Читать «Свёкор-генерал. Спасу от наказания» — Рокси Нокс онлайн
Страница 2 из 3
– И я не возьмусь за ваше дело.
– Но... почему? Вы же специалист по экономическим статьям! Инна сказала...
– Инна Владимировна переоценивает мои возможности, – отрезает Воронов, аккуратно убирая ручку в карман пиджака. – Запомните, Катерина: адвокаты – не волшебники. В вашем деле электронная цифровая подпись подкреплена двухфакторным подтверждением с вашего личного номера телефона. СМС-код пришел на ваш аппарат, когда он находился в зоне покрытия той же вышки, что и офис.
– Это невозможно! Мой телефон всегда был со мной!
– Значит, сделали дубликат сим-карты или поставили зеркало, – холодно констатирует он. – Но экспертиза следствия показывает: подпись ваша, телефон ваш, IP-адрес ваш. А главное...
Он делает паузу и выразительно смотрит мне в глаза.
– Главное – кто выступает потерпевшим. Подрядчик Министерства обороны. На дело наложен гриф частичной секретности. Следователь – майор Глухов, он работает исключительно по «указанию сверху».
– Но я невиновна! – мой голос срывается на крик.
– В уголовном процессе нет понятия «невиновна», есть понятие «доказано» или «не доказано», – Воронов встаёт, подбирая портфель. – Ваша вина доказана идеально. Это тонкая, безупречная работа профессионалов. Чтобы сломать такую конструкцию, нужны не просто деньги. Нужен ресурс уровня первого замминистра или Генеральной прокуратуры. У вас есть такие связи?
Перед глазами тут же всплывает холеное, жесткое лицо свёкра.
«У меня есть ресурсы, Катя. Связи. Люди, которые мне должны...»
– Нет... – шепчу, опуская голову. – У меня нет таких связей.
– Тогда мне жаль, – адвокат делает шаг к двери. – Я не берусь за заведомо проигрышные дела и не беру деньги за иллюзии. В вашей ситуации лучший вариант – признать вину, оформить сделку со следствием и выторговать минимальный срок. Лет шесть колонии общего режима. С учетом хорошего поведения выйдете через четыре.
– Шесть... лет? – губы едва двигаются.
– Это максимум, что вам светит при хорошем раскладе. Всего доброго, Катерина Сергеевна.
Дверь закрывается за его спиной.
Я остаюсь сидеть на жестком стуле абсолютно одна.
Надежда, которая грела меня последние двадцать четыре часа, рассыпается в серую, невесомую пыль.
Шесть лет. Или десять. Кажется, нет между этими цифрами разницы. В сырости, среди чужих жестоких людей, с выжженной репутацией и осознанием, что мама может не дожить до моего освобождения.
Никакой адвокат не поможет. Никакие сбережения не спасут. Система сжует меня и выплюнет.
И в этой оглушающей тишине казенного кабинета в моей голове с ужасающей отчетливостью звучит баритон генерала Садыкова:
«Ты сама меня позовёшь. Но тогда цена спасения будет намного выше...»
Глава 4
Дождавшись полуночи, когда в коридоре сменяется дежурный и гаснет основной свет, Инна подходит к двери. Через пару минут в её руки соскальзывает завернутый в тряпку кнопочный аппарат.
– Пять минут, – шепчет конвоир и тут же отходит.
– На, звони, – Инна вкладывает пластиковый корпус мне в ладонь. – Только быстро и без лишних слез. Говори четко и по делу.
Пальцы не слушаются, но память выбивает цифры на автомате. Каждая кнопка отзывается писком, который в тишине камеры кажется чересчур громким.
Гудок. Еще один.
– Слушаю, – раздается в динамике.
Голос Адиля звучит непривычно глухо, с легким эхом. На заднем плане пробивается ненавязчивый шум – фоновая музыка, объявления по громкой связи на английском и стук колесиков чемоданов по глянцевому полу.
– Адиль, – выдыхаю я, почти прижимаясь губами к пластику. – Адиль, постой, не вешай трубку! Я знаю, кто меня подставил!
– Катя? – в его тоне вспыхивает резкое раздражение. – Откуда у тебя телефон? Ты в своем уме?! Если опера перехватят звонок...
