Перейти к содержанию

Свёкор-генерал. Спасу от наказания — книга №3 серии «Запретные свёкры»

Автор:

Категория
Современные любовные романы
Серия
Запретные свёкры · книга №3
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Меня бросили в камеру за преступление, которого я не совершала. А муж предательски отчеканил в трубку: «Разводимся. Мне не нужна жена-зэчка». Но реальный ад начался, когда на пороге изолятора появился его отец. Мой свёкор. Могущественный и опасный генерал Садыков, перед которым трепещут все. — Я вытащу тебя отсюда, Катя, — произносит он, и от его голоса мороз по коже. — Но взамен ты согласишься на мои условия. Я требователен. Жесток. Но ты будешь делать всё, что я прикажу — без возражений и слёз. Никаких «нежнее» и «помедленнее». Или соглашаешься прямо сейчас, или завтра едешь по этапу! И я согласилась. Пошла на сделку с дьяволом, даже не подозревая, какую цену мне придётся заплатить...

Читать «Свёкор-генерал. Спасу от наказания» — Рокси Нокс онлайн

Страница 2 из 3

– И я не возьмусь за ваше дело.

– Но... почему? Вы же специалист по экономическим статьям! Инна сказала...

– Инна Владимировна переоценивает мои возможности, – отрезает Воронов, аккуратно убирая ручку в карман пиджака. – Запомните, Катерина: адвокаты – не волшебники. В вашем деле электронная цифровая подпись подкреплена двухфакторным подтверждением с вашего личного номера телефона. СМС-код пришел на ваш аппарат, когда он находился в зоне покрытия той же вышки, что и офис.

– Это невозможно! Мой телефон всегда был со мной!

– Значит, сделали дубликат сим-карты или поставили зеркало, – холодно констатирует он. – Но экспертиза следствия показывает: подпись ваша, телефон ваш, IP-адрес ваш. А главное...

Он делает паузу и выразительно смотрит мне в глаза.

– Главное – кто выступает потерпевшим. Подрядчик Министерства обороны. На дело наложен гриф частичной секретности. Следователь – майор Глухов, он работает исключительно по «указанию сверху».

– Но я невиновна! – мой голос срывается на крик.

– В уголовном процессе нет понятия «невиновна», есть понятие «доказано» или «не доказано», – Воронов встаёт, подбирая портфель. – Ваша вина доказана идеально. Это тонкая, безупречная работа профессионалов. Чтобы сломать такую конструкцию, нужны не просто деньги. Нужен ресурс уровня первого замминистра или Генеральной прокуратуры. У вас есть такие связи?

Перед глазами тут же всплывает холеное, жесткое лицо свёкра.

«У меня есть ресурсы, Катя. Связи. Люди, которые мне должны...»

– Нет... – шепчу, опуская голову. – У меня нет таких связей.

– Тогда мне жаль, – адвокат делает шаг к двери. – Я не берусь за заведомо проигрышные дела и не беру деньги за иллюзии. В вашей ситуации лучший вариант – признать вину, оформить сделку со следствием и выторговать минимальный срок. Лет шесть колонии общего режима. С учетом хорошего поведения выйдете через четыре.

– Шесть... лет? – губы едва двигаются.

– Это максимум, что вам светит при хорошем раскладе. Всего доброго, Катерина Сергеевна.

Дверь закрывается за его спиной.

Я остаюсь сидеть на жестком стуле абсолютно одна.

Надежда, которая грела меня последние двадцать четыре часа, рассыпается в серую, невесомую пыль.

Шесть лет. Или десять. Кажется, нет между этими цифрами разницы. В сырости, среди чужих жестоких людей, с выжженной репутацией и осознанием, что мама может не дожить до моего освобождения.

Никакой адвокат не поможет. Никакие сбережения не спасут. Система сжует меня и выплюнет.

И в этой оглушающей тишине казенного кабинета в моей голове с ужасающей отчетливостью звучит баритон генерала Садыкова:

«Ты сама меня позовёшь. Но тогда цена спасения будет намного выше...»

Глава 4

Дождавшись полуночи, когда в коридоре сменяется дежурный и гаснет основной свет, Инна подходит к двери. Через пару минут в её руки соскальзывает завернутый в тряпку кнопочный аппарат.

– Пять минут, – шепчет конвоир и тут же отходит.

– На, звони, – Инна вкладывает пластиковый корпус мне в ладонь. – Только быстро и без лишних слез. Говори четко и по делу.

