— Здесь хорошо, Марфа. Светло. Даже на закате!
— Так пойдёмте же, пойдёмте в столовую! Оладьи-то остынут, а они у меня нынче, как облака, только что не улетают!
Столовая в нашем одноэтажном доме была сердцем этого восьмикомнатного организма. Окна выходили на запад, и сейчас, на закате, комната была залита густым кисельным светом. Ножки деревянного стола, накрытого льняной скатертью, казались янтарными. В соседней гостиной, отделённой широким проёмом, тени от сирени за окном рисовали на стенах причудливые кружева.
Я села за стол, и на меня тут же обрушился гастрономический террор любви. Дутые оладьи, щедро политые топлёным маслом и присыпанные крупным сахаром, истекали ароматом, который мог бы поднять мёртвого. Гусь, запечённый с яблоками, томлёная каша и выпечка – всё это вызывало такой аппетит, что казалось, непременно съем до последней крошки!
Пока я ела, наблюдала за девушками. Татьяна и Марфа похожи. Хоть Марфа и старше на десяток лет. Но Татьянка будто чуть подсохла в столичном климате, а вторая разрумянилась на деревенских дрожжах. Они переглядывались, в их глазах читалась такая жажда разговора, какая бывает только у сестёр, не видевшихся вечность.
— Марфа, — мягко сказала я, отставляя пустую тарелку. — Ужин был божественным. Отправляйтесь-ка вы с Татьяной на кухню, попейте чаю, пошепчитесь. Я вижу, как у вас обеих языки чешутся.
— Ой, что вы, барыня, — засмущалась Марфа, но глаза её так и вспыхнули. — А как же... а банька? Натоплена жарко! Уж так старались, дрова березовые — дух — во!
— Баня — это чудесно. Я пойду одна.
Татьяна чуть не выронила блюдце, которое собиралась унести.
— Как же одна, Настасья Пална? А спинку потереть? А волосы промыть? Не положено ведь...
— Положено, Танечка. Имею я право в своём доме на маленькое одиночество? — я посмотрела на неё так, что возражения застряли у горничной в горле. — После бани хочу сразу в комнату, выпью чаю и спать. Не беспокойте меня.
Слуги разошлись, шёпотом обсуждая мою «странность». А я, захватив чистую простыню, отправилась во двор. Баня стояла в глубине сада, почти у самой кромки заросшего пруда. Низкая, потемневшая от времени и дыма, она казалась маленьким сказочным домиком. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь багровым отсветом из печи. Запах стоял такой, что кружилась голова: смола, нагретый камень и терпкий лесной аромат березовых дров.
Я первым делом проверила половицы. Начищены песком до белизны: никакой слизи, никакой грязи! Разделась, чувствуя, как с одеждой спадает вся петербургская шелуха, все заботы. В деревянном ведре уже запарился веник. Вода стала цвета крепкого чая. Я зачерпнула ковшом, плеснула на камни. Пар ударил в потолок сухим тяжёлым жаром.
Усевшись на полок, закрыла глаза и начала просто дышать. Помедитировав так несколько минут, я начала хлестать себя веником — не больно, а так, чтобы кожа горела и пила этот березовый настой. Ополоснувшись из шайки последним настоем от веника, почувствовала себя заново рождённой. Кажется, даже мысли в голове стали какими-то... скрипучими от чистоты. Завернувшись в огромную простыню, я вышла на крыльцо бани.
На улице уже стемнело. Воздух стал прохладным, благоухающим росой и разнотравьем. Вдали, за рекой куковала кукушка, подтрунивая надо мной и заставляя начать считать годы жизни, которые мне положены. Так и хотелось поделиться с птахой тайной о переселении душ, о бессмертии.
Я собиралась было идти к дому, но замерла, услышав голоса. Марфа и Татьяна сидели на крыльце кухни, совсем рядом. Они говорили вполголоса, думая, что я уже давно в своих покоях.