– Слушай меня! – перебиваю я, сжимая аппарат так, что белеют костяшки. – Это Князев! Зам по безопасности. Он заходил в бухгалтерию два месяца назад, стоял у меня за спиной и брал флешку-токен, пока я была на обеде. Он слил подпись! Проверь его, Адиль! Попроси своих людей проверить его счета! Умоляю!
В трубке повисает паузa. Ни шока, ни удивления, лишь усталый, затяжной вдох.
– Катя, мне совершенно плевать, что вы там не поделили с любовником, – отвечает муж холодно.
– С любовником?! – меня буквально колотит от его тона. – Адиль, кто тебе это сказал?
– Неважно.
– Это неправда! Не верь! Давай встретимся, поговорим? Где ты вообще?! Что это за шум?
– Я в Шереметьево. В VIP-терминале, – отрезает Адиль. – У меня дипломатическая командировка в Женеву. На месяц. По линии министерства.
Отлично, просто замечательно.
Пока я считаю дни в сырой камере в ожидании суда, он собирает свои кожаные чемоданы и улетает в Швейцарию. Еще и любовника мне приписал!
– Ты уезжаешь... – повторяю глухо, чувствуя, как внутри выгорают последние угли надежды. – Завтра у меня допрос, а ты просто улетаешь?
– Я не могу двигать графики МИДа из-за твоих проблем с законом, Катя. Я и так из-за этой ситуации чуть не вылетел из делегации. Всё, мне пора на посадку...
И тут на заднем плане раздается женский голос. Смеющийся, капризный, бархатный:
– Адильчик, ну ты долго там с рабочими звонками? Идем, нам уже индивидуальный коридор открыли! Я кофе хочу.
Адиль слишком поздно зажимает микрофон ладонью, я успеваю услышать каждое слово.
Воздух в горле застревает горьким комком.
– Кто это? – шепчу ломающимся голосом.
– Сотрудница из отдела, – мгновенно отвечает Адиль, но в его тоне проскальзывает фальшь. – Пресс-атташе нашей группы. Нам пора.
– Сотрудница?.. – горько ухмыляюсь, чувствуя, как липкая ледяная волна накрывает с головой. – Она назвала тебя «Адильчик».
– Катя, у тебя паранойя на фоне стресса, – сурово перебивает он. – Не ищи врагов там, где их нет. И не звони мне больше на этот номер. Бумаги на развод тебе принесут прямо в СИЗО.
– Ты предатель, – тихо выговариваю я. – Ты просто бросил меня... и нашел замену.
– Удачи на суде, Катя.
Короткие гудки.
Раз, два, три...
Медленно опускаю руку. Сердце больше не колотится, оно словно превратилось в кусок замерзшей грязи.
Адиль не просто испугался за карьеру. Он воспользовался моим арестом как удобным поводом перечеркнуть пять лет нашей жизни и улететь в Европу с новой любовницей.
– Закончили? – конвойный тихо стучит в железное окошко.
Молча отдаю Инне сотовый.
– По лицу твоему вижу – кобель, – лаконично резюмирует Инна, отдавая телефон. – Ну что, подруга? Какие еще есть варианты? Давай пораскинем мозгами.
Сажусь на деревянные нары, упираюсь взглядом в черную трещину на потолке и медленно выдыхаю.
Пять лет я складывала нашу жизнь по крупицам: выглаживала его рубашки, выбирала цвет штор в наш дом, верила каждому «люблю», сказанному перед сном. А прямо сейчас он стоит в VIP-терминале Шереметьево, слушает кокетливый смех новой бабы и с лёгкостью вычеркивает меня из своей жизни.
Была любимая жена – и нет жены, осталась только «зэчка», о которой стыдно упомянуть в министерских коридорах.
Шесть-десять лет колонии. Князев, который сейчас пьет дорогой коньяк на украденные миллионы. Генерал Садыков, который ждет моего звонка, зная каждый шажочек своего сына-подонка наперед.
Да чтоб вы все провались к чертовой матери!
***
Кабинет следователя пахнет остывшим дешёвым кофе. Майор Глухов даже не смотрит на меня, размеренно и равнодушно стучит по клавишам засаленной клавиатуры, набивая очередной протокол.
