Читать «Бурлак на «Титанике»» — Денис Нижегородцев онлайн
Страница 2 из 3
6
А уставший гид в Иванове продолжает захватывающий рассказ о Бурылине. Все-таки на первом месте тот был не фабрикантом, а коллекционером. В своем духовном завещании признавался: «Музей – это моя душа, а фабрики – источник средств для жизни и его пополнения».
– Сейчас мы находимся в его рабочем кабинете. Здесь очень хорошо видно, каким всеядным, если можно так выразиться, коллекционером он был. Многие обвиняли Дмитрия Геннадьевича в бессистемности. Но приоритетные направления были и у него: нумизматика, старинные книги, все что связано с Востоком, коллекция масонских атрибутов…
– Он, что, масон?
– Нет, масоном он не был. Но атмосфера тайны, связанная с масонством, его действительно привлекала. В результате он по крупицам собрал огромную коллекцию, более тысячи предметов…
– А зачем он тайный ход прорыл под землей?
– Деточка, мы уже об этом говорили… Тайным этот переход никогда не был. Он с самого начала планировался между нашим зданием и домом Бурылиных напротив. Правда, городское управление не сразу разрешило его строить. Потому что рядом река Уводь, по весне она сильно разливалась. Бурылину все же удалось добиться разрешения на строительство, но ему выставили очень серьезные условия, сказав, что если у кого-то что-то обвалится, он будет ликвидировать все за свой счет, а сам переход сразу же засыплют. Но, как видишь, он существует до сих пор, уже больше ста лет. Мы регулярно им пользуемся, проводим там экскурсии, в том числе посвященные твоей мумии…
– А правда, что мумии прокляли весь род Бурылиных, весь город и вообще?.. Ведь после того как они появились в России, начались война, революция, а Дмитрий Геннадьевич и все, кто его окружал, плохо кончили?!
– Та-а-ак… Кажется, нам с тобой нужна отдельная экскурсия… – гид окончательно останавливается. – Все это слухи и домыслы таких же любителей дешевых сенсаций, как ты! Последнюю мумию он привез когда? В тысяча девятьсот тринадцатом году. А Первая мировая война началась когда? В четырнадцатом… Еще через три года – революция и Гражданская война. Конечно, Дмитрия Геннадьевича, как представителя имущих классов, лишили всего, в том числе и дома, переселив в подвал. На первых порах его оставили хранителем собственной коллекции, но через несколько лет обвинили в краже своих же монет, выставили с семьей из особняка Бурылиных и уволили, распорядившись больше не пускать на порог музея. Это, конечно, подкосило его здоровье, еще достаточно бодрый человек быстро сдал и скончался от инсульта в том же году. Четырьмя годами позже умер и его старший брат, также лишившись дома и имущества. В то же время умерла и жена сына…
В музее повисает зловещая тишина.
– Но я хотел сказать не об этом! – едва не смутившись от собственных слов, экскурсовод продолжает гнуть свою линию. – Повторюсь, ни о каком проклятье фараонов, ни о каких демонах речи не идет! А если у мумии и были жертвы, то только некий студент Левин – помощник Бурылина, который исчез, доставив ее в Россию…
И снова эта тишина. И толпа детей, впервые внимающих музейному работнику с открытыми ртами.
– Тьфу ты! – он принимается рассказывать о монетах, веерах и книгах из богатейшей коллекции ивановского фабриканта. Но эффект, конечно, уже не тот.
Глава 3. Мумия
1
Та-а-ак… Уже можно открывать глаза или еще рано? До чего прогресс дошел… Если раньше пресловутая «инъекция Геращенкова» была без вкуса и запаха, а у иных агентов СЭПвВ ее состав вызывал аллергию наподобие отека Квинке, теперь в воздухе стоял приятный аромат восточных благовоний, немного пряный и даже сладковатый. Фармацевты на Лубянке научились смешивать разные ингредиенты, добавляя по вкусу нотки кардамона, корицы, мирры и эвкалипта? Ой-ли…
Юра разлепил веки и мысленно присвистнул. В какой раз[7] уже он видел над собой кусок неизвестного помещения, чаще всего – какого-нибудь подвала. Под потолком, на некотором отдалении, маячил слабый источник света – но что-то все равно темное и не современное. Довершали картину низкий свод и кирпичная кладка, как в каком-нибудь лофте на Старом Арбате. Конец девятнадцатого – начало двадцатого века, как пить дать! Вот только… Что тут делала фигура в несуразном облачении, максимально далекая даже от моды наших предков? В частности, с мордой шакала вместо головы?!
Бурлак едва не выругался вслух. Но многолетная оперативная привычка подавлять эмоции взяла верх. Продолжай наблюдать, пока не сформировал план действий хотя бы на ближайшую перспективу: несколько минут, час, первые сутки. Для конспирации экс-оперативник даже снова прикрыл глаза. Легче всего было дождаться, пока фигурант со звериной харей сам что-нибудь предпримет, а уже потом решить, кто из них двоих скорее сошел с ума. Но тут же пришлось разлепить глаза обратно – намерения у неизвестного могли быть самыми опасными.
