за пределы этой комнаты, нам обоим будет очень плохо. Поняла?
Девушка часто закивала, её глаза расширились от ужаса.
— У меня… провалы в памяти. Я помню завод, помню отца, помню тебя. Но лица людей, имена, родственные связи — всё как в тумане. Я могу не узнать лучшую подругу или собственного мужа. Ты должна мне помогать. Если кто-то входит, шепчи мне, кто это. Рассказывай всё, что знаешь. Никому, слышишь, никому ни слова о моем состоянии.
— Ни за что, барыня, — горячо зашептала Татьяна, прижимая руки к груди. — Вы же мне как сестрица с детства… Я за вас и в огонь, и к тётушке этой страшной под горячую руку. Матушка ваша покойная просила присматривать… Не выдам, вот крест истинный!
— Хорошо, — я выдохнула. — А теперь неси завтрак. И побольше. Мне нужны силы. И расскажи мне всё про Аглаю Фёдоровну. Что она любит, чего боится и почему она в перьях в семь утра. Татьяна кивнула и попятилась к дверям, а потом, будто вспомнив что-то, добавила: — Дык… завтрак в девять. И по комнатам тут не носят – хозяйка ругает. Все обедают только в столовой! Это вы вчера не могли, дак… я упросила Аглаю Фёдоровну и всё сюда принесла. Она жуть какая недовольная была!
— Да, ситуация все «лучше и лучше». Ладно, а хлеба или булочку какую… сможешь в кармане пронести? В желудке урчит, сил нет. И чая горячего. Очень хочется, Танюша, — протянула я с жалобными нотками, на что голосок Насти был будто специально приспособлен.
— Чай хоть ночью можно, а булку я, так и быть, принесу в полотенцах! Жди, голубушка, — в глазах женщины моментально отразилась вся забота и вся любовь, обращенная ко мне. Теперь уже ко мне!
Глава 6
Татьяна вплыла в комнату с горой полотенец в одной руке и кружкой чая в другой. Эта умница догадалась налить чай в большую щербатую глиняную кружку, а не в малюсенькую чайную. Но главное, она принесла с собой аромат. Это был запах настоящей свежей выпечки. Никаких улучшителей теста, никакой заморозки — только мука, масло и жар печи.
В моём времени так пахло разве что в очень дорогих крафтовых пекарнях, и то там всегда подмешивался запах пластиковых стаканчиков. Здесь же аромат был густым и сытным.
Когда кружка перекочевала в мои руки, она вынула из полотенец две пышные булочки с маком. Они были присыпаны крупным сахаром, который заманчиво поблескивал в лучах солнца, но не горячими, видимо, вчерашними.
— Вот, барыня, — прошептала Таня, — подкрепитесь маленечко. Повар только-только свежий хлеб поставил, так я успела вчерашних умыкнуть, пока они не совсем подсохли. Чай крепкий, как вы любите.
Я не стала ломаться. Смерть, а я уже решила, что именно это произошло со мной в архиве, и последующее переселение души требуют колоссальных калорий. Первую булочку я уничтожила секунд за сорок, запивая сладким, почти сиропным чаем. Вторая последовала за ней с той же решительностью.
Я знала, что дворянки той эпохи должны были «клевать как птички», но как женщина, выросшая на бизнес-ланчах и привычке есть на бегу, я понимала: на пустой желудок революцию в отдельно взятом поместье не устроить. «Как птичка» только и может… правильно выразился Толик: «плакать и давать ключи от секретера». А в мои планы такое вот поведение больше не входило.
Татьяна, наблюдавшая за процессом моментального исчезновения хлебобулочных изделий, медленно округляла глаза. Когда я смахнула последнюю крошку, она не выдержала:
— Матушка, Анастасия Павловна! Вы же… вы же и за неделю столько хлеба не съедали. Я думала, вторую сама доем… А завтрак как же? Там ведь накрывают уже…
— Завтрак, Танечка, — я хмыкнула, чувствуя, как по телу разливается благостное тепло, — это мероприятие социальное. А булочки — это вопрос выживания. Мне силы нужны. Мяса бы, конечно, не помешало, но пока и глюкоза сойдёт.
Таня только перекрестилась, решив, видимо, что мой удар головой привёл к какому-то особому виду пищевого безумия.
— Так, — я решительно встала. — Давай приводить меня в божеский вид. Только никаких «вавилонов» на голове. Мне нужно что-то простое и удобное.
Начался процесс, который в моих глазах выглядел изощренной пыткой. Татьяна, привыкшая к покорности прежней Настеньки, попыталась было соорудить на моей голове некую конструкцию из локонов и шпилек, напоминающую гнездо обезумевшей от количества строительного материала аистихи.
— Нет, — отрезала я, глядя в зеркало. — Таня, я не иду на бал к императору. Собери это всё в простой аккуратный пучок. Низко, на затылке. И чтобы ни одна шпилька не впивалась мне в мозг.
— Но, барыня… — робко пискнула она. — Так ведь не носят…
— Теперь носят. Это мода скоро захватит весь Петербург. Поверь.
Со скандалом, но мой вариант причёски победил. Теперь отражение в зеркале выглядело более строго и… по-деловому, насколько это вообще возможно в 1830-м. Но впереди ждал главный враг — корсет.
— Нет, — сказала я, когда увидела эту костяную конструкцию.
— Что значит «нет»? — Татьяна опешила. — Анастасия Павловна, без него и платье не сядет, и… и вообще позор! Как без хребта-то выйти?
— У меня свой хребет имеется, железный, — проворчала я.