— Да что ты, Таня, — слышался горький голос Марфы. — Какое там «процветает»! Завод-то стоит, считай. Глина сохнет, люди разбежались, как крысы. А всё этот... Карла. Управляющий-то! Он же в глаза ласково глядит, а сам все подряды налево пускает. Денег в доме — кот наплакал. А уж супружник если Настасьюшкин не возьмётся, все по миру пойдём. Придётся в город ехать. А может, нас и продадут кому…
— А как же Митрофан? — голос Татьяны дрогнул. — Он же мастер от Бога, ещё при барине старом завод держал.
— Митрофан? — Марфа тяжело вздохнула. — Так Карла его перед всеми рабочими опозорил. Сказал, что он вор и пьяница. Из дома выгнал. Он теперь на окраине живет, в лачуге, а к заводу даже не подходит. Говорит, ноги его там не будет после такого унижения. А без него какой кирпич? Одно недоразумение. Рассыпается в руках.
Я прижалась к стене бани, чувствуя, как холодная ночная сырость пробирается под простыню. Значит, вот оно как. Пока Настя в Питере играла в светскую жизнь, здесь методично уничтожали всё, что могло дать ей свободу. Управляющий – редкостный мошенник. Лучший мастер в опале. Завод на грани краха.
«Спокойно, Настя, — приказала я себе, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Нельзя отчаиваться. Враг проявил себя, а это уже половина победы!».
Я вернулась в комнату незамеченной. Чай на столике уже остыл, но я выпила его залпом. Тишина дома теперь не казалась мне пустой — она была выжидающей.
Я чувствовала себя так, будто с меня соскребли не только дорожную пыль, но и все недавние переживания. Мне казалось, что если даже всё пойдет к чертям, у меня есть вот этот дом с сиренью и баней на берегу пруда. Тело было лёгким, почти невесомым, а кожа пахла березовым листом и чистотой. Одинокая свеча на столе дрожала, бросая длинные тени на белёные стены. Сегодня мне жизненно необходимо было остаться одной, без лишних глаз и бесконечного щебета Татьяны.
Свежая одежда, аккуратно уложенная на кровати, заставила улыбнуться – моя помощница даже незримо помогала мне во всём. И я радовалась, что хоть кто-то в этом мире меня искренне любит. Не боится, как хозяйку, а доверяет и заботится.
В одной тонкой сорочке, босая, я подошла к окну. Фарфоровая задвижка поддалась с мягким щелчком. Толкнула створку, и в комнату, словно долгожданный гость, ворвался ночной воздух. Это был не просто воздух. Это был концентрат! Густой, почти осязаемый аромат сирени смешивался с горьковатым, уютным запахом лёгкого дымка от березовых дров, который всегда пахнет домом. С лугов тянуло ароматом трав, которые за день раскалились под солнцем, а теперь, остывая в ночной прохладе, отдавали свой неописуемый запах воздуху. Мелисса, полынь, клевер…
Я задула свечу. Комната погрузилась в мягкий синий сумрак, разбавленный лишь лунным светом, пробивающимся сквозь листву. Укладываясь в постель, я почувствовала, как прохладное полотно простыней обнимает тело. Подушка пахла солнцем — Марфа явно выносила её проветривать.
«Завтра... — лениво подумала я, закрывая глаза. — Завтра нужно велеть скосить траву перед самым крыльцом, а то совсем заросло. И с заводом... с управляющим... надо всё решить».
Но мысли о проблемах не кололи, а мягко растворялись в этой тишине. Я провалилась в сон мгновенно.
Это был тот самый глубокий, «беспросветный» сон, какой бывает только в детстве, когда ты точно знаешь: ты дома, ты в безопасности, и завтра обязательно случится что-то хорошее. Наверное, так сладко я не спала с тех самых пор, когда засыпала в доме у бабушки под мерное тиканье старых часов. Весь мир для меня впервые за долгое время перестал существовать. Остались только я, запах сирени и мирное поскрипывание старого дома, словно шепчущегося с садом о моём возвращении.