Слава богу, тот не обратил внимания на пробуждение Бурлака. Не то в руках, не то в лапах – с Юриного места было не разглядеть – собачеголовый держал толстенную книгу и что-то бубнил себе под нос. На заклинание ландаутистов вроде было не похоже, и вообще на современные языки. А еще Юре почему-то вспомнилась школьная училка по истории, Галина Пална. В конце урока она любила загадывать загадки о теме будущего занятия. Дети отправлялись домой, мучительно листая ближайшие главы учебника, и все равно ошибались. Вот и сейчас перед глазами попаданца разворачивался один из параграфов про… Древний Египет. Мать его женщина! Только собрался на «Титаник», можно сказать морально подготовился ко встрече с айсбергом, а попал в царство мертвых[8], во главе с Осирисом и прислуживающим ему Анубисом – того как раз и изображали с головой шакала или волка!
Последний снял со стены массивные железные клещи, донес их до пыхтевшей неподалеку печи, хорошенько нагрел инструмент и обернулся к Бурлаку. Вот черт! Может еще пройдет мимо; опустит «орудие пыток» в холодную воду; признается, что это воскресный спектакль, о котором упоминали гиды ивановского музея. Но нет!
Юра мысленно дочитал параграф учебника истории: «Тело покойного переносили в зал для бальзамирования. Из него доставали внутренности, всё, кроме сердца, после чего полость промывали пальмовым вином со специями и заполняли ароматизаторами». Так вот почему здесь пахло корицей и прочими благовониями, придававшими приятный запах будущей мумии…
Не понос, так золотуха! Бурлак попытался пошевелиться, высвободить руки или ноги, но ничто из перечисленного его не слушалось. Он почувствовал себя запертым в чужом теле как в коконе и совершенно беспомощным. Вдобавок, все чесалось и болело – он осознал это только сейчас. Притом что времени думать о болячках решительно не было. Потому что собачеголовый продолжал наступать. А конец разогретой железяки уже опасно завис над Юриной головой.
Что там еще было в учебнике? «Мозг будущей мумии удаляли через ноздри с помощью специального крюка». Господи боже, хотя бы мозг оставьте в покое! Единственное, что у Юры осталось своего…
«Извлеченные органы убирали в сосуды из алебастра, – Анубис коснулся одной из чаш на полу. – А если тело принадлежало человеку менее знатного происхождения, его просто погружали в селитру».
Юре почудилась усмешка в глазах врага. Лапами, или что там было у него, мерзавец развел в стороны рукояти гигантских щипцов. И тогда попаданец не выдержал:
– Брось! А ну брось клещи, собака! Убери от меня эту штуковину, кто бы ты ни был! Брось клещи, сука!!! – кричал Бурлак, не сдерживая праведного гнева.
Тогда как его оппонент застыл как вкопанный. Сквозь прорези глаз на Юру смотрели расширившиеся от ужаса зрачки. Неизвестный даже перестал дышать на какое-то время. Но потом все же вобрал в легкие воздуха, медленно снял с головы звериную морду и перекрестился. Это был усталый немолодой человек, по виду – совершенный русак, в обычной холщовой рубахе, ворот которой вылез наружу из-под маски. Так неужели все-таки спектакль, о котором рассказывали в Музее имени Бурылина?
– На одре греховнем лежаща мя, и страстьми уязвена, и якоже воздвиже Петрову тещу, и спасе разслабленаго носима со одром, тако и ныне посети милостиве, болящаго, понесы и недуги рода нашего, Тебе Единаго свемы, Терпелива и Милосердца, Милостива Врача душам и телом, Христа Бога нашего, наводяща недуги, и паки исцеляюща, подавающа прощение кающимся о согрешениих, Единаго Милосердаго и Милостиваго! – проговорил мужик с характерным дореволюционным акцентом и вновь перекрестился. Даже пару раз. Сначала двумя перстами, как старовер, а потом и тремя, как обычный православный.
– Молился за тебя пред всеми богами! – добавил он после паузы, продолжая держать в руках маску Анубиса. – Эх, Сашка, ох и напугал ты меня! Ан вон какой таперича, живой да здоровый…
Ну про здорового можно было и помолчать, да и про живого, учитывая обстоятельства переселения сознания агентов СЭПвВ в тела покойников в прошлом. Но Юра решил заговорить сам.
– А какой сегодня день, месяц, год? – под сурдинку попаданец захотел вызнать как можно больше. Смекнул, что он сейчас в том состоянии, на которое потом можно списать любые самые глупые вопросы!
Незнакомец даже не улыбнулся:
– Год одна тысяча девятьсот двенадцатый от Рождества Христова. Февраль месяц, тринадцатое… – он снова перекрестился.
Хотя, какой, к черту, незнакомец? Перед Юрой стоял Дмитрий Геннадьевич Бурылин. Такой же как на портрете, который потом повесят при входе в музей его имени. Как есть он. И не такой уж старый.
2
– Эх, Сашка, ох и напугал ты меня! – произносил Бурылин еще не раз на протяжении вечера их повторного знакомства.
Повторного – потому что внутри студента Александра Левина теперь сидел Юра Бурлак, хотя и всячески стремился это скрыть.