Мы бились минут десять. Я аргументировала вредом для лёгких и общим гуманизмом, Татьяна взывала к приличиям и тому, что «граф разгневается». В итоге победил прагматизм: платье действительно было сшито под этот «экзоскелет», и без него я болталась в лифе, как карандаш в стакане. — Ладно, — сдалась я. — Но затягивай так, чтобы я могла дышать. И не только верхней третью лёгких!
Когда корсет был зашнурован, я почувствовала себя запечатанным конвертом. Ощущение было такое, будто меня обнял очень сильный и очень недружелюбный медведь. Но осанка… Осанка стала такой, что любой артист балета обзавидовался бы. Пришлось смириться.
Спустившись вниз, я направилась в столовую, следуя прямо за своей спасительницей – благо, она знала, куда идти. Мне пришлось бы поискать ещё это место, поскольку строители этого времени так сильно любили коридоры и распашные двери…
Дом, который утром казался мне лабиринтом, теперь обретал черты. Шикарная столовая поражала избыточностью: тяжелая лепнина, дубовые панели, огромный стол, за которым можно было бы проводить заседания ООН.
За столом уже сидели двое. Мой вчерашний новоиспечённый «муженёк» Анатоль и та самая почтенная дама с выправкой гвардейского полковника. Анатоль при моем появлении поджал губы и бросил короткий колючий взгляд на тётку. Было ясно: он уже успел наплакаться в её шикарный жилет на мою внезапную дерзость.
Тетушка же окинула меня взглядом опытного оценщика антиквариата — холодно, профессионально и с явным неодобрением. Я внутренне поморщилась. Утром на крыльце я явно перегнула палку, заявив права на дом. Но, с другой стороны, в этом змеином гнезде лучшая защита — это нападение. Если я сейчас начну извиняться, меня просто съедят под соусом из приличий.
— Доброе утро, — произнесла я максимально нейтрально, занимая своё место, к которому подвела Таня. Супруг не соизволил помочь с тяжеленным стулом. Служанка справилась сама.
Тётка только едва заметно кивнула, не удостоив меня словом. Анатоль же демонстративно уткнулся в свою тарелку. Однако, увидев стол, я чуть не забыла про этикет. Боже, какой аромат! Настоящий праздник живота!
На больших блюдах красовалась сочная розовая буженина, от которой ещё шёл пар. Рядом — ломти золотистого сыра, варёные яйца в фарфоровых подставках и гора тех самых булочек с корицей, запах которых заполнил всю комнату. Я вспомнила свои утренние булочки и поняла, что это была лишь разминка.
Каша в серебряной миске выглядела волшебной: густая, томлёная, с куском настоящего сливочного масла посередине. Я зачерпнула ложку, и мир на мгновение сузился до блаженства. Никаких ГМО, никакой сои. Чистый восторг. Толик и тётушка молчали, обмениваясь лишь многозначительными взглядами.
Я же, игнорируя напряжение в комнате, сосредоточенно «оприходовала» буженину, яйцо, первую, вторую булку и потянулась за третьей. Тут я заметила, что брови сотрапезницы поползли вверх, стремясь встретиться с её высокой причёской.
Кстати о причёсках. Женщина уже переоделась. То утреннее платье, видимо, действительно считалось «домашним», хотя в нём можно было открывать сессию парламента, а нынешнее… Наряд был расшит таким количеством кружева, что у меня перед глазами заплясали белые мушки. Сама дама была похожа на статую из слоновой кости: 80 с лишним лет, а кожа натянута так, что ни одной лишней морщинки, лицо — чистый бетон. Покерфейс восьмидесятого уровня.
— Ну и? — вдруг скрипучим, но властным голосом спросила она. Я подняла на неё глаза, продолжая жевать булку.
— Что? — с искренним непониманием переспросила я. Анатоль тут же вскинулся, точно ждал сигнала:
— И как вот с этим жить, тётушка? — плаксиво растягивая слова, проговорил он, указывая на меня вилкой. — Вы посмотрите, она же… она же ведёт себя, как торговка из Охотного ряда! Где та кротость? Где уважение к старшим? Как вы прикажете мне поступить с супругой, которая потеряла не только память, но и остатки воспитания?
Я замерла с булкой в руке, ожидая вердикта. Эта женщина явно была здесь главным боссом. Если она сейчас скажет: «в монастырь», мне придётся очень быстро бежать до Усть-Ижоры лесами, болотами и прочими топями. И для этого мне потребуются силы. Поэтому к булке я вернулась.
Но ответить племяннику Аглая Фёдоровна не успела. Дверь столовой бесшумно отворилась, и вошел дворецкий — величественный старик, который выглядел солиднее самого Анатоля. В руках он держал серебряный поднос с письмом.
— Аглая Фёдоровна, — произнёс он с глубоким поклоном. — Письмо из дома Дибровых. Посланник велел передать, что ответ надобно дать незамедлительно.
Тётка величественно приняла конверт. Дворецкий, словно профессиональный факир, лёгким движением вынутого из кармана ножика вскрыл бумагу и подал письмо ей в руки.
— Развернуть не нужно? — недовольно буркнула она, но письмо взяла и погрузилась в долгое чтение. Я не сводила с неё глаз.
Мим бы позавидовал такой выдержке: ни один мускул не дрогнул на лице, глаза лишь скользили по строчкам. У бабы был такой «покерфейс», что против неё в Лас-Вегасе не выстоял бы ни один профессионал. Тонкие, плотно сжатые губы, прямой, словно выточенный из камня нос и холодные серые глаза под тяжёлыми веками.
Аглая Федоровна была женщиной-скалой.
Наконец она сложила письмо.
— Сегодня мы едем в гости. Все трое. В семь вечера, — возвестила она, и голос её не допускал возражений. Это был приказ царицы. Повернувшись к дворецкому, она добавила: — Сообщи, что мы будем. А ты… — она посмотрела на меня. — Я сама распоряжусь, во что тебя одеть. Твои последние вкусы вызывают у меня опасения за репутацию семьи.