Пальцы не слушаются, но память выбивает цифры на автомате. Каждая кнопка отзывается писком, который в тишине камеры кажется чересчур громким.

Гудок. Еще один.

– Слушаю, – раздается в динамике.

Голос Адиля звучит непривычно глухо, с легким эхом. На заднем плане пробивается ненавязчивый шум – фоновая музыка, объявления по громкой связи на английском и стук колесиков чемоданов по глянцевому полу.

– Адиль, – выдыхаю я, почти прижимаясь губами к пластику. – Адиль, постой, не вешай трубку! Я знаю, кто меня подставил!

– Катя? – в его тоне вспыхивает резкое раздражение. – Откуда у тебя телефон? Ты в своем уме?! Если опера перехватят звонок...

– Слушай меня! – перебиваю я, сжимая аппарат так, что белеют костяшки. – Это Князев! Зам по безопасности. Он заходил в бухгалтерию два месяца назад, стоял у меня за спиной и брал флешку-токен, пока я была на обеде. Он слил подпись! Проверь его, Адиль! Попроси своих людей проверить его счета! Умоляю!

В трубке повисает паузa. Ни шока, ни удивления, лишь усталый, затяжной вдох.

– Катя, мне совершенно плевать, что вы там не поделили с любовником, – отвечает муж холодно.

– С любовником?! – меня буквально колотит от его тона. – Адиль, кто тебе это сказал?

– Неважно.

– Это неправда! Не верь! Давай встретимся, поговорим? Где ты вообще?! Что это за шум?

– Я в Шереметьево. В VIP-терминале, – отрезает Адиль. – У меня дипломатическая командировка в Женеву. На месяц. По линии министерства.

Отлично, просто замечательно.

Пока я считаю дни в сырой камере в ожидании суда, он собирает свои кожаные чемоданы и улетает в Швейцарию. Еще и любовника мне приписал!

– Ты уезжаешь... – повторяю глухо, чувствуя, как внутри выгорают последние угли надежды. – Завтра у меня допрос, а ты просто улетаешь?

– Я не могу двигать графики МИДа из-за твоих проблем с законом, Катя. Я и так из-за этой ситуации чуть не вылетел из делегации. Всё, мне пора на посадку...

И тут на заднем плане раздается женский голос. Смеющийся, капризный, бархатный:

– Адильчик, ну ты долго там с рабочими звонками? Идем, нам уже индивидуальный коридор открыли! Я кофе хочу.

Адиль слишком поздно зажимает микрофон ладонью, я успеваю услышать каждое слово.

Воздух в горле застревает горьким комком.

– Кто это? – шепчу ломающимся голосом.

– Сотрудница из отдела, – мгновенно отвечает Адиль, но в его тоне проскальзывает фальшь. – Пресс-атташе нашей группы. Нам пора.

– Сотрудница?.. – горько ухмыляюсь, чувствуя, как липкая ледяная волна накрывает с головой. – Она назвала тебя «Адильчик».

– Катя, у тебя паранойя на фоне стресса, – сурово перебивает он. – Не ищи врагов там, где их нет. И не звони мне больше на этот номер. Бумаги на развод тебе принесут прямо в СИЗО.

– Ты предатель, – тихо выговариваю я. – Ты просто бросил меня... и нашел замену.

– Удачи на суде, Катя.

Короткие гудки.

Раз, два, три...

Медленно опускаю руку. Сердце больше не колотится, оно словно превратилось в кусок замерзшей грязи.

Адиль не просто испугался за карьеру. Он воспользовался моим арестом как удобным поводом перечеркнуть пять лет нашей жизни и улететь в Европу с новой любовницей.

– Закончили? – конвойный тихо стучит в железное окошко.

Молча отдаю Инне сотовый.

– По лицу твоему вижу – кобель, – лаконично резюмирует Инна, отдавая телефон. – Ну что, подруга? Какие еще есть варианты? Давай пораскинем мозгами.

Сажусь на деревянные нары, упираюсь взглядом в черную трещину на потолке и медленно выдыхаю.

Пять лет я складывала нашу жизнь по крупицам: выглаживала его рубашки, выбирала цвет штор в наш дом, верила каждому «люблю», сказанному перед сном. А прямо сейчас он стоит в VIP-терминале Шереметьево, слушает кокетливый смех новой бабы и с лёгкостью вычеркивает меня из своей жизни.