– А все ж чудной ты! – купцу молодой человек явно показался подозрительным. – Я-то думал, всё… Письмо уже матери твоей накатал, мол, не сдюжил сын ваш… Ента, как ее, египетская лихорадка была сильнее его… Хорошо, не отправил…
Они по-прежнему находились в подвале, под мрачными кирпичными сводами и в окружении «орудий для пыток» разных времен и народов. Только там, где еще недавно лежала мумия, хозяин накрыл что-то навроде праздничного стола. Натопленную печь использовал теперь для нагрева старинного чайника – пусть на тот момент он и был только куплен. А разливая кипяток, нет-нет да и поглядывал в сторону гостя, продолжая не верить в его выздоровление.
– Ты ж помер, почитай! – все еще дивился фабрикант. – Мало того, что лихорадку незнамо сколько переносил на ногах, так, еще и когда сюда заявился, ты бы видел свою рожу… Холодный, синюшный, одно слово – труп!
Юра поежился. Но при попытке пошевелиться вновь ощутил себя почти что в прежнем коконе.
– Не надо! – заметил его поползновение Бурылин. – Не время покамест. Я тебе сейчас одного отвару дам, по очень старому рецепту. А там доктор придет и докончит начатое.
Прикончит что ли?
– Не надо, – на этот раз тихо, но твердо, ответил уже Бурлак. Он не был забинтован как мумия, но все равно лежал на лавке и самостоятельно встать не мог.
– Молчи! – испытующе посмотрев на болезного, добавил Дмитрий Геннадьевич: – Не хватало еще, чтобы ты снова… ента… того!
Отвар оказался даже и не очень противным на вкус, чем-то средним между круто заваренным чаем и подбродившим компотом из шиповника. Но когда голодный Юра – интересно, сколько же времени он ничего не ел и не пил! – с жадностью вылакал из чаши все ее содержимое, Бурылин поспешил заметить:
– Все ж таки всякая тварь в природе несет пользу, даж мелкие грызуны пригождаются. Главное – выжать хорошенько. Вона как тебя проняло, оприходовал за милу душу!
После чего Юру вполне обоснованно стошнило под лавку. А хозяин подвала, вытирая за ним, недовольно пробурчал:
– А ты говоришь: здоровый, доктора не надо… Вторую мумию оплевал почем зря…
Вкусив отвара, Юра ощутил, как закружилась голова и поплыло изображение перед глазами. Он наблюдал за необычными телодвижениями Бурылина, который менял маски Анубиса, Осириса и других древних существ как перчатки, плясал на раскаленной печи и изрыгал пламя. В какой-то момент к сошедшему с ума купцу присоединилась еще одна фигура. Попаданцу ее представили как доктора:
– Блюменталь. Хотя вы и так знакомы, – разумеется, не с Юрой, а со студентом Левиным. Но сейчас это было одно и то же.
И легче от этого не становилось. Портреты двух мужчин и размытые натюрморты с печью, чайником и кирпичной стеной слились в один длинный сон с открытыми глазами. Доктор проводил какие-то манипуляции, уходил, а потом все повторялось. Сменялось время суток – насколько это вообще можно было заметить в подвале – и вновь перед взором Юры представали Дмитрий Геннадьевич с озабоченным лицом и Блюменталь с недоуменным.
– Ентому покамест рано вставать, – говорил один.
– Однако выздоровление необратимо, – вторил другой. – Какой необыкновенный, удивительный случай!
А когда доктор в очередной раз ушел, Бурылин – тот еще зануда – снова начал рассказывать во всех подробностях, как они с Левиным объездили пол-мира, особенно страны Востока, побывав в Персии, Османской империи, Палестине, Египте. И везде студент служил верным помощником своему господину, переводил с турецкого и арабского, отвечал за пропитание, организацию ночлега и посещение достопримечательностей, а главное – за закупку и доставку в Иваново-Вознесенск заграничных диковин.
– Мумию тоже я сюда привез? – спросил Бурлак-Левин, когда ему уже значительно полегчало.
– А то кто ж?! Рано Блюменталь заговорил о твоем выздоровлении, ох, рано! С головой еще не все ладно…
– Ладно, ладно все с головой, – не согласился Бурлак. – А Блюменталь ваш лошадиными дозами своих препаратов и здорового человека в могилу сведет!
– Ты на Анатолия Моисеевича не клевещи, – осадил Дмитрий Геннадьевич. – А то пожалею, что не схоронил тебя-дурака сразу…
– Чего сразу дурака-то? – обиделся Юра.
– А то! – возмутился фабрикант. – Когда ты полуживой добрался с мумией до моего дома и на пороге ентого самого подвала, почитай, свалился вусмерть, только ему я и доверился. Анатолий Моисеевич засвидетельствовал твою безвременную кончину. А мне пришлось устроить для него врачебный кабинет на второй по значению улице Иваново-Вознесенска. То, что брат Николай несколько лет обещал сделать. Вот каким скверным делом ради тебя пришлось заниматься!
– Теперь в городе будет новый врачебный кабинет, разве плохо? – возразил попаданец.
– Плохо то, что в неудобное положение ты меня поставил! – объяснил Дмитрий Геннадьевич. – Для всех тебя нет, ясно тебе? Если б люди узнали, что в доме купца первой гильдии и потомственного почетного гражданина[9] при неясных обстоятельствах помер студент… Это ж до конца жизни толков не оберешься! Ну а я решил, коли ты все равно «того», набальзамировать тело да для изучения употребить…
Вот и в этом времени Бурлак-Левин-Корнилов-Двуреченский оказался демоном… Правильно говорят, что история ходит по спирали. Но вслух Юра сказал другое:
– Изверг!