– Кабинет был открыт! – я подаюсь вперёд, впиваясь пальцами в край прикрученного к полу стола. – Князев специально выставил меня на обед! Посмотрите записи с камер в коридоре! Потребуйте биллинг его второго телефона! Он скопировал сертификат подписи, пока я ходила за кофе!
Глухов останавливает пальцы над клавишами. Медленно, с тяжело скрываемым раздражением поднимает на меня налитый свинцом взгляд.
– Садыкова, ты меня за дурака держишь? – произносит он с ленивой скукой. – Каждый второй бухгалтер тут мне сказки рассказывает про злых системщиков и подброшенные флешки. У меня на столе два заключения экспертизы. Подпись твоя. СМС-код ушёл с твоего мобильного. Всё. Точка.
– Но я же вам только что объяснила схему! Позовите его на очную ставку!
– Свободна, – отрезает Глухов и с сокрушительным треском хлопает папкой по столу. – Нарушать порядок следствия из-за твоих фантазий я не буду. Послезавтра предъявление обвинения в окончательной редакции. Конвой!
Внутри что-то окончательно рвётся, и руки бессильно опускаются на колени.
***
Делаю шаг через порог камеры и замираю. На моих нарах, там, где лежала свёрнутая кофта, вальяжно развалилась незнакомая баба.
Лет сорока, в потёртой вязаной шапке, надвинутой до самых бровей. На шее у нее синеватая, расплывшаяся наколка, лицо изрыто глубокими морщинами, из прокуренных, искусанных губ торчит спичка.
Инна сидит на противоположном настиле и делает мне едва заметный, предостерегающий знак глазами: не лезь!
Но во мне, сожжённой предательством Адиля и глухотой следователя, закипает отчаянная ярость. У меня уже почти отняли честное имя, мужа, свободу, имущество... Если я отдам ещё и шконку – от меня вообще ничего не останется. Саму себя перестану уважать.
– Это моё место, – выговариваю я, подступая к нарам. – Встань.
Баба медленно поворачивает голову. Оглядывает меня с ног до головы выцветшими, злыми глазами.
– Чё сказала? – раздаётся в ответ хриплый прокуренный бас.
– Я сказала: ты села на мои вещи. Это моё место, я первая его заняла. Перебирайся на верхний ярус.
Бывалая сплёвывает спичку на бетонный пол и медленно поднимается. Она невысокая, но широкая в плечах, как комод. От неё разит кислым потом и ядрёным табаком.
– Ты чё, терпила, рамсы попутала? – суживает она глаза, и её голос падает до опасного шипения. – Твоё место теперь у параши, поняла? Ещё раз рот в мою сторону откроешь – я тебе твои голубые глазенки выколю и сожрать заставлю. Ты под кем ходишь, овца? За мной три ходки, я таких шестёрок, как ты, на завтрак без соли жрала.
Она делает шаг вплотную, и я физически ощущаю исходящую от неё угрозу.
– Пошла вон, – отрубает она и с силой толкает меня кулаком в плечо.
Я отлетаю на пару шагов назад, больно ударяясь лопаткой о железную стойку нар.
Шконку она, конечно, не отдаёт. Просто вальяжно садится обратно, сгребает мою кофту и с отвращением швыряет её прямо в грязный угол у параши.
Инна молча подхватывает меня под локоть и утягивает к себе, не давая продолжить конфликт.
Я сижу на краю ее нар, глядя на испачканную ткань своей кофты в углу, и меня колотит крупная, ледяная дрожь. Физическая боль в ушибленной лопатке ничто по сравнению со жгучим унижением, которое разрывает грудь изнутри. Меня только что швырнули, как паршивую собаку, и я бессильна что-либо сделать. Я не могу дать сдачи, хотя права.
Потому что здесь свои правила, своя логика, которая мне, увы, не подвластна.
Завтра меня заставят мыть этот бетон собственной кофтой, а послезавтра – просто убьют. И никто в целом мире не придёт меня защитить…
Глава 5
Новенькая наконец засыпает на моей шконке. Она спит, не снимая своей потертой шапки, и с булькающим храпом, от которого содрогаются нары.
Я сижу на самом краю верхних нар, поджав под себя ноги. Меня всё ещё колотит от недавней стычки, а в горле стоит горький ком от собственного бессилия.