Была любимая жена – и нет жены, осталась только «зэчка», о которой стыдно упомянуть в министерских коридорах.

Шесть-десять лет колонии. Князев, который сейчас пьет дорогой коньяк на украденные миллионы. Генерал Садыков, который ждет моего звонка, зная каждый шажочек своего сына-подонка наперед.

Да чтоб вы все провались к чертовой матери!


***

Кабинет следователя пахнет остывшим дешёвым кофе. Майор Глухов даже не смотрит на меня, размеренно и равнодушно стучит по клавишам засаленной клавиатуры, набивая очередной протокол.

– Кабинет был открыт! – я подаюсь вперёд, впиваясь пальцами в край прикрученного к полу стола. – Князев специально выставил меня на обед! Посмотрите записи с камер в коридоре! Потребуйте биллинг его второго телефона! Он скопировал сертификат подписи, пока я ходила за кофе!

Глухов останавливает пальцы над клавишами. Медленно, с тяжело скрываемым раздражением поднимает на меня налитый свинцом взгляд.

– Садыкова, ты меня за дурака держишь? – произносит он с ленивой скукой. – Каждый второй бухгалтер тут мне сказки рассказывает про злых системщиков и подброшенные флешки. У меня на столе два заключения экспертизы. Подпись твоя. СМС-код ушёл с твоего мобильного. Всё. Точка.

– Но я же вам только что объяснила схему! Позовите его на очную ставку!

– Свободна, – отрезает Глухов и с сокрушительным треском хлопает папкой по столу. – Нарушать порядок следствия из-за твоих фантазий я не буду. Послезавтра предъявление обвинения в окончательной редакции. Конвой!

Внутри что-то окончательно рвётся, и руки бессильно опускаются на колени.


***

Делаю шаг через порог камеры и замираю. На моих нарах, там, где лежала свёрнутая кофта, вальяжно развалилась незнакомая баба.

Лет сорока, в потёртой вязаной шапке, надвинутой до самых бровей. На шее у нее синеватая, расплывшаяся наколка, лицо изрыто глубокими морщинами, из прокуренных, искусанных губ торчит спичка.

Инна сидит на противоположном настиле и делает мне едва заметный, предостерегающий знак глазами: не лезь!

Но во мне, сожжённой предательством Адиля и глухотой следователя, закипает отчаянная ярость. У меня уже почти отняли честное имя, мужа, свободу, имущество... Если я отдам ещё и шконку – от меня вообще ничего не останется. Саму себя перестану уважать.

– Это моё место, – выговариваю я, подступая к нарам. – Встань.

Баба медленно поворачивает голову. Оглядывает меня с ног до головы выцветшими, злыми глазами.

– Чё сказала? – раздаётся в ответ хриплый прокуренный бас.

– Я сказала: ты села на мои вещи. Это моё место, я первая его заняла. Перебирайся на верхний ярус.

Бывалая сплёвывает спичку на бетонный пол и медленно поднимается. Она невысокая, но широкая в плечах, как комод. От неё разит кислым потом и ядрёным табаком.

– Ты чё, терпила, рамсы попутала? – суживает она глаза, и её голос падает до опасного шипения. – Твоё место теперь у параши, поняла? Ещё раз рот в мою сторону откроешь – я тебе твои голубые глазенки выколю и сожрать заставлю. Ты под кем ходишь, овца? За мной три ходки, я таких шестёрок, как ты, на завтрак без соли жрала.

Она делает шаг вплотную, и я физически ощущаю исходящую от неё угрозу.

– Пошла вон, – отрубает она и с силой толкает меня кулаком в плечо.

Я отлетаю на пару шагов назад, больно ударяясь лопаткой о железную стойку нар.

Шконку она, конечно, не отдаёт. Просто вальяжно садится обратно, сгребает мою кофту и с отвращением швыряет её прямо в грязный угол у параши.

Инна молча подхватывает меня под локоть и утягивает к себе, не давая продолжить конфликт.

Я сижу на краю ее нар, глядя на испачканную ткань своей кофты в углу, и меня колотит крупная, ледяная дрожь. Физическая боль в ушибленной лопатке ничто по сравнению со жгучим унижением, которое разрывает грудь изнутри. Меня только что швырнули, как паршивую собаку, и я бессильна что-либо сделать. Я не могу дать сдачи, хотя права.