– Каков я тебе изверг? – на этот раз обиделся уже купец. – Это ж твоя мысля была! Так мне и сказал перед ентой, смертью. Употреби, дескать, мое тело для продолжения наших опытов, касаемых нетленности останков и пребывания в них души бессмертной.
Вот, чудак, возможно, даже больший, чем Бурлак в теле Левина!
– Ладно… Дай мне хоть разок на улицу выйти, свежим воздухом подышать, – Юра сменил тему.
– А енто ни в коем случае! Я же сказал, что нету тебя! – Дмитрий Геннадьевич изумился его непонятливости.
– Да хоть бы наверх подняться, на первый этаж? Не лежать же весь день в этом подвале в обнимку с мумиями? – попаданец попытался еще.
– Тоже никак нельзя. У меня там пятеро детей, а это не шутки, – купец гнул свою линию. – Домашние набольше других уверовали, что ты помер.
Юра понял, что ловить тут нечего, махнул рукой и отвернулся к стенке. Как говорится, утро вечера мудренее. А оперативные работники добавляют: лежи, особо не отсвечивай и составляй план дальнейших действий.
– Подвал ему не по нраву, ишь ты, – Бурылин продолжил бурчать за спиной попаданца. – У меня он самый теплый на всей улице! Надо с самого начала его таким делать, а не как остальные: сначала выроют, потом голову ломают, куда воду провести да как печь приспособить…
3
Решение Юриной проблемы пришло довольно быстро. Пятеро бурылинских детей этажом выше? От силы двумя этажами? Как только хозяин дома отбыл по делам – не мог же фабрикант ежеминутно находиться возле своего «пленника» – Бурлак принялся издавать подозрительные звуки. Домашним поначалу могло показаться, что снизу скребется мышь, потом – стая грызунов, а после – что под полом завелся целый оркестр. Так или иначе, но смекалка оперативника сработала. Сверху донеслись звуки чьих-то шагов, и точно не Дмитрия Геннадьевича. Крышка погреба медленно отодвинулась в сторону, и кто-то с опаской посветил керосиновым фонарем вниз. Бурлак-Левин был уже тут как тут. И, морщась от света, смотрел на свою спасительницу. Девятнадцатилетняя Ксения, старшая дочь купца, с трудом сдержалась, чтобы не закричать громко. А Левин широко улыбнулся барышне и тем самым несколько сгладил ситуацию.
Вскоре он был уже наверху. В роли гостя на семейном ужине. Дмитрий Геннадьевич все еще дулся на него за самоуправство, но при других старался не подавать виду. Шутил с домашними, по-видимому даже сильнее обычного, рассказывая о курьезных случаях на ткацком производстве и почти ни словом не обмолвившись об Александре Левине. Будто и не было ничего необычного в том, что бывший помощник фабриканта, которого присутствующие здесь еще недавно оплакивали и дали слово никому об этом не говорить, – ел, пил и даже улыбался. Сцена за ужином чем-то напомнила Юре эпизод из фильма «Знакомьтесь, Джо Блэк», где за одним столом с членами семьи богача в исполнении Энтони Хопкинса сидела сама смерть в обличье Брэда Питта, и родственники недоумевали, что она там делала…
А глядя на дочь Бурылина, ту самую, что напишет в дневнике о купленном отцом билете на «Титаник», Бурлак вдруг вспомнил свою любимую из прошлого. Ее звали Рита Коржавина. Давным-давно, в одной из прежних его жизней, она была подругой бандита по кличке Хряк. Но Юра, пусть и совсем в другом теле, отбил ее и… Впрочем, какая Рита? Какой Хряк? Сейчас у него было конкретное задание – посадить ивановского фабриканта на пароход до айсберга, заработав тем самым очки перед Геращенковым, а затем…
– Александр, вам передать сахару? – Ксения отвлекла попаданца от глубокомысленных размышлений.
– Разумеется, – согласился он, хотя уже много лет, в своем основном теле, пил чай без песка.
– Вот, пожалуйста! – она вооружилась особыми щипцами и отхватила кусочек от возвышавшейся посреди стола «сахарной головы», поданной к аглицкому чаю. – А, скажите… – барышня хотела спросить что-то еще.
Но ее перебил строгий Бурылин:
– Ксения, помоги матери! – сказал он тоном, не предполагавшим возражений.
– Да, отец…
Но Юра все же воспользовался знакомством с этим замечательным семейством, чтобы оказаться подальше от подвала в Иваново-Вознесенске, да и на Лубянке тоже:
– А пока что мы с Дмитрием Геннадьевичем отправимся на прогулку по его фабрикам, – заметил он.
– Как? Вы уже уходите? – хозяйка дома не смогла скрыть удивления.
– Я не… – а купец не нашелся сразу что ответить.
– Да, не будем злоупотреблять вашим гостеприимством, предстоит еще много дел в городе! – докончил за него Бурлак.
– Ты что себе позволяешь?! – накинулся на студента Дмитрий Геннадьевич, как только они скрылись с глаз домашних. – Кто тебя за язык тянул? Она ж расскажет брату, а тот товарищам с фабрики, а те…
Но Бурлак-Левин лишь улыбался. Теперь он был относительно свободен.