— Дибровы? — осторожно, с оттенком какой-то затаённой тревоги спросил Анатоль.
— Они, — Аглая Федоровна, наконец, посмотрела на племянника. — Только… что-то мне подсказывает, Анатоль, что ты этому визиту не рад.
Её губы тронула едва заметная, но абсолютно ехидная улыбка. Я внутренне выдохнула. Ага! Значит, наш «мамкин угодник» чего-то боится, а тётушка с удовольствием это наблюдает. Диспозиция становилась интереснее.
— Что вы, тётушка… — пролепетал мой непутёвый муж, сдуваясь на глазах. — Если вы считаете, что так нужно…
«Мамкин угодник, — пронеслось у меня в голове. — Чистой воды маменькин сынок, только с поправкой на возраст и наличие бакенбард.».
Губы мои сами собой расплылись в ухмылке. Мне стало искренне весело.
— Тебя что-то смешит? — моментально среагировал Толик. Его тон разительно отличался от того лебежения, которое он только что демонстрировал тётке. Со мной он снова стал маленьким домашним тираном. — Я не узнаю тебя, Натали… Ты ведёшь себя крайне странно. Этот смех, этот аппетит, эти… неприличные намёки...
Я отложила остатки булочки, вытерла руки салфеткой и посмотрела ему прямо в глаза.
— Анастасия! — спокойно, но свинцово-твёрдо произнесла я. — Меня зовут Анастасия Павловна. Забудь это «Натали». Оно мне больше не идёт. Никакой Натали больше нет, Анатоль. Есть твоя жена, которая, возможно, начала видеть вещи такими, какие они есть на самом деле.
Лицо Анатолия начало медленно менять цвет — от бледно-жёлтого до пятнисто-пурпурного. Кадык на шее судорожно дёрнулся, рот приоткрылся, чтобы что-то выкрикнуть. Но взгляд наткнулся на ледяное, почти заинтересованное внимание Аглаи Федоровны.
Тётушка молча наблюдала за сценой, и в её глазах, кажется, впервые за утро, промелькнуло нечто похожее на любопытство и… уважение. Или, по крайней мере, на развлечение.
— Анастасия, значит? — скрипнула она. — Что ж… Посмотрим, милочка.
Глава 7
Это был тот самый момент, когда социальные роли в столовой распределились чётче, чем позиции полков в Бородинском сражении. Я сидела, сжимая в руке серебряную ложку, и чувствовала, как внутри закипает праведное негодование современной женщины, помноженное на профессиональный цинизм.
Я улыбнулась Аглае в ответ. Впереди был вечер в «свете», корсет, который будет меня душить, и куча людей, которых я не знаю. Но это было лучшим, что могло произойти: так я скорее войду в понимание происходящего вокруг, чем сидя в своей комнате.
— Филипп! — голос Аглаи Фёдоровны прозвенел, как удар хрусталя о мрамор. Она даже не повернула головы: просто бросила приказ куда-то в сторону массивных дубовых дверей, за которыми скрывались слуги.
Дворецкий появился мгновенно, словно материализовался из воздуха по первому зову. Пожилой, с лицом, напоминающим засушенную сливу, но с такой выправкой, что любой гвардеец обзавидовался бы.
— Накормите её хорошенько перед выездом, — бросила хозяйка, небрежно указывая на меня веером, который держала в руке, как скипетр. — Чтобы мне не пришлось краснеть на ужине. А то, судя по её сегодняшнему аппетиту, она готова съесть и хозяев, и их фамильное серебро. Я хотела бы надеяться, что столь большая жадность к еде вызвана наличием в её чреве младенца.
Мне даже не потребовалось смотреть в сторону муженька, который и без того отреагировал на замечание тетушки таким сапом, как будто пробежал километра три.
— Хорошо, сударыня, — Филипп ответил с глубоким поклоном. Он даже не взглянул в мою сторону. Для него я в этот момент была не живым человеком, не хозяйкой дома, а досадным обременением, объектом, который нужно «заправить» калориями, чтобы он не сломался в неподходящий момент.
Меня словно током ударило. «Её»? В третьем лице? В моём присутствии? Знаете, в моём времени за такое можно было получить ироничный пост в соцсетях или, как минимум, очень холодный взгляд. Но здесь это было нормой сословного высокомерия. Однако я была не той Настенькой, которая привыкла обтекать под взглядами родственников.
— «Её»? — я медленно отложила ложку, и звук металла о фарфор в наступившей тишине прозвучал как выстрел. — В этом доме меня теперь называют не по имени и даже не обращаются ко мне напрямую, а говорят обо мне в третьем лице, будто я предмет мебели, который нужно протереть от пыли перед приёмом гостей? Хорошо, — я повернулась к Аглае Фёдоровне, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но весомо. — Я подумаю над этим форматом общения. Возможно, мне тоже стоит начать называть вас «достопочтенной реликвией» в разговорах со слугами? Благодарю за заботу о моём рационе. И... простите за мой утренний перформанс на крыльце. Считайте это избытком жизненных сил, которые наконец-то нашли выход.
Аглая Фёдоровна замерла с чашкой у губ. В её глазах, обычно холодных и непроницаемых, мелькнула искорка… нет, не гнева. Это был азарт. Так смотрят на старую, давно знакомую лошадь, которая внезапно решила перепрыгнуть через забор высотой в два аршина.