Инна бесшумно подходит ближе. Её пальцы вцепляются в мой рукав, а губы касаются самого уха.
– Кать, послушай, – шепчет она еле слышно, косясь на хрипящую тушу. – Ты больше к ней не лезь. Вообще не подходи. Ни на шаг.
– Почему? – выдыхаю я, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. – Она что, сумасшедшая?
– Хуже, – Инна делает паузу, и её дыхание становится рваным. – У неё сифилис. Запущенный, старый. И вши кишат. Она потому эту шапку и не снимает никогда – там под шерстью всё в язвах и расчёсах. Её из прошлой хаты сюда перекинули, потому что девки там бунт подняли.
Меня обдаёт ледяным потом.
Волна тошноты накатывает так резко, что я вынуждена зажать рот обеими руками. Смотрю вниз, на шконку, где спит эта отвратительная женщина, и меня накрывает панический, животный ужас.
Меня заперли в тесной коробке с заразной, озлобленной тварью, и системе абсолютно всё равно, выберусь я отсюда живой или меня сожрет здесь инфекция и грязь. Всё. Я стою на самом дне адова колодца, и сверху на меня валят мусор.
Перед глазами снова встаёт лицо генерала. Его чистые, выглаженные манжеты. Запах дорогого табака. Сухой, властный баритон: «Там такие, как ты, долго не живут. Ломаются за месяц».
Боже мой, он знал всё с самого начала! Знал, куда меня отправят, с кем поселят в одной камере и через какой ад прогонят!
Внутри меня что-то окончательно ломается. Гордость, наивная вера в справедливость, стыд – всё превращается в труху. Остаётся только дикий, звериный инстинкт выжить. Любой ценой.
Я поворачиваюсь к Инне. Мои глаза сухие, голос больше не дрожит.
– Инна, завтра утреннее дежурство у того конвоира. Мне снова нужен телефон. Сделаешь?
Инна вглядывается в моё лицо в сумерках камеры, видимо, замечая ту жуткую перемену, которая только что во мне произошла.
– Кому будешь звонить? – тихо спрашивает сокамерница. – Опять адвокату? Или мужу?
– Генералу Садыкову, – глухо отвечаю я.
***
Утренний проверочный обход проходит под глухой стук кормушки и брань охранников.
Едва шаги затихают в конце коридора, Инна незаметно подаёт знак. Дверное окошко чуть приоткрывается – тот же дежурный, те же спрятанные купюры и кнопочный мобильник снова оказывается у меня в ладони.
Личного мобильного генерала у меня в памяти нет. Но номер приемной Айдара Наильевича помню наизусть – Адиль заставлял заучить его на случай чрезвычайных ситуаций.
Пальцы больше не дрожат. Во мне не осталось ни страха, ни надежды – только чистая решимость утопленника, который сознательно шагает на глубину.
Гудок. Встречный клик.
– Приёмная генерала Садыкова, добрый день, – отзывается безупречно вежливый женский голос.
– Соедините с Айдаром Наильевичем, – говорю я. Голос от сырости и ночного холода сиплый, но звучит на удивление твердо.
– Кто его спрашивает? У генерала сейчас селекторное совещание, по какому вы вопросу?
– Передайте, что звонит его невестка по срочному делу.
На том конце провода повисает короткая пауза. Слышен щелчок переключаемой линии, шуршание перекладываемых бумаг, а затем – тяжелый, знакомый баритон.
Затем в динамике раздается его ровное, выжидательное дыхание. Он знал, что я позвоню. Чертова скотина!
Впиваюсь ногтями в пластиковый корпус телефона и произношу всего одну фразу:
– Это Садыкова. Приезжайте.
И, не дожидаясь ответа, сама нажимаю кнопку отбоя.
***
Проходит меньше двух часов.
Засов отлетает с щелчком и конвойный даже не гавкает привычное «на выход» – он просто отступает в сторону, освобождая проход.
Меня ведут по коридору, но на этот раз не подталкивают в спину.
В следственной комнате ждёт Айдар Наильевич. На этот раз одет по форме.
Темно-зелёный китель с высоким воротником, золотое шитьё на петлицах, массивные генеральские погоны. Строгая, идеальная выправка.