– Ну ты… спиногрыз[10]! – подытожил ивановский воротила.
4
Под предлогом пережитого паралича и частичной амнезии Бурлак заставил Дмитрия Геннадьевича заново провести для него экскурсию по Иванову – тогдашнему Иваново-Вознесенску, а заодно и по ткацкой империи братьев Бурылиных. По состоянию на 1912 год те представлялись одними из ведущих капиталистов-текстильщиков уже всей Российской империи. Кроме прочего, владели фабрикой в Шуйском уезде, складами и лавками в Питере, Москве, Варшаве и Одессе, были участниками нашей Нижегородской, а также Чикагской и Парижской всемирных выставок.
Начали погружение в историю с домашнего музея в цокольном этаже семейного особняка. В подвале, где Юра провел уже немало времени, помимо мумий размещалась обширнейшая коллекция всякой всячины. И только по особому разрешению владельца счастливчики могли лицезреть «Собрание образцов набивки ситца ивановских фабрик с 1691 по 1850 год», модели различных старинных машин, галерею портретов предков, а также медали с выставок, образцы старинного оружия, монеты, трубки и часы – всего не перечислить. Коллекция во многом превосходила ту, что будут демонстрировать в следующем веке. За сто лет многое потеряют, разворуют или передадут в другие места. Тогда как сейчас, еще до строительства отдельного музейного здания, тесный лофт был забит сокровищами почти под потолок.
Разумеется, их хозяин увлекся рассказом о том, когда и при каких обстоятельствах ему удалось заполучить ту или иную диковину. Настолько, что жена Бурылина раза три стучала в «дверь погреба», сообщая, что коллекционера ждут наверху местные промышленники и другие неотложные дела.
– Обождут! – кричал хозяин дома.
А когда ситуация повторялась, даже топал в сердцах, призывая не отвлекать его от главного.
– Я еще о прошлом веке составил духовное завещание, – неожиданно признался он. – И знаешь, что в нем написано?
Юра сделал вид, что никогда не бывал в ивановском Музее имени Бурылина и слышит об этом завещании впервые.
– Что моя коллекция – есть моя душа, а фабрики – лишь источник средств для розыска новых экспонатов, – добавил Дмитрий Геннадьевич. – Как бы токмо все успеть…
Время действительно поджимало. И в конце концов промышленника все же высвистали наверх. Дав необходимые указания домашним, просителям и подчиненным, он буквально схватил студента в охапку и вывел за собой на улицу. Правда, едва ступив за порог особняка, вынудил гостя остановиться:
– Куда это ты припустил? Подними очи и возрадуйся – где еще такой увидишь? В Иваново-Вознесенске второго такого уж точно нет!
Студент последовал рекомендации и некоторое время глазел на будущий музей ивановского ситца[11].
– Ну что, по нраву картина? Не так-то давно стоял здеся старый дедов дом, в один токмо ярус. А я уж надстроил второй, да балкон, да башню со световым фонарем, какой не встретишь, пожалуй что, нигде.
Особняк в модном тогда стиле модерн действительно выделялся посреди окружающей застройки, особенно на контрасте с пустырем напротив.
– Ты не смотри туда-то, – напутствовал Дмитрий Геннадьевич. – Свято место пусто не бывает. Ужо через два года будет здеся город-сад, а верней музей промышленности и искусства. Уж помяни мое слово…
Да кто ж спорил? Музей и спустя сто лет будет стоять на том месте.
– Перенесу в него масонскую коллекцию, да и все прочие. Будут приезжать люди отовсюду, зеваки да другие коллекционеры, почитай, со всей империи! – продолжал Бурылин.
Так и будет. Разве только уже не империи, но в остальном купец был прав.
– Поставлю управлять музеем сына. Пожалуй, что Диомид подойдет для сего получше прочих. А он ужо поставит своего сына, будет этакий бурылинский подряд… – размечтался предприниматель.
Вот только с этим заминочка выйдет, конечно. Двадцатый век, туды его в качель…
– А ты еще сюда посмотри! – одернул бизнесмен. – Видишь тот дом? Сыну моему старшому, Ивану, подарок на свадьбу.
Ага, а еще спустя сто лет в нем будет Ивановский ЗАГС.
– Пошли за мной дальше… Вот это что за строение?
– Дом вашей дочери, – сказал студент наугад.
– Эх, Москва! – что прозвучало в данном случае скорее как «ну ты и деревня…» – То Куваевская мануфактура, принадлежит моему брату Николаю. Самая большая в городе. Две тысячи с лишком работников, а товара на двадцать мильонов в год.
Могло сложиться впечатление, что и весь Иваново-Вознесенск состоял исключительно из бурылинских домов и предприятий. А еще подумалось о том, как же, наверное, горько будет в одночасье все это потерять.
Когда добрались до очередной фабрики Дмитрия Геннадьевича, хлопкоочистительной на Вознесенской улице, Юра в теле студента Левина едва стоял на ногах. У Бурылина же не было замечено усталости ни в одном глазу. Купец и фабрикант продолжал направо и налево раздавать указания, вникал в каждую мелочь, припечатывал словом ленивых приказчиков и поощрял улыбкой трудолюбивых мастериц.