— Ничего я не обижена, — медленно произнесла она, ставя чашку на блюдце с идеальным, едва слышным стуком. — Ты права, Настя, ты и правда в своём доме. Но выходить в исподнем на крыльцо… Это даже для «избытка сил» чересчур. В Петербурге такие новости разлетаются быстрее, чем тиф в трущобах.
— Она вышла на крыльцо? В исподнем?! — Анатолий, до этого момента изображавший оскорблённое достоинство за тарелкой каши, буквально подпрыгнул на стуле. Его лицо, и без того не отличавшееся мужественностью, пошло красными пятнами. — Натали, вы окончательно лишились рассудка? Боже мой, если об этом узнают в клубе… Моя репутация! Моё имя! — он повернулся к тётке, ища поддержки.
Но она просто посмотрела на него тяжело, сверху вниз, хотя они сидели на одном уровне. Анатолий будто сдулся. С поправкой на физику — он словно стал еще меньше ростом, его плечи подобрались, а возмущённый возглас застрял в горле, превратившись в невнятное бульканье. Я смотрела на эту мизансцену, и внутри лопнула тонкая, натянутая до предела нить страха. Та самая, которая шептала: «Молчи: ты здесь чужая, тебя запрут в сумасшедший дом.».
Аглая Фёдоровна не любила, когда её перебивали. И, что более важно, она, кажется, совершенно не уважала своего племянника. Да, она вела себя как самодержавная царица, её манеры были продиктованы столетиями сословной спеси, но она не была самодуром. В холодности дворянки чувствовался интеллект — острый, как скальпель, и такой же непредвзятый.
Едва я успела переварить триумф за завтраком и вернуться в свои покои, меня свалил сон. Конечно, такое количество еды явно не предполагало активную жизнедеятельность, но я всё сваливала на травму и недомогание после болезни.
Когда в комнату впорхнула Татьяна, я сладко потягивалась, обдумывая варианты прогулки. До вечера было ещё далеко. В руках служанка бережно несла нечто, упакованное в чехлы, а за ней следовала еще одна девчонка пониже, которая тащила коробки с обувью и какими-то лентами.
— Графиня велела передать, — запыхавшись, отрапортовала Таня, — что вечер у Дибровых — это вам не чаепитие у модистки. Велели надеть вот это.
Она рывком освободила платье от чехла, и я невольно затаила дыхание. В моем времени исторические платья в музеях часто выглядели пожухлыми и тесными, но это… Это был шедевр. Глубокий сапфировый цвет шёлка при дневном свете казался почти чёрным. При свете свечей он отливал благородной синевой. Никаких «безе» из лишних рюшей, никакой аляповатой отделки — только безупречный крой, подчёркивающий плечи, тончайшее чёрное кружево по вырезу и рукавам. Аглая Фёдоровна при всей своей ледяной натуре обладала вкусом, который в наше время назвали бы «тихой роскошью».
— Ну что ж, — прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — С таким «бронежилетом» можно и в бой. Но когда дошло до обуви, мой боевой настрой наткнулся на… тапочки. Татьяна с гордостью извлекла из коробки туфельки, которые больше всего напоминали балетки из дисконт-центра: плоская подошва, тонкая кожа, тесемки.
— Таня, — я подозрительно посмотрела на эту обувь. — А где каблук? Хоть какой-нибудь? Как те домашние туфли, в которых я сегодня спускалась к завтраку? К слову о еде — есть хотелось неимоверно. Обед в этот день почему-то отменили из-за суеты перед выездом, Филипп не прислал мне перекус, который велела подать хозяйка дома. А завтрак давно испарился в топке метаболизма. Желудок жалобно намекал, что готов съесть тесёмки от этих самых туфель.
Татьяна замерла с тапком в руке, глядя на меня так, будто я попросила её принести мне пачку чипсов.
— Так ведь… Анастасия Павловна, милая. Вы же сами всегда велели — только плоские. Вы ведь Анатолия Павловича и так на полголовы выше. Куда же ещё больше-то? Вы как выпрямитесь, так он вам аккурат в подбородок дышит. Забыли, как вы на прошлом выходе причёску пониже делали и горбились, чтобы граф не конфузились?
Я хмыкнула. Память тела молчала, но логика историка закричала: «Эврика!». Вот почему Настенька ходила вечной тенью: она просто не хотела ранить хрупкое эго своего недомерка-мужа.
— План меняется, Таня, — отрезала я. — Сегодня у нас вечер доминирования, а не супружеской скромности. Тащи туфли на самом высоком каблуке, какой только найдётся в моих закромах. И причёску… сделай её высокой. Максимально высокой. Хочу видеть макушку Анатоля с высоты птичьего полета.
— Барыня, помилуйте! — Таня всплеснула руками. — Да он же взбеленится! Он же на вас зыркать будет, как сыч на мышь!
— Пусть зыркает, — я решительно встала перед зеркалом. — Корсет затягивай, но без фанатизма, мне ещё нужно место для ужина у Дибровых. И не спорь. Сегодня я хочу чувствовать себя не «деревенской девкой», а Эйфелевой башней этого города.
Татьяна умоляла, крестилась и причитала, но ослушаться не посмела. Вот тогда-то я выяснила, что время уже сильно за полдень, и собираться нужно начинать прямо сейчас. Спорить смысла не было, ведь она лучше знала, сколько времени занимают сборы.
Через какие-то три часа трансформации я выглядела… уставшей, но внушительной. Прическа из локонов, уложенных в высокую пирамиду, добавила мне добрых пять сантиметров. А туфли на устойчивом каблуке превратили меня в настоящую амазонку. Платье пришлось распускать снизу – видимо, оно и было подшито по причине моего угождения Толяну.
Даже корсет, против которого я билась до последнего, на этот раз служил благой цели: он держал спину так, что казалось, будто в меня вшили стальной рельс.