Глава 15
Утро ворвалось в комнату вместе с наглым солнечным лучом, который принялся бесцеремонно щекотать мне нос. Я открыла глаза и впервые за последние пару лет не почувствовала себя разбитой вазой, которую склеили второпях. Напротив, в голове было так ясно, будто там провели генеральную уборку с хлоркой.
В дверь нерешительно поскреблись.
— Барыня, вы почивать изволите или уже... того, восстали? — раздался шепот Татьяны.
— Восстала, Танечка, восстала. Причём в самом боевом расположении духа, — отозвалась я, откидывая лёгкое одеяло. Татьяна вошла, неся кувшин с водой, и я по её лицу поняла: «алфавитная лихорадка» не отпустила мою ученицу и за ночь. У неё под глазами залегли тени, но взгляд горел фанатичным огнём.
— Я ночью, барыня, пока Марфа храпела, на стене пальцем выводила... «У»... «С»... «Т»... — она замялась. — А дальше «Ь» как закорючка, да?
— Именно так, — я усмехнулась, ополоснув лицо ледяной водой. — Ты у меня к осени вместо управляющего счета проверять будешь. А пока готовь самое простое платье. Мы идём на прогулку. К фабрике.
— Пешком?! — Татьяна чуть кувшин не выронила. — Да как же... до неё ж минут пятнадцать ходу по берегу! А ножки ваши? А пыль дорожная? Анатолий-то Палыч всегда экипаж требовал, даже если к соседям через два дома...
— Анатолий Палыч может хоть на павлинах ездить, — отрезала я. — А мне нужно почву ногами чувствовать. И пятнадцать минут — это не расстояние, это легкий фитнес. Собирайся!
Мы вышли за калитку, и я невольно зажмурилась. Усть-Ижора в лучах утреннего солнца была просто картинкой из дорогого исторического атласа. Село раскинулось в том самом месте, где строптивая Ижора впадает в величественную Неву. Воздух здесь был совсем другим, нежели в Питере: влажным, пахнущим речной тиной, свежевыпеченным хлебом и какой-то первобытной свободой.
— Глядите, барыня, — Татьяна махала рукой в сторону церкви Святого Александра Невского. — Это ж наша гордость. Сейчас-то её перестраивают, колокольню новую ставят над входом. Говорят, сам инженер-генерал Вильсон, что селом нашим правит, за чертежами следил.
Я остановилась, разглядывая строительные леса. В памяти всплыл профессиональный «файл» из прошлой жизни: середина 1830-х, первая крупная реконструкция храма. Я вспомнила, как в архивах читала про подписку среди прихожан.
— Триста рублей граф Шереметев пожертвовал, — машинально пробормотала я. — Который в Корчмино усадьбу держит.
Татьяна округлила глаза и чуть не перекрестилась.
— Откуда ж вы знаете, Настасья Павловна? Об том только сегодня ночью мне Марфа рассказала! Истинный бог, провидица вы у меня... Чего было – не вспомните. А чего без нас случилось – вот тебе, держи, Татьяна, новости! И как ведь ты настаивала ехать сюда, будто сердце чуяло, что всё тут к чертям катит… Ой, прости, барыня…
— Да догадывалась я, Танюша, догадывалась, — загадочно улыбнулась. Если бы сказать её, что видела смету на эту колокольню в электронном архиве двести с лишним лет спустя, она бы точно вызвала батюшку: бесов изгонять.
Мы шли по главной улице, и я не переставала удивляться. Село было живое, гудящее. В Усть-Ижоре сейчас жило около тысячи человек — целая армия рабочих рук, потенциальных покупателей и... свидетелей моего возможного триумфа или краха.
Мимо проезжали телеги, гружёные лесом, пахло дёгтем и конским потом. Люди кланялись, узнавая Настю. Но в их взглядах я читала не столько почтение, сколько любопытство, смешанное с жалостью.
«Приехала болезная, — читалось в глазах старой бабки у колодца. — Щас посмотрит на развалины и обратно в свой Петербург укатит…».