Одна из них, правда, больше льнула к студенту, демонстрируя ему образцы тканей и изготовленных из них нарядов. Вероятно, приняла попаданца за важного гостя.
– Саша! Шура! Александр! – наконец услышал он, задумавшись о чем-то своем. И даже не о чем-то, а о ком-то. О своей Рите, разумеется. Которая жила в том же 1912 году и не чаяла, что он гуляет по Иванову и разглядывает здесь чужих барышень.
– Пошли ужо! – скомандовал Бурылин. – На станцию еще надо мне. Отправить партию ситца полякам, в Лодзь…
Лодзь – Лодзью, а у Бурлака-Левина была еще конкретная миссия – уговорить ивановского фабриканта купить билет на «Титаник» и даже посадить на него. Ситуацию несколько облегчало то обстоятельство, что о столкновении с айсбергом из них двоих знал только один. И все равно посылать не самого плохого, как успел заметить Юра, человека, навстречу собственной погибели было как-то не очень. Поэтому демон начал чуть издалека:
– А в Америку вы товар поставляете?
– Забыл опять все? – расстроился Дмитрий Геннадьевич. – На Чикагской «Колумбовой» выставке в Северо-Американских Соединенных Штатах[12] наша коллекция ситцев и весь наш павильон произвели форменный фурор. Ивановская витрина была представлена девятью торговыми домами и, почитай, стала лучшей на выставке. Получил за то две медали разом: одну за ситцы, другую за монетную коллекцию. Медали храню в особом футляре, изготовила из металла алюминия ента… «Сковилл» фирма прозывается… из ихнего штата Коннектикута…
Юра напрягся, припомнив и собственный горький опыт знакомства с местом, где в один из прошлых разов его лишили жизни.
– Что ты сказал?
– Говорю, название какое диковинное – Кон-не-тик-ток… – нашелся он. – А сами-то вы в Америке не были?
– Сам не бывал, – признал предприниматель. – Далеко нам до Америки. Даже до Китая как будто ближе…
На что попаданец, силясь, напряг извилины и решил блеснуть эрудицией с урока истории:
– А как же «колумбы из Тотьмы» и «вологодские мореплаватели»[13], которые проплыли тысячи верст, и стали одними из первых жителей Русской Америки?
– Твоя правда, – фабрикант неожиданно пошел на попятный. – Надо ехать, конечно, надо все посмотреть…
– Значит, осталось только билет купить?
– Получается, что так…
– А каким путем добираться предпочитаете?
– Ну а какой у меня выбор-то? По морю, вестимо…
– Точно! А про «Титаник» слышали? – попаданец вконец оживился.
– Эх… – расстроился купец. – Ты совсем меня за глупца держишь?
– Никак нет!
– А, мне представляется, что держишь! И про «Титаник», и про «Олимпик»[14] все знаю без сопливых. Билет ужо куплен. Только никому не говори. А то супружница моя вздрагивает всякий раз из-за моих отлучек. Поставлю перед фактом, перед самым что ни на есть отъездом…
Вот те на… Вот удивился бы генерал-майор Геращенков, узнав, как просто было уломать фабриканта на поездку в Северо-Американские Соединенные Штаты. Детский сад, а не задание для опытного агента СЭПвВ!
5
Завершилось ознакомление с Иваново-Вознесенском на станции, где у Бурылина были свои дела. Едва переступив порог вокзала, он тут же принялся раздавать указания приказчикам, крючникам, лямочникам[15]… Он знал всех, и все знали его. Только Юра вертел головой по сторонам, не закрывая рта. Село Иваново объединилось с соседним Вознесенским посадом всего каких-то сорок лет назад. Но дальше случилась промышленная революция, и железные дороги соединили город на Уводи с Москвой, Питером, Ярославлем и Нижним Новгородом. А в начале царствования Николая II здесь возвели вокзал, стилизованный под большой древнерусский терем с крестьянскими избами по бокам. Ходи да охай, коли видишь его в первый раз…
Однако, чтя традиции, Иваново-Вознесенск стремительно входил и в двадцатый век. Бурлак-Левин приставил к уху и рту новомодный телефонный аппарат, состоявший из двух половин: одна – для слушания, другая для говорения.
– Алло…
Увидев это, фабрикант нахмурился:
– Вот, мироед… – выругался Дмитрий Геннадьевич по-старообрядчески. А забрав у студента трубку, добавил: – Первый в нашем городе общественный телефонный аппарат. Установили о прошлом годе. За каждое снятие трубки уплати пятнадцать копеек.
Ух! Мобильные операторы будущего нервно закурили в сторонке.
– А рядом с вокзалом… Ты спрашивал, чего это я там остановился… В девятьсот пятом толпа рабочих учинила самосуд над большевичкой Генкиной, – буднично поведал Бурылин, продолжая рассказ о местных достопримечательностях.
– За что? – поинтересовался Бурлак тем же тоном.
– Дык, за что… То революция[16] была, поди разберись: кого да за что? – резонно заметил фабрикант. – Сейчас уж такого нет и не будет! – он перекрестился.