Потому что здесь свои правила, своя логика, которая мне, увы, не подвластна.

Завтра меня заставят мыть этот бетон собственной кофтой, а послезавтра – просто убьют. И никто в целом мире не придёт меня защитить…

Глава 5

Новенькая наконец засыпает на моей шконке. Она спит, не снимая своей потертой шапки, и с булькающим храпом, от которого содрогаются нары.

Я сижу на самом краю верхних нар, поджав под себя ноги. Меня всё ещё колотит от недавней стычки, а в горле стоит горький ком от собственного бессилия.

Инна бесшумно подходит ближе. Её пальцы вцепляются в мой рукав, а губы касаются самого уха.

– Кать, послушай, – шепчет она еле слышно, косясь на хрипящую тушу. – Ты больше к ней не лезь. Вообще не подходи. Ни на шаг.

– Почему? – выдыхаю я, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. – Она что, сумасшедшая?

– Хуже, – Инна делает паузу, и её дыхание становится рваным. – У неё сифилис. Запущенный, старый. И вши кишат. Она потому эту шапку и не снимает никогда – там под шерстью всё в язвах и расчёсах. Её из прошлой хаты сюда перекинули, потому что девки там бунт подняли.

Меня обдаёт ледяным потом.

Волна тошноты накатывает так резко, что я вынуждена зажать рот обеими руками. Смотрю вниз, на шконку, где спит эта отвратительная женщина, и меня накрывает панический, животный ужас.

Меня заперли в тесной коробке с заразной, озлобленной тварью, и системе абсолютно всё равно, выберусь я отсюда живой или меня сожрет здесь инфекция и грязь. Всё. Я стою на самом дне адова колодца, и сверху на меня валят мусор.

Перед глазами снова встаёт лицо генерала. Его чистые, выглаженные манжеты. Запах дорогого табака. Сухой, властный баритон: «Там такие, как ты, долго не живут. Ломаются за месяц».

Боже мой, он знал всё с самого начала! Знал, куда меня отправят, с кем поселят в одной камере и через какой ад прогонят!

Внутри меня что-то окончательно ломается. Гордость, наивная вера в справедливость, стыд – всё превращается в труху. Остаётся только дикий, звериный инстинкт выжить. Любой ценой.

Я поворачиваюсь к Инне. Мои глаза сухие, голос больше не дрожит.

– Инна, завтра утреннее дежурство у того конвоира. Мне снова нужен телефон. Сделаешь?

Инна вглядывается в моё лицо в сумерках камеры, видимо, замечая ту жуткую перемену, которая только что во мне произошла.

– Кому будешь звонить? – тихо спрашивает сокамерница. – Опять адвокату? Или мужу?

– Генералу Садыкову, – глухо отвечаю я.


***

Утренний проверочный обход проходит под глухой стук кормушки и брань охранников.

Едва шаги затихают в конце коридора, Инна незаметно подаёт знак. Дверное окошко чуть приоткрывается – тот же дежурный, те же спрятанные купюры и кнопочный мобильник снова оказывается у меня в ладони.

Личного мобильного генерала у меня в памяти нет. Но номер приемной Айдара Наильевича помню наизусть – Адиль заставлял заучить его на случай чрезвычайных ситуаций.

Пальцы больше не дрожат. Во мне не осталось ни страха, ни надежды – только чистая решимость утопленника, который сознательно шагает на глубину.

Гудок. Встречный клик.

– Приёмная генерала Садыкова, добрый день, – отзывается безупречно вежливый женский голос.

– Соедините с Айдаром Наильевичем, – говорю я. Голос от сырости и ночного холода сиплый, но звучит на удивление твердо.

– Кто его спрашивает? У генерала сейчас селекторное совещание, по какому вы вопросу?

– Передайте, что звонит его невестка по срочному делу.

На том конце провода повисает короткая пауза. Слышен щелчок переключаемой линии, шуршание перекладываемых бумаг, а затем – тяжелый, знакомый баритон.

Затем в динамике раздается его ровное, выжидательное дыхание. Он знал, что я позвоню. Чертова скотина!

Впиваюсь ногтями в пластиковый корпус телефона и произношу всего одну фразу:

– Это Садыкова. Приезжайте.

И, не дожидаясь ответа, сама нажимаю кнопку отбоя.


***

Проходит меньше двух часов.

Засов отлетает с щелчком и конвойный даже не гавкает привычное «на выход» – он просто отступает в сторону, освобождая проход.