— Сударыня велела передать, — в дверь постучала служанка Аглаи, — что карета подана. Ровно через десять минут вы должны быть в возле нее.
Когда я спустилась, в холле уже стояли Анатоль и Аглая. Муж, затянутый в мундир так плотно, что его щёки напоминали два спелых томата, сначала окинул меня дежурным критическим взглядом. А потом его глаза медленно поползли вверх. И еще выше. До самой верхушки моей причёски. Он явно почувствовал себя ещё ниже, чем был на самом деле. Казалось, он прямо на глазах съёжился, как как накрахмаленная ажурная вазочка, случайно облитая водой.
— Натали… что это? — выдавил он, глядя на мой «рост» с плохо скрываемым ужасом. — Зачем эта… колокольня на голове? И вы… вы что, надели каблуки?
Я лишь ослепительно улыбнулась ему сверху вниз:
— Просто решила, что в Петербурге слишком высокая влажность, Анатоль. Хочу дышать более чистым воздухом, который циркулирует повыше.
Я перевела взгляд на Аглаю Фёдоровну. Старая графиня была в своем репертуаре: идеальное платье, суровое лицо и… едва заметная улыбка. Нет, это была не улыбка поддержки, а настоящая улыбка Моны Лизы — загадочная, опасная и явно предвещающая что-то захватывающее. Она словно смотрела не на неожиданно строптивую жену племянника, а на удачный эксперимент в своей личной лаборатории. Поняла ли она мой манёвр? Однозначно. Одобрила ли? Пока оставалось тайной.
Мы загрузились в карету. Анатоль сидел напротив, нервно теребя перчатки и стараясь не смотреть мне в глаза. Аглая величественно молчала. Карета застучала колёсами по каменной дороге, а потом и по мостовой. Я прильнула к окну, жадно впитывая виды.
Петербург 1830 года был похож на огромную стройку и декорацию одновременно. Знаменитое «строгий стройный вид» уже проглядывало сквозь леса и нагромождения кирпичей и камня. Город пах речной водой, конским навозом и дымом из труб. Дома, мимо которых мы проезжали, казались мне — человеку из будущего — какими-то чересчур яркими, почти игрушечными в своей свежей покраске.
— Натали, умоляю вас, — вдруг прервал тишину Анатоль, — не ведите себя у Дибровых, как сейчас… Вы будто деревенская девка. Не нужно смотреть на всё с таким удивлением. Сидите, улыбайтесь и молчите.
Я медленно повернула к нему голову, не меняя величественной осанки. Пружины кареты мягко покачивали нас, что добавляло моим словам драматизма.
— Анатоль, а вы, в свою очередь, постарайтесь не вести себя со мной, как строгая гувернантка. Это утомляет. Мы едем в гости, а не на экзамен в пансион.
Муж поперхнулся воздухом и уставился в окно, бормоча что-то об «испорченном нраве». Аглая Фёдоровна издала тихий звук, похожий на смешок, но тут же прикрылась веером.
Глава 8
Дом Дибровых встретил нас гулом голосов. Это был настоящий особняк на Набережной, роскошный до неприличия. Лакеи в напудренных париках, блеск паркета, запах дорогих духов — всё это давило бы на прежнюю Настю, но меня лишь заставляло анализировать.
Хозяйка дома Мария Ивановна Диброва была женщиной… масштабной. И в плане физическом, и в плане влияния. Она напоминала хорошо сохранившийся крейсер в полном парадном облачении.
— О, Аглая! Анатоль! Натали, душа моя! — она проплыла к нам, обдавая ароматом тяжёлых мускусных духов. — Как ты похорошела! Какая прическа! Ты словно выросла за этот месяц!
Рядом с ней стояла молодая женщина, примерно моя ровесница, дочь. Кажется, Варенька. Она тут же кинулась ко мне со скрытой радостью, почти обнимая. Я почувствовала, что мы в дружеских отношениях, хотя память всё ещё выдавала информацию порциями.
— Настя, наконец-то! — зашептала она, оттаскивая меня чуть в сторону от «крейсера»-матери. — Ты выглядишь чертовски уверенно. Что с тобой? А я, представь, всё о том же… Мои сорванцы-близнецы сегодня разнесли библиотеку. Ели так, что повар хотел уволиться! Мария Ивановна говорит, что через год я точно рожу ещё дочку, а может, и две за раз. У нас в роду так принято. Матушка уже и чепчики заказывает. Ты слушаешь?
Я слушала, но с трудом подавляла желание спросить, не считает ли она себя инкубатором. В 1830 году разговоры о «детопроизводстве» были такой же обыденностью, как обсуждение погоды, но мой современный мозг отказывался принимать это как норму.
— Две дочки — это… амбициозно, Варя, — выдавила я. Но мое внимание отвлекло другое. Возле Анатоля крутились молодые люди, сыновья Марии Ивановны. Презентабельные, уверенные в себе красавчики с холодными глазами. И то, как они вели себя с моим мужем, было… странным. Они буквально заглядывали ему в рот. Один подал ему бокал, другой услужливо поправил стул. Третий, наверное, кузен, что-то нашёптывал на ухо, подобострастно кивая.
Что-то тут было не так. Мой муж, азартный игрок и прожигатель жизни, явно не был тем человеком, которому должны так угождать сыновья богатейшего дома Петербурга. Если только… если только он не был им чем-то очень выгоден. Или, если не знал что-то такое, что заставляло этих красавчиков лебезить перед ним.
Я прищурилась, глядя, как Анатоль раздувается от важности, принимая это поклонение как должное. Нет, я точно чего-то важного так и не узнала ещё! И лучше мне поторопиться со сбором информации, а то окажусь в невыгодной позиции в самый неудачный момент!