А Юра посмотрел на собеседника с известной долей скепсиса. Бедолага жил себе преспокойно в 1912 году и даже ничего не ведал о 1917-м. Хотя… Все было в его, бурлаковских, руках! Достаточно серьезно напортачить в прошлом, убрать лишнего человека или, наоборот, привести к власти, и не будет никаких революций… Правда, может случиться и наоборот – лет эдак на пять пораньше… Тут уже перекрестился Бурлак-Левин.
Следом он поймал недобрый взгляд местного рабочего. Потенциальный революционер смотрел на него как-то не по-христиански. Юре даже вспомнилась книга Стивена Кинга «11/22/63», где попаданец пытался предотвратить покушение на президента Кеннеди, но прошлое всячески вставляло ему палки в колеса. Оно как будто говорило: ты здесь чужой! Вот и сейчас взгляд неизвестного работяги сигнализировал примерно о том же.
– Дмитрий Геннадьевич! – окликнул Бурлак своего попутчика. – Мне кажется, этот смотр будет неполным, если я… не съезжу в Москву.
– Однако! Шапку в охапку да марш большою дорогою через забор в Москву? – Бурылин оказался не чужд иронии, процитировав модного писателя девятнадцатого века Лескова.
– В Москву разгонять тоску! – добавил студент, вовремя заменив в своей голове еще более устойчивое словосочетание «Moscow never sleeps».
– И что же, прости великодушно, мы там забыли? – в свою очередь поинтересовался купец.
– Так вы же сами говорили! – припомнил Юра. – В девятьсот двенадцатом году в Москве, в Историческом музее, почти в каждом зале демонстрировались… то бишь, демонстрируются сейчас… главные экспонаты из вашей коллекции. Как я могу такое пропустить до отъезда?
– Верно сказал. Только, видишь ли, у меня дела… Не смогу отлучиться надолго!
– А и не надо, – с трудом скрыл радость Бурлак. – Я все понимаю, потому и хочу съездить один. Одна нога там, другая здесь. Одним днем.
– Одним днем? Это как же такое возможно? – изумился делец.
А студент понял, что сказанул лишнего, не учел, так сказать, современных реалий – высокоскоростных «Ласточек» пока еще не изобрели.
– Эка погорячился я с одним днем, – поправился он. – Два, а то и три надо бы заложить. Но ворочусь при первой же возможности!
– Не приедешь, три шкуры сдеру! – пообещал почетный гражданин Иваново-Вознесенска.
Компаньоны должны были уже расстаться. Однако шуточную угрозу Дмитрия Геннадьевича неожиданно вознамерился претворить в жизнь… хмурый работяга, не спускавший глаз с попаданца все это время. Он подошел совсем близко, расстегнул мешковатую жилетку и вытащил из-за пазухи приличных размеров копытный нож[17]. Бурылин попятился назад и едва не упал. Но капитан московской полиции Юрий Бурлак, даже находясь в теле хилого студента, не прошедшего военную кафедру, прежних навыков все равно не растерял. Мгновенно приняв правильную стойку и правильное решение, он заломал нападавшему руку. Тот замычал, как корова. А выпавший нож еще некоторое время катался по полу, привлекая к себе всеобщее внимание.
– Ах ты ж! – неизвестный полез на попаданца другой рукой.
И, действительно, мощным мозолистым кулаком он вполне мог отправить Левина даже и к праотцам. Но не Юру Бурлака, в чьем бы теле тот ни находился. Сумма расчетливых движений отличника боевой и политической подготовки. А как итог – хруст второй руки и лежащий на полу смутьян, который к тому же поранился собственным ножом, корчился теперь в судорогах и даже успел обмочиться…
Поняв, что продолжения не будет, раненого обступили многочисленные пассажиры, крючники и извозчики. А из недр переполненного вокзала наконец донесся свисток жандарма. Интересно, сам заметил или воспользовался сарафанным радио? В то время как Бурылин все еще стоял и пучил глаза, не веря в происходящее. Спустя мгновение стало понятно, отчего. Вовсе не от того, о чем можно было подумать.
– Семен, это же ты, Семен! – неожиданно обратился он к «пострадавшему».
– Ну я, – пробурчал тот.
– Как же так, Семен… Я ж тебя с вот таких знаю… – Дмитрий Геннадьевич опустил ладонь куда-то на уровень колена.
– И что с того? – «пострадавший» с трудом сел, обнимая правой рукой сломанную левую.
– Что на тебя нашло? – непонимающе вопрошал фабрикант. – Ты ж мухи не обидел никогда!
– А то, дядь Мить! – успел ответить Семен перед тем, как жандарм взял его под белы рученьки. – Неча было на мою супружницу заглядываться да ситцы ее нахваливать! Явился из своей Московии… Кто с мечом к нам придет, тот от меча и… – смутьяна окончательно увели.
А Юра нашел взглядом тесак, который все еще валялся в сгустке крови нападавшего. Правда, некоторые прохожие уже успели размазать красное пятно по красивой плитке, напоминавшей тканый узор. И тут Бурлака осенило: на него набросился муж работницы одной из бурылинских фабрик, той самой, что приняла его за важного гостя и оказывала подобающие тому знаки внимания!
– Ты прости его, енто, не со зла он… – начал было оправдывать земляка Бурылин.