«Ну уж нет, бабуля, — мысленно отвечала старухе, решительнее перепрыгивая через выбоину. — Я вам не нежная фиалка, я Анастасия Павловна, и в памяти у меня — весь промышленный переворот девятнадцатого века!».
Пока мы шли, я лихорадочно вспоминала детали расследования того самого Усть-Ижорского наследства. Память неохотно, но всё же выдавала куски информации: к концу 1830-х здесь, в полосе между Невой и Шлиссельбургским трактом, будет настоящий бум. Кирпич станет новой нефтью. Петербург рос как на дрожжах. Заводы Кононова, Стукалова, Беляева... их будет много. А мой завод — один из первых. Если я сейчас не упущу момент, то озолочусь.
— Вот и пришли, — вздохнула Татьяна, в голосе которой слышалась явная досада.
Я замерла. Перед нами высилась фабрика. На первый взгляд, типичный пример «сиротского» прозябания. Забор покосился и местами зиял дырами, как беззубый рот старого деда. Высокая трава, та самая, которую я вчера мечтала скосить у дома, здесь и вовсе буйствовала, пытаясь поглотить склады. Деревянные навесы для сушки кирпича, так называемые «сараи» выглядели, будто их не ремонтировали со времён Полтавской битвы. Но стоило мне присмотреться, как сердце радостно ёкнуло. Само здание завода было сложено из великолепного ровного кирпича — собственного производства, не иначе. Стены были толстыми, мощными, без единой трещины. Крыша, крытая добротным железом, лежала твёрдо, не провисая. Это было не разрушенное здание, это было спящее чудовище, которое просто забыли покормить и причесать.
— Татьяна, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от фасада. — Ты видишь запущенность. А я вижу фундамент благополучия.
— Я вижу, что людей на дворе нет, — проворчала горничная. — Время-то рабочее, а ни дыма над печами, ни криков начальника. Как вымерло всё.
И действительно. В воздухе стояла странная гнилая тишина. Ни скрипа тачек, ни тяжёлого дыхания обжиговых печей. На огромном пустом дворе валялись разбитые формы для формовки кирпича. Но самое интересное ждало нас впереди.
Едва мы переступили порог заводского двора, тишину, в которой лишь лениво переругивались две вороны на покосившейся крыше сарая, нарушил скрип тяжёлой двери. Из пристройки вышел мужчина, чей вид моментально вызвал у меня желание применить к нему какую-нибудь современную технику изгнания токсичных сотрудников.
Это был Карл Иваныч. Немец, судя по выправке и фанатично накрахмаленному, хоть и изрядно засаленному воротничку. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил лимон, предварительно окунув его в уксус. Глаза маленькие, водянистые, смотрящие на мир с глубочайшим презрением.
— Ва́с ист да́с? — пролаял он, даже не пытаясь изобразить вежливость. — Что здесь забыли эти фрау? Здесь завод, а не променад для скучающих дам! Уходите прочь, здесь нельзя прогуливаться!
Татьяна за моей спиной испуганно пискнула и вцепилась в мой локоть. Но я лишь расправила плечи, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Карл Иваныч, я полагаю? — мой голос прозвучал ровно и сухо. — Нам нужно обсудить состояние дел на фабрике.
Управляющий замер, а потом выдал короткий лающий смешок, от которого во рту стало горько.
— Обсуждать? С вами? — он окинул меня взглядом, в котором не было ни капли уважения. — Я буду разговаривать только с Анатолием Павловичем. Мужские дела — для мужчин. А вы, сударыня, идите... хризантемы считайте в саду. Или что вы там обычно делаете?
— Владелец этого завода — я, — сделала шаг вперед, не отводя глаз. — И по закону, и по праву наследования. Анатолий Павлович здесь лишь гость, а я — хозяйка. Так что отчет вы будете давать мне. Сейчас же. А хризантемы у нас по осени, знаете ли, считают! Вот к сентябрю, как закончу с пересчётом ваших здесь махинаций, и примусь за цветы!