— Варя, — прервала я поток рассказов о близнецах, — а когда нас пригласят к столу? Кажется, я готова начать переговоры о дочерях только после полноценного ужина. Понимаю, что это не очень культурно, но есть хочется до ужаса.
Варя рассмеялась, не заметив ничего странного в моём поведении, и потянула за руку из огромного освещенного зала на выход. А я порадовалась, что девушка оказалась смешливой и не чопорной. Пока это единственная подруга, о которой я знаю. Если она не ведёт меня в чулан, чтобы затянуть потуже корсет или начать меня поучать, то мне начинает везти. Хоть в чём-то.
Варвара Диброва в девичестве, скорее всего, душа любой компании, а ныне — ходячее пособие по демографии, продолжала вещать. Мне казалось, что если я сейчас закрою глаза, то увижу вокруг неё маленькие амурные стрелочки, указывающие на её бесконечный цикл деторождения.
— Настя, ты только представь! — она всплеснула руками, едва не задев мой высоченный начёс. — Коленька уже начинает выговаривать «р». А Васенька вчера сам, совершенно сам съел целую тарелку манной каши. А ведь ему всего три! Я уверена, что через год Бог даст нам дочку. А лучше двух! Представляешь, два розовых чепчика, две пары крошечных пинеток…
Я слушала щебетунью, стараясь сохранять на лице выражение вежливого участия, хотя мой внутренний бездетный тип вопил: «Варя, остановись! В этом веке детская смертность такая, что плодиться в геометрической прогрессии — это не хобби, а стратегия выживания!». Но вслух я, конечно, этого не сказала.
Вместо этого мой взгляд, ведомый самым низменным и мощным инстинктом — голодом, зацепился за приоткрытую дверь соседней комнаты. Там, в уютном полумраке «буферной» зоны, перед бальной залой, на массивных столах, накрытых белоснежными скатертями, разворачивалось подлинное искусство. Это был не просто перекус. Это была выставка достижений кулинарного хозяйства Дибровых.
Огромные серебряные подносы лопались от запеченного мяса, чей аромат пробивался даже сквозь тяжелый запах роз и Варвариных духов. Фрукты, выложенные причудливыми пирамидами, блестели боками, словно натертые маслом. Но моим личным Эверестом стали булки. Они были щедро, почти вызывающе посыпаны тёртым марципаном и сахарной пудрой.
— Варенька, душа моя, — перебила я её на середине описания пятого зуба младшего сына, — я чувствую, что если сейчас не получу порцию глюкозы, то упаду в обморок прямо в твои объятия. А учитывая мой сегодняшний рост, мы обе погребём под собой этот изящный столик с безделушками.
Подруга охнула и, заговорщицки подмигнув, потянула меня в ту самую комнату.
— Ох, бедняжка! Ты всё ещё бледная после своего падения. Я было понадеялась, что результатом станет твоя беременность… Но раз ты не поделилась со мной приятной новостью, — по лицу девушки скользнула тень. Она совершенно искренне желала мне счастья. Семейного, какого здесь и полагалось желать: муж, дом – полная чаша и перманентная беременность с перерывами на набор сил.
— Ты узнала бы первой, милая, — я, как могла, сделала несчастное лицо.
— Ешь, душа моя, ешь! Здесь никого нет, а я тебя прикрою.
Я не заставила себя ждать. Схватив самую наглую, самую марципановую булку, я почувствовала себя преступницей, грабящей банк. Боже, какое блаженство! Настоящее масло, настоящий сахар, никакой пальмы и Е-добавок.
Пока Варя продолжала фонтанировать историями о том, как муж мечтает о дочери, я схватила стоявший рядом хрустальный кувшин. В нем плескалась темно-красная жидкость. Компот! Вишневый, густой, с легкой кислинкой, которая мгновенно привела мои рецепторы в состояние экстаза.
Жевать под болтовню Вари было даже удобно. Она служила идеальным акустическим фоном, не требующим ответов. Я стояла лицом к двери, наслаждаясь моментом, и над головой своей низкорослой подруги уловила движение. В комнату вошел мужчина. Я чуть наклонила голову, чтобы хоть частично скрыть за причёской подруги нижнюю часть моего лица. Полный рот марципана диктовал осторожность.
Он был высок. Нет, не так. Он был по-настоящему высок, даже по меркам моего времени. Настоящий шкаф из красного дерева, только одетый в безупречный фрак. Плотно сжатые губы, прямой нос и взгляд человека, который привык отдавать приказы, а не слушать их. Он подошёл к столу с таким видом, будто это была штабная карта, и с той же решительностью, что и я минуту назад, взял точно такую же булку. Налил себе компот.
Варвара же, не замечая ничего, продолжала:
— …и представляешь, доктор говорит, что если пить настойку на полыни, то непременно будет девочка!
Тут она, наконец, по направлению моего взгляда заметила третьего участника нашей тайной вечери.
— О! Дмитрий! — обернувшись, вскрикнула подруга и почти подбежала к мужчине. А потом мило улыбнулась, прикладывая ладонь к его плечу, до которого с трудом дотянулась с какой-то почти родственной фамильярностью. — И чего все сегодня такие голодные? Видимо, жара, наконец, спала, и всех обуял голод и жажда!
Я сделала глоток компота, пытаясь подавить нервный смешок. Ситуация была донельзя комичной: двое взрослых людей в нарядах стоимостью в небольшое имение стоят в подсобке и украдкой хомячат хлебобулочные изделия.
Мужчина — Дмитрий — посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза были цвета грозового неба над Невой. В них читалось явное любопытство.