Меня ведут по коридору, но на этот раз не подталкивают в спину.

В следственной комнате ждёт Айдар Наильевич. На этот раз одет по форме.

Темно-зелёный китель с высоким воротником, золотое шитьё на петлицах, массивные генеральские погоны. Строгая, идеальная выправка.

В этой обшарпанной казенной комнатушке с облупившейся краской его фигура выглядит откровенно подавляюще. Он не просто владеет положением – он смотрится как высшая власть, перед которой эта тюрьма – лишь мелкая деталь.

– Быстро ты, – произносит он ровно, даже не поворачивая головы от окна.

Конвоир бесшумно закрывает дверь с той стороны. Мы снова остаёмся вдвоём.

– У меня нет выбора, – отвечаю я, останавливаясь в двух шагах от стола. – И вы это прекрасно знали.

Айдар Наильевич медленно разворачивается. Его тяжёлый, сканирующий взгляд цепляет моё помятое лицо и спутанные волосы. Ни один мускул на его породистом лице не дёргается.

– Выбор есть всегда, Катерина, – произносит он, подступая ближе. – Просто ты наконец трезво оценила реальность.

– Адиль улетел, – слова вырываются сами. Не ради жалости, просто чтобы окончательно поставить точку в собственном прошлом.

Свёкор чуть приподнимает бровь. На его губах появляется сухая, тёмная усмешка.

– В Женеву? В дипломатическую командировку?

– Да...

– Мой сын всегда умел красиво пизд*ть, – в тоне генерала звучит откровенное презрение к собственному отпрыску. – У него нет никакой служебной поездки, Катя. Это романтический вояж.

В груди что-то мелко колет, но тупая анестезия отчаяния не даёт боли разгореться.

– С кем? – тихо спрашиваю я.

– С дочерью замминистра. С той самой «сотрудницей», с которой он крутит роман последние полгода. Твой арест для него – не трагедия, а идеальный повод избавиться от простолюдинки и оформить окончательный билет в нужные семьи. Он сейчас пьет шампанское в бизнес-классе и забыл твое имя.

Понимание впечатывается в мозг раскаленным клеймом. Никаких сомнений больше нет. Никаких «а вдруг».

Я осталась одна против всего мира. И единственный человек, способный вытащить меня из этого дерьма – стоящий напротив мужчина в генеральском кителе.

Мне просто не оставили выбора. Каждый выживает, как может. Главное выйти, а потом… В конце концов, от Садыкова можно будет сбежать. Или я быстро ему надоем.

– Я согласна, – говорю я, глядя ему прямо в глаза.

В холодных глазах свёкра вспыхивает хищный огонёк.

– Повтори.

– Я согласна на ваши условия, – чеканю я, хотя внутренности скручивает ледяным узлом. – Вы вытаскиваете меня отсюда и очищаете моё имя.

– Напомнить детали нашей сделки? – его баритон опускается до интимного шепота. Он подступает вплотную, и запах его дорогого табака полностью вытесняет вонь помещения. – Новую жизнь ты начнешь подо мной. Ты не жена, не любовница. Ты моя. Полностью. С той секунды, как ты выйдешь за эти ворота, слово «нельзя» для тебя перестанет существовать. Слово «не хочу» – тоже. Ты будешь делать всё, что я скажу.

Делаю глубокий вдох, ощущая, как с этим воздухом окончательно рушится моя прежняя жизнь. Стыд, гордость, мораль – всё сгорает дотла.

– Я сделаю всё, что вы прикажете. Только спасите меня отсюда.

– Умница, – говорит он, зачем-то снимая китель и вешая его на спинку кресла. – Взрослый и осмысленный выбор. Без истерик и глупостей. Мне нравится.

Он отступает на шаг. Садится в кресло, расставив ноги, и смотрит на меня долго и оценивающе. Взгляд тяжёлый и влажный. Так смотрят не на человека, так смотрят на вещь, которую только что купили.

– Я сдержу своё слово, Катя. Через двадцать четыре часа ты выйдешь отсюда и навестишь мать. Дело закроют. Чисто и без последствий.

И вдруг ко мне приходит понимание: ему не тело моё нужно. Ему нужно, чтобы я сломалась. Чтобы встала перед ним на колени и благодарила своего единственного спасителя.