Карл Иваныч на секунду запнулся. Его водянистые глазки забегали, на пухлых щеках выступили красные пятна. Видимо, такая прямая атака в его «патриархальном» мире не была предусмотрена. Но он быстро взял себя в руки и гаркнул в сторону открытого цеха:
— Митька! Федька! А ну, подите сюда!
Из тени вышли двое рабочих, крепкие мужики в рваных рубахах, чьи лица были серыми от кирпичной пыли. Они смотрели в землю, не решаясь поднять глаз.
— Проводите этих дам за ворота, — скомандовал немец, тыча в нашу сторону коротким толстым пальцем. — Живо! И чтобы больше духу их здесь не было, пока барин не приедет!
Мужики замялись. Они переглянулись, во взглядах я прочитала не агрессию, а жгучее чувство неловкости. Один из них, постарше, подошёл ближе и едва слышно прошептал:
— Барыня... Настасья Павловна... уходите, Христа ради. Он же ведь зверь, Карл сей. Нам-то ведь по первое число достанется, ежели не выпроводим. А вам тут не место сейчас. Уходите, матушка, не ровён час, беда будет.
Я посмотрела на Карла Иваныча. Тот стоял, сложив руки на груди, и победно скалился.
«Ладно, Карл, — подумала я. — 1:0 в твою пользу. Но матч только начался. Я не буду устраивать здесь бабью истерику, я вернусь с тяжёлой артиллерией».
— Мы уходим, — громко сказала я, глядя прямо на управляющего. — Но запомните этот момент, Карл Иваныч. Это был последний день, когда вы здесь командовали.
Дорога обратно заняла восемь минут вместо пятнадцати, но теперь я не замечала красоты Невы. В голове крутился один единственный вопрос: «Где документы?». Без бумаг о праве собственности, без долговых расписок и контрактов я для этого немца — просто капризная девица в красивом платье.
— Ох, барыня, ну и страху я натерпелась! — причитала Татьяна, семеня за мной. — Как он на вас зыркнул! Прямо аспид, истинный аспид!
— Таня, замолчи, — бросила я, вбегая в дом. — Марфа! Марфа, иди сюда! Кухарка выскочила из кухни, вытирая руки о фартук.
— Что случилось, голубушка? Лица на вас нет!
— Марфа, кто занимался делами моего отца? Не этот немец, а юридическими? Кто оформлял завещание, кто вел документы по земле? Должен быть кто-то из местных, кому папа доверял.
Марфа на секунду задумалась, прижав палец к губам.
— Так ведь стряпчий наш Елисей Петрович! Он еще покойному батюшке вашему в рот смотрел, каждую букву выписывал. Верный человек, хоть и ворчун страшный. Как папенька ваш преставился, так Елисей Петрович всё сокрушался, что этот «колбасник» завод к рукам прибрал...
— Где он живет? — я схватила Марфу за плечи.
— Так на самой первой улице, как в село въезжать, дом с зелёными ставнями и крыльцом резным. Мимо не пройдёте, у него там на воротах еще табличка медная, — Марфа всплеснула руками: — Дык Татьяна-то знает! Да куда ж вы, барыня? Обедать пора! Оладушки совсем остыли!
— К черту оладушки! — я жестом приказала Татьяне нести мою шаль. — Мы идём к Елисею Петровичу. Сейчас же. Пока Карл Иваныч не догадался перепрятать то, что ещё не украдено.
— Сами? Без экипажа? — Татьяна округлила глаза.
— У меня ощущение, что это ты барыней была, пока я память не потеряла. Экипаж слишком долго запрягать. Пойдём пешком, через огороды быстрее будет. Танюша, бери карандаш и бумагу — сегодня у нас будет урок практической юриспруденции. Я чувствовала, как внутри просыпается азарт. Если Елисей Петрович сохранил архивы, то у Карла Иваныча очень скоро случится «внеплановое сокращение штатов». И муженёк мой ему точно не поможет.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