— А я думал, — произнес он низким бархатистым баритоном, в котором слышалась легкая насмешка, — что женщины вашего круга не могут быть такими голодными. Считал, что вы предпочитаете исключительно родниковую воду и, быть может, лепестки фиалок по четвергам. Это был явный вызов. Прямой бросок перчатки мне в лицо.
Моя «бывшая Настя» хотела бы покраснеть и опустить глазки, но я уже заряжала орудия.
— О, вы абсолютно правы, — ответила я, облизав крошку марципана с губ - абсолютно неприличное действие, но, судя по ошарашенному виду гостя, оно того стоило. — Мы пьем воду и заряжаемся чистой энергией солнца, как цветы! А осенью нас, по правилам выживания, нужно держать на подоконнике и поливать через день. С Варенькой это попроще — она компактная, ей достаточно маленького оконца. А вот такие, как я… — я выразительно выпрямилась, чувствуя, как мои каблуки и высокая прическа делают меня почти равной ему по росту. — Нам приходится жить в оранжереях с высокими потолками, а на лето уезжать на юг, чтобы не завянуть от холодного петербургского снобизма.
Дмитрий замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с крайним удивлением.
— Раньше вы не были столь словоохотливы, Анастасия Павловна, — произнес он.
И в этом «раньше» я почувствовала какой-то скрытый контекст, которого моя дырявая память не улавливала.
Он приобнял Варвару за плечи, коротко, почти по-военному поклонился мне и вышел из комнаты, оставив после себя запах дорогого табака и какой-то странной, невысказанной тайны. Я осталась стоять с куском булки в руке. Память тела, эта капризная девчонка, молчала. Кто он? Кузен? Муж? Глядя на то, как Варя к нему ластится, я почему-то решила: точно, муж. Ну логично же: она крошечная, он огромный — вместе они смотрятся как инфографика о вреде и пользе радиации.
— Пойдем быстрее, Настасья! — Варя потянула меня за рукав. — Сама Мария Ивановна созывает всех в зал. Говорят, сегодня намечается какая-то особенная презентация блюда. Повар приехал из самого Парижа!
Мы вышли в главный зал. Люстры сверкали так, что глазам стало больно от обилия хрусталя и свечей. Весь свет Петербурга, судя по слепящему блеску бриллиантов, толпился здесь.
И тут я увидела его. Мужа Варвары. Ему было лет пятьдесят. Седовласый, с окладистой бородой и солидным животиком, который не мог скрыть даже самый тугой жилет. Он выглядел как оживший портрет «крепкого хозяйственника» эпохи Николая I. Он твёрдо, по-хозяйски взял Варвару под локоть и повел её к столу, что-то назидательно выговаривая. Я замерла. Если этот солидный господин — муж Вари, то кто тогда Дмитрий?
Я начала искать его глазами. Нашла быстро — рост выдавал его, как маяк в тумане. Он стоял у окна в компании моего мужа и двух братьев Варвары. Мой благоверный, который на фоне Дмитрия смотрелся как декоративный пудель рядом с волкодавом, что-то оживленно доказывал, размахивая руками. Братья Дибровы — те самые «презентабельные красавчики», о которых шептались в кулуарах, почтительно слушали Дмитрия, ловя каждое его слово.
И в этот момент Дмитрий посмотрел прямо на меня. Не мельком, не случайно. Его взгляд был тяжёлым, пристальным и… скабрезным? Так ведь говорят о похотливом, изучающем и даже несколько ощупывающем? Но он смотрел так, будто мы с ним только что предавались каким-то грехам похлеще чревоугодия в той маленькой комнате с марципановыми булками.
— Натали, чего ты застряла? — Анатоль возник рядом со мной, неловко дёрнув меня за руку. — Тётушка уже заняла места. Посмотри, как ты вырядилась… Ты же выше меня на голову! Все смотрят и хихикают. Ну зачем было делать этот стог сена на голове?
— Чтобы лучше слышать твои глубокие мысли, дорогой. Испаряясь из твой головы, они стремятся ввысь, минуя всех окружающих. А тут, повыше, я могу хоть некоторые уловить и понять, какого чёрта ты творишь то, что творишь, — отрезала я, не сводя глаз с Дмитрия. — С высоты всегда обзор лучше. И не волнуйся, люди смотрят не потому, что я высокая, а потому, что ты сегодня особенно прекрасен в этом мундире.
Анатоль поперхнулся воздухом и замолчал, явно переваривая наглость. А я, расправив плечи - корсет, будь он неладен, всё же придавал осанке королевское величие, - двинулась к обеденному столу.
Глава 9
Зал Дибровых напоминал оды Державина: величественно, избыточно и с жирным намеком на чрезвычайный достаток.
Огромный П-образный стол был заставлен фарфором с фамильными гербами. Но всё внимание было приковано к центру. Хозяйка дома Мария Ивановна Диброва, сияла.
— Дорогие гости! — провозгласила она. — Сегодня мой повар мсье Дюран подготовил для нас не просто ужин, а аллегорию! Аллегорию на процветание нашей империи!
Слуги в напудренных париках внесли нечто огромное на золочёном подносе. Это был павлин. Но не просто жареная птица, а целая архитектурная композиция. Его хвост был воссоздан из засахаренных фруктов и диковинных перьев, а сама тушка была окурена каким-то ароматным дымом. Пока гости ахали, я почувствовала, что за столом что-то меняется.
Дмитрий сел прямо напротив меня. Его присутствие подействовало на Анатоля, как холодный душ: мой муж внезапно затих, начал суетливо поправлять салфетку и избегать взгляда соседа напротив.
— Анастасия Павловна, — вдруг обратился Дмитрий через стол, игнорируя общее восхищение павлином. — А вы верите в аллегории? Или предпочитаете видеть вещи такими, какие они есть… даже если это просто кусок мяса, украшенный перьями?