И что-то он сделает именно сейчас. Здесь. Сразу. Чтобы закрепить сделку. И эта мысль вызывает спазм в горле.

– Волосы собери, – говорит свёкор ровно. – В хвост. Высоко. И встань передо мной на колени.

У меня внутри всё обрывается.

Руки дрожат, когда я поднимаю их к голове. Пальцы путаются в прядях – немытых, тусклых, но всё ещё густых и длинных. Стягиваю их резинкой. Высоко. Как он сказал.

Движения медленные, механические. Как во сне. Как в кошмаре, из которого нельзя проснуться.

Смотрю на генерала Садыкова. На его парадный китель с орденскими планками. На тяжёлый подбородок. На руки – крупные, холёные, с перстнем на безымянном пальце.

И больше не борюсь. Будь что будет! Я сломалась и устала. Я хочу на волю.

Делаю шаг вперёд и опускаюсь перед ним на корточки.

– На колени, я сказал.

Колени касаются холодного линолеума. Жёстко. Пол ледяной, и холод поднимается по телу – от коленей к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к горлу.

Поднимаю глаза. Свёкор смотрит на меня сверху вниз. Лицо спокойное. Властное. И в этом лице нет никакой пощады.

– Вот так, – говорит он тихо. – Вот это правильно. Вот так ты и должна выглядеть. На коленях. С высоким хвостом. Глаза в пол. Ты даже не представляешь, Катя, как долго я этого ждал.

Я молчу. Губы дрожат. Слёзы подступают к глазам, но я держу их. Из последних сил. Не заплачу! Не сейчас. Не при нём.

Он наклоняется. Берёт меня за подбородок жёстко, пальцы как стальные. Поднимает моё лицо вверх и смотрит в глаза.

– Ты красивая, – говорит он. – Этого у тебя не отнять. Но я не нежный и не ласковый. И не понимающий. Я не тот мужчина, о котором ты, возможно, мечтала в юности. Я требовательный. Жёсткий. Ты будешь делать вещи, которые тебе не нравятся. Вещи, от которых тебя тошнит. Вещи, которые тебе даже в голову не приходили. Но ты будешь их делать. Без возражений. Без саботажа. Без этого твоего – «а можно помедленнее и нежнее».

Чувствую жар его тела.

Вижу вздувшуюся ширинку на его форменных брюках.

Он накрывает мою макушку ладонью. Тяжело. Вдавливая.

– На меня смотри.

Открываю глаза и поднимаю лицо. Встречаю его взгляд – тяжёлый, холодный и властный.

– А теперь докажи верность своему слову. Вытащи его и возьми в рот так глубоко, как только сможешь…

Глава 6

Меня заводят в новую камеру, и охранник уходит, чуть ли почтительно запирая за мной дверь.

Я оглядываюсь вокруг. Это не стандартная душная хата. Это чистый, полулюксовый бокс. Кремовые стены без трещин, настенный телевизор, транслирующий какой-то беззвучный новостной канал, аккуратная кровать со свежим бельем, пахнущим дешевым кондиционером.

И раковина в углу. Настоящая, фаянсовая, с хромированным краном, из которого при повороте вентиля тут же по служебным трубам бежит горячая вода.

На пластиковой полочке рядом лежит новенький гигиенический набор в целлофане.

Я тотчас хватаю зубную щетку, выдавливаю на щетину толстый слой мятной пасты и начинаю яростно, до боли, раздирая десны в кровь, чистить зубы.

Тереть язык. Полоскать рот горячей водой снова и снова, пока от ментола не начинает гореть все горло.

Я пытаюсь избавиться от этого привкуса.

Привкуса члена и спермы генерала Садыкова.

Опираюсь мокрыми руками о края раковины и закрываю глаза.

Это длилось всего пять или семь минут.

Самые унизительные и уничтожающие минуты в моей жизни.

Генерал не стал ждать обещанных сорока восьми часов до освобождения. Ему не терпелось закрепить нашу сделку, поскорее поставить меня на колени. Показать, что меня ждет рядом с ним.

Я до сих пор вижу этот дикий, ломающий психику контраст: его безупречный парадный китель, золотое шитье на генеральских погонах – и я.

На коленях перед ним на затоптанном полу следственного кабинета. С наспех собранными в хвост волосами, чтобы не мешали ему грубо брать мой рот.

Его тяжелые, безжалостные ладони на моем затылке, и тихий, приказной шепот: «Послушная девочка. Привыкай».