Ну да, конечно! Это просто Вселенная сопротивлялась вмешательству Юры в прошлое прекрасного текстильного края. В конце концов, одним студентом меньше, одним больше – никто и не заметит! Это вам не охотник Экельс из рассказа Брэдбери «И грянул гром». Тот случайно раздавил в прошлом бабочку[18], и из-за этого, казалось бы, незначительного «проступка» мир будущего совершенно изменился: в Америке выбрали не того президента, поменялся язык и даже химический состав атмосферы!
В суматохе по красивой дореволюционной плитке прошмыгнула мышь, обычная иваново-вознесенская мышь. А Бурлак снова припомнил, как там было у Брэдбери: «Раздавите ногой мышь – это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли и в корне изменит наши судьбы. Наступите на мышь – и вы сокрушите пирамиды. Наступите на мышь – и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдет Делавэр, Соединенные Штаты вообще не появятся…»
Впрочем, Юра Бурлак уже достаточно наследил в прошлом – и нормально! В будущем попаданца ждал все тот же Геращенков, они говорили на одном и том же языке, а по окончании нынешней миссии генерал наверняка будет травить одни и те же бородатые анекдоты про «Титаник» и египетских мумий. Агент СЭПвВ ускорил шаг в направлении билетной кассы.
Глава 4. Троянский конь
1
Ночной поезд из города на Уводи доставил Бурлака в Первопрестольную, как и положено, за одну ночь. В этом смысле мало что поменялось за сто лет. Но в дороге путешественник во времени не спал и многое передумал. Начать с пресловутого эффекта бабочки. Да, нарочно насекомых он не давил, однако после первой же миссии в дореволюционную Москву будущее немного изменилось. Как бы это ни отрицали в СЭПвВ. Попаданец припомнил разговор с Геращенковым на эту тему, тогда еще подполковником:
– Вас здесь все устраивает? – спросил босс, имея в виду пребывание в 2023 году.
– Некоторые вещи как будто поменялись, – признался Юра.
– Возможно.
– Возможно, своими действиями в прошлом я поменял будущее?
– Я этого не говорил, – старший офицер дал тогда обратную. – Я сказал, что, возможно, какие-то вещи, уточню также, что довольно незначительные, которые не носят характера жизни или смерти, могли поменяться. Но я не говорил, что из-за ваших действий там.
То есть здесь…
– Поспешу вас успокоить, – добавил также Геращенков, – что мы со своей стороны сделали все, чтобы ваша жизнь или жизнь ваших близких не претерпели сколько-нибудь заметных изменений.
Однако сделать все и предотвратить – не одно и то же. По факту, когда пропавший во времени вернулся в свой двадцать первый век, опостылевшая жена Оксана вдруг заново воспылала к нему чувствами, предавший его сослуживец Петя как будто никого уже и не предавал, а эксцентричный начальник полицейского главка Кукуян уже не матерился, во всяком случае, так, как раньше. Тоже своего рода эффект бабочки, пусть и без фатальных последствий для страны или мира. А попаданец перестал видеть четкую грань между прежней реальностью, которая когда-то казалась одной-единственной в своем роде и новой, что поначалу представлялась этаким кошмарным сном. Перевертыши с женой и другом заставили по-иному посмотреть и на прошлое. Отношения с Ритой Коржавиной с преступной Хитровки представлялись теперь чем-то даже более настоящим, чем официальный штамп в паспорте по состоянию на 2023-й…
А узнай он детали операции СЭПвВ «Край биографии»[19], даже у видавшего виды оперативника зашевелились бы волосы на голове. Ведь получалось, что во всех последующих телах пребывал даже не Юра Бурлак, каким он себя помнил, а дореволюционный налетчик Жорка Ратманов, сознание которого гениальному Корнилову-Двуреченскому неким почти непостижимым образом удалось поместить сначала в Бурлака, а уже потом и во все последующие телесные оболочки. Чудеса, да и только!
Пассажира разбудила упавшая на плечо увесистая пятерня бородатого извозчика:
– С пробуждением, ваш благородие! – приветствовал наглец. – Вижу, не отсюда вы! Чаю, хотите прокатиться по Москве, а я уж здесь как здесь!
Юра Бурлак – именно им попаданец ощущал себя в глубине души – недовольно поморщился и первым делом убрал с плеча чужую руку.
– Барин не в настроении, – заключил бородатый.
– Барин не просил его будить и катать по Москве, – огрызнулся студент.
– Так куды ехать-то? – собеседник будто его и не слышал.
– На Кудыкину гору, – передразнил Бурлак-Левин и посмотрел на незнакомца так, что тот поспешил ретироваться.
Во всяком случае, стало ясно, что попаданец проснулся во времена бар и благородий. Хоть какая-то стабильность, которую все так ищут. Но, учитывая бессонную ночь в поезде и последствия недавней египетской лихорадки, студент все же решил прикорнуть еще. Не тут-то было! Издалека к нему не шел, а бежал другой незваный гость – на этот раз молодой человек без бороды, но в круглых очках по моде Серебряного века. Уже издали тот начал разводить в стороны руки, а по приближении прокричал:
– Сашка! Сколько лет, сколько зим?!
Этого еще не хватало… О прошлом студента Александра Левина Юре было известно меньше всего! Потому он снова прибег к уже хорошо зарекомендовавшему себя «я не я и лошадь не моя».