Аглая Федоровна, сидевшая справа от меня, медленно повернула голову. На её лице застыла та самая «улыбка Моны Лизы», которую я заметила еще в карете. Она явно знала, кто такой Дмитрий. И явно ждала, как я выкручусь.
— Аллегория — это красивая обёртка для реальности, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Иногда она нужна, чтобы скрыть пустоту внутри, а иногда — чтобы подчеркнуть величие. Но лично я предпочитаю знать, что именно я ем. И с кем.
Анатоль под столом больно наступил мне на ногу. А Дмитрий… Дмитрий вдруг улыбнулся. И это была первая искренняя улыбка, которую я увидела на лице визави в мою сторону.
— Хороший ответ, — тихо произнес он. — Честный. Это редкость в наше время оранжерей и подоконников.
Я поняла одно: этот вечер перестал быть просто светским выходом. Он превращался в партию в шахматы, где я была фигурой, которая внезапно решила ходить не по правилам. И, судя по тому, как братья Дибровы подобострастно подливали вино мужу, а тот всё больше краснел и хвастался какими-то успехами, в этой партии на кону стояло гораздо больше, чем просто моё существование в этом месте и времени.
— Вы сказали, что собираетесь продать имущество в Усть-Ижоре? — неожиданно спросил Дмитрий, обращаясь уже к Анатолю, но поглядывая на меня, словно ожидая реакции.
Мой муж замер с куском павлина во рту.
— Э-э… да… мы планируем… Пока не торопимся, но, видимо, стоит это сделать. А ещё Натали очень хочет… навестить могилу отца, — пролепетал он.
— Не только могилу, — громко добавила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я собираюсь лично проверить дела кирпичного завода. Говорят, там в последнее время слишком много «аллегорий» в бухгалтерии.
Вилка в руках Анатоля со звоном упала на тарелку. А Дмитрий просто поднял свой бокал, словно салютуя.
И больше в нашу сторону он не посмотрел. Остальную часть ужина я внимательно наблюдала за гостями.
Утром я проснулась с ощущением, что в моей голове кто-то всю ночь играл в шахматы, причём моими же мыслями. Солнце, пробивающееся сквозь тяжёлые шторы, высвечивало в воздухе пылинки, и я замерла, глядя на них, как на модель вселенной.
Нужно было срочно провести анализ «вчерашнего дефиле».
Первое: Аглая Фёдоровна. Старушка вчера вечером напоминала мне опытного сапёра. Она смотрела на меня не как на непутёвую родственницу, а как на объект, который внезапно начал издавать тиканье. Её улыбка «Моны Лизы»… Что она означала? Одобрение? Или она просто забавлялась, глядя, как я перекраиваю привычный сценарий их скучного быта?
Одно ясно: она единственный человек в этом доме, у которого под кружевным чепцом работают настоящие мозги, а не просто набор светских штампов. А ещё: именно она держала на плаву нашу «дружную» молодую ячейку общества.
Второе: реакция на Анатоля. Боже, этот павиан вчера был центром внимания, но каким-то странным. Мужчины вокруг него так и вились, а он раздувался от важности. Но я-то видела их истинное отношение и взгляды — снисходительные, почти жалостливые между собой. Дибровы-младшие переглядывались за его спиной так, словно он был не почётным гостем, а удачной инвестицией, которая вот-вот должна принести дивиденды, если потерпеть некоторые неудобства.
Либо мой дражайший муж проиграл в карты состояние, которого у него нет, либо втянут в какую-то авантюру, где он — козёл отпущения.
И третье… Дмитрий.
— Какого чёрта? — прошептала я, натягивая одеяло до подбородка. Этот его взгляд в буфетной… В моём времени за такой взгляд можно было либо получить пощёчину, либо предложение, от которого краснеют даже опытные феминистки. Он смотрел на меня не как на даму, а как на сообщницу в каком-то очень грязном деле. Не хотелось даже думать о грязном, поскольку я в своем прежнем теле уже привыкла к мысли, что в нехорошее дело меня могут взять уже только завхозом. И это его: «А я думал, женщины предпочитают воду.». Юморист местного разлива? Возможно. Но в этом хаме было столько жизни, сколько во всех остальных даже в своем прошлом не встречала.
Конечно, шевелилась в голове мысль, что это очередной мудак, к которым у меня тяга посильнее, чем у мух на сахар… Но либидо — в сторону. Сейчас меня должен волновать не блеск в глазах заезжего красавца, а думы о своей жизни. Только начавшейся и собирающейся вот-вот обвалиться благодаря супругу.
Мой завод. Если я хочу здесь не просто выживать, а жить по своим правилам, мне нужны деньги. Настоящие, осязаемые деньги, а не те крохи, которые мне полагались по причине сердобольности нашей Аглаи.
Завод — это мой шанс получить независимость. А потом уже заниматься обретением свободы от брака. Анатолию завод не нужен. Он для него грязное место, где мужики в лаптях месят глину. Для него это просто строчка в документах, которую он мечтает заложить ради очередной актриски.
— Мне нужен стряпчий, — твёрдо решила я. — Человек, у которого хранятся папины бумаги. Нужно понять, на кого оформлена земля и само производство. А потом — в Усть-Ижору. Своими глазами увидеть этот «кирпичный рай».
К завтраку я спустилась с видом женщины, которая точно знает, сколько она стоит. Столовая встретила меня ароматом кофе и свежего хлеба. Анатолий уже сидел за столом, вяло ковыряя какую-то кашу и поглядывая в газету. Аглая Фёдоровна, как всегда, была безупречна: ровная спина, холодный взгляд и чашка тонкого фарфора в руке.