В этой обшарпанной казенной комнатушке с облупившейся краской его фигура выглядит откровенно подавляюще. Он не просто владеет положением – он смотрится как высшая власть, перед которой эта тюрьма – лишь мелкая деталь.
– Быстро ты, – произносит он ровно, даже не поворачивая головы от окна.
Конвоир бесшумно закрывает дверь с той стороны. Мы снова остаёмся вдвоём.
– У меня нет выбора, – отвечаю я, останавливаясь в двух шагах от стола. – И вы это прекрасно знали.
Айдар Наильевич медленно разворачивается. Его тяжёлый, сканирующий взгляд цепляет моё помятое лицо и спутанные волосы. Ни один мускул на его породистом лице не дёргается.
– Выбор есть всегда, Катерина, – произносит он, подступая ближе. – Просто ты наконец трезво оценила реальность.
– Адиль улетел, – слова вырываются сами. Не ради жалости, просто чтобы окончательно поставить точку в собственном прошлом.
Свёкор чуть приподнимает бровь. На его губах появляется сухая, тёмная усмешка.
– В Женеву? В дипломатическую командировку?
– Да...
– Мой сын всегда умел красиво пизд*ть, – в тоне генерала звучит откровенное презрение к собственному отпрыску. – У него нет никакой служебной поездки, Катя. Это романтический вояж.
В груди что-то мелко колет, но тупая анестезия отчаяния не даёт боли разгореться.
– С кем? – тихо спрашиваю я.
– С дочерью замминистра. С той самой «сотрудницей», с которой он крутит роман последние полгода. Твой арест для него – не трагедия, а идеальный повод избавиться от простолюдинки и оформить окончательный билет в нужные семьи. Он сейчас пьет шампанское в бизнес-классе и забыл твое имя.
Понимание впечатывается в мозг раскаленным клеймом. Никаких сомнений больше нет. Никаких «а вдруг».
Я осталась одна против всего мира. И единственный человек, способный вытащить меня из этого дерьма – стоящий напротив мужчина в генеральском кителе.
Мне просто не оставили выбора. Каждый выживает, как может. Главное выйти, а потом… В конце концов, от Садыкова можно будет сбежать. Или я быстро ему надоем.
– Я согласна, – говорю я, глядя ему прямо в глаза.
В холодных глазах свёкра вспыхивает хищный огонёк.
– Повтори.
– Я согласна на ваши условия, – чеканю я, хотя внутренности скручивает ледяным узлом. – Вы вытаскиваете меня отсюда и очищаете моё имя.
– Напомнить детали нашей сделки? – его баритон опускается до интимного шепота. Он подступает вплотную, и запах его дорогого табака полностью вытесняет вонь помещения. – Новую жизнь ты начнешь подо мной. Ты не жена, не любовница. Ты моя. Полностью. С той секунды, как ты выйдешь за эти ворота, слово «нельзя» для тебя перестанет существовать. Слово «не хочу» – тоже. Ты будешь делать всё, что я скажу.
Делаю глубокий вдох, ощущая, как с этим воздухом окончательно рушится моя прежняя жизнь. Стыд, гордость, мораль – всё сгорает дотла.
– Я сделаю всё, что вы прикажете. Только спасите меня отсюда.
– Умница, – говорит он, зачем-то снимая китель и вешая его на спинку кресла. – Взрослый и осмысленный выбор. Без истерик и глупостей. Мне нравится.
Он отступает на шаг. Садится в кресло, расставив ноги, и смотрит на меня долго и оценивающе. Взгляд тяжёлый и влажный. Так смотрят не на человека, так смотрят на вещь, которую только что купили.
– Я сдержу своё слово, Катя. Через двадцать четыре часа ты выйдешь отсюда и навестишь мать. Дело закроют. Чисто и без последствий.
И вдруг ко мне приходит понимание: ему не тело моё нужно. Ему нужно, чтобы я сломалась. Чтобы встала перед ним на колени и благодарила своего единственного спасителя.
И что-то он сделает именно сейчас. Здесь. Сразу. Чтобы закрепить сделку. И эта мысль вызывает спазм в горле.
– Волосы собери, – говорит свёкор ровно. – В хвост. Высоко. И встань передо мной на колени.
У меня внутри всё обрывается.
Руки дрожат, когда я поднимаю их к голове. Пальцы путаются в прядях – немытых, тусклых, но всё ещё густых и длинных. Стягиваю их резинкой. Высоко. Как он сказал.
Движения медленные, механические. Как во сне. Как в кошмаре, из которого нельзя проснуться.
Смотрю на генерала Садыкова. На его парадный китель с орденскими планками. На тяжёлый подбородок. На руки – крупные, холёные, с перстнем на безымянном пальце.
И больше не борюсь. Будь что будет! Я сломалась и устала. Я хочу на волю.
Делаю шаг вперёд и опускаюсь перед ним на корточки.
– На колени, я сказал.
Колени касаются холодного линолеума. Жёстко. Пол ледяной, и холод поднимается по телу – от коленей к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к горлу.
Поднимаю глаза. Свёкор смотрит на меня сверху вниз. Лицо спокойное. Властное. И в этом лице нет никакой пощады.
– Вот так, – говорит он тихо. – Вот это правильно. Вот так ты и должна выглядеть. На коленях. С высоким хвостом. Глаза в пол. Ты даже не представляешь, Катя, как долго я этого ждал.
Я молчу. Губы дрожат. Слёзы подступают к глазам, но я держу их. Из последних сил. Не заплачу! Не сейчас. Не при нём.
Он наклоняется. Берёт меня за подбородок жёстко, пальцы как стальные. Поднимает моё лицо вверх и смотрит в глаза.
– Ты красивая, – говорит он. – Этого у тебя не отнять. Но я не нежный и не ласковый. И не понимающий. Я не тот мужчина, о котором ты, возможно, мечтала в юности. Я требовательный. Жёсткий. Ты будешь делать вещи, которые тебе не нравятся. Вещи, от которых тебя тошнит. Вещи, которые тебе даже в голову не приходили. Но ты будешь их делать. Без возражений. Без саботажа. Без этого твоего – «а можно помедленнее и нежнее».
Чувствую жар его тела.
Вижу вздувшуюся ширинку на его форменных брюках.
Он накрывает мою макушку ладонью. Тяжело. Вдавливая.
– На меня смотри.
Открываю глаза и поднимаю лицо. Встречаю его взгляд – тяжёлый, холодный и властный.
– А теперь докажи верность своему слову. Вытащи его и возьми в рот так глубоко, как только сможешь…
Глава 6
Меня заводят в новую камеру, и охранник уходит, чуть ли почтительно запирая за мной дверь.
Я оглядываюсь вокруг. Это не стандартная душная хата. Это чистый, полулюксовый бокс. Кремовые стены без трещин, настенный телевизор, транслирующий какой-то беззвучный новостной канал, аккуратная кровать со свежим бельем, пахнущим дешевым кондиционером.
И раковина в углу. Настоящая, фаянсовая, с хромированным краном, из которого при повороте вентиля тут же по служебным трубам бежит горячая вода.
На пластиковой полочке рядом лежит новенький гигиенический набор в целлофане.
Я тотчас хватаю зубную щетку, выдавливаю на щетину толстый слой мятной пасты и начинаю яростно, до боли, раздирая десны в кровь, чистить зубы.
Тереть язык. Полоскать рот горячей водой снова и снова, пока от ментола не начинает гореть все горло.
Я пытаюсь избавиться от этого привкуса.
Привкуса члена и спермы генерала Садыкова.
Опираюсь мокрыми руками о края раковины и закрываю глаза.
Это длилось всего пять или семь минут.
Самые унизительные и уничтожающие минуты в моей жизни.
Генерал не стал ждать обещанных сорока восьми часов до освобождения. Ему не терпелось закрепить нашу сделку, поскорее поставить меня на колени. Показать, что меня ждет рядом с ним.
Я до сих пор вижу этот дикий, ломающий психику контраст: его безупречный парадный китель, золотое шитье на генеральских погонах – и я.
На коленях перед ним на затоптанном полу следственного кабинета. С наспех собранными в хвост волосами, чтобы не мешали ему грубо брать мой рот.
Его тяжелые, безжалостные ладони на моем затылке, и тихий, приказной шепот: «Послушная девочка. Привыкай».