Перейти к содержанию

Исповедь смертного греха 7

Автор:

Категория
Боевая фантастика
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Я искал оружие против роя, а привёз ведро золы. Пока я разбирался, где ошибся, рой уже прошёл через наши врата. И той же ночью белые вышли на улицы Таргона. Начинается настоящая война. Города горят, планеты гаснут одна за другой. А кто-то из своих сливает врагу каждый наш шаг. Чтобы победить, нужно оружие, которого ещё нет. И найти его придётся раньше, чем рой поймёт, что мы ищем. Вопрос лишь в том, какую цену я готов за это заплатить.

Читать «Исповедь смертного греха 7» — Макс Вальтер онлайн

Страница 2 из 3

— Соединяю.

Ждать пришлось недолго. В визоре появился грузный, коротко стриженный человек с тяжёлой челюстью и погонами подполковника.

— Подполковник Гарипов, — представился он. — Капитан, у меня по порту сорок вызовов за последние десять минут. Люди пишут про каких-то белых зомби на улицах. Это то, о чём я думаю?

— Хуже, — ответил я. — Слушайте внимательно, подполковник, повторять и что-либо объяснять просто нет времени.

Каин тут же переслал ему карту.

— Красная зона — это очаг и всё, куда они дойдут за ближайшие полчаса, плюс три квартала запаса. Её нужно оцепить по всему периметру. Все силы, какие у вас есть. Перекрыть улицы, развернуть транспорт, закрыть воздушный коридор над районом. Белым, которые полезут на линию, стрелять по ногам. Пули их не убивают, они встают, но перебитые ноги держат их на месте, пока не срастутся. Это минуты, но вам хватит.

— Понял. Дальше.

— Дальше главное. Из зоны никого не выпускать. Ни одного человека.

Гарипов нахмурился.

— Капитан, там жилые кварталы.

— Каждый, кто сейчас внутри, может уже нести заразу, — пояснил я. — Снаружи вы этого не увидите. Ни сканер, ни медик не покажут, пока у человека не побелеют глаза. Выпустите одного, и через сутки у вас вспыхнет новый очаг на другом конце города. Поэтому линия закрыта для всех. Кто попытается прорваться, огонь на поражение.

Гарипов смотрел на карту. Я видел, как он водит глазами по красному кругу, и знал, на чём он сейчас остановится.

— В вашей зоне спальный квартал на склоне, — произнёс он глухо. — Семь жилых башен. Там около двух тысяч человек, и сейчас они спят. Вы приказываете мне стрелять в гражданских?

— Я приказываю вам не выпустить заразу. Две тысячи против двадцати миллионов, подполковник. — Я выдержал паузу. — Если они прорвут оцепление, через неделю у вас не будет ни порта, ни города. Зато появится ещё одна планета, о которой больше никто не напишет. Передайте людям в башнях закрыться в квартирах и не выходить. Это всё, что вы можете для них сделать.

Гарипов долго смотрел на меня. Потом что-то коротко передал кому-то за кадром и снова повернулся ко мне.

— Приказ записан, капитан. Под вашу ответственность.

— Принято, — ответил я и закрыл канал.

Карина всё это время стояла рядом у окна и молча смотрела на меня.

— Все слышали? — спросил я в меш.

— Слышали, — отозвался Санёк.

— Тогда по задачам. Саня, Лёха. Ваш продавец со стволами. Нужно всё, что горит и поджигает: плазма, зажигательные гранаты, огнемёты, термитные заряды. Сколько унесёте. Деньги не считать.

— Понял, — коротко бросил Лёха.

— Выходите прямо сейчас, через служебный выход, в сторону от порта. С продавцом связывайтесь на ходу.

— Уже идём.

Я перевёл взгляд вниз. У служебного выхода гостиницы открылась дверь, и на тротуар вышли Лёха и Санёк, на ходу застёгивая куртки. Они свернули в переулок, который терялся выше по склону и уходил прочь от терминала. Вскоре они уже скрылись за углом.

— Миха, Шурик. На вас дроны. Всё, что сможете поднять и взломать в радиусе: городские, частные, рекламные, неважно. Мне нужна картинка по всему кругу сверху, чтобы видеть, куда они идут и с какой скоростью. А как только Саня привезёт зажигательные, вешайте их на дроны. Будем жечь с воздуха.

— Сделаем, — ответил Мишка, и сна в его голосе уже не осталось. — Шурик, зацепи мои инструменты...

Вскоре из той же двери показались ещё двое: Мишка с рюкзаком на плече и Шурик, на ходу разворачивающий перед собой экран. Они пошли вдоль гостиницы к стоянке флайеров.

— Даш, Марта. На вас координация. Сводите всё, что дают дроны и служба безопасности, держите общую картину. И найдите подстанции, которые питают красную зону. Как только оцепление встанет, гасите там свет. Каждый фонарь и вывеску. Нам нужно задержать распространение хотя бы до рассвета.

— А люди в башнях? — тихо спросила Дашка.

— Сделаем всё возможное, чтобы минимизировать потери среди гражданских. В темноте белые встанут до утра, если их, конечно, никто не потревожит. Нам нужно подготовиться. А люди и без света посидят, ничего с ними не случится.

— Поняла.

— И ещё. Мои отчёты ушли в два. Поставьте три заявленные точки на наблюдение. Мне нужно знать, если с какой-нибудь из них что-то случится.

— Уже ставлю, — отозвалась Марта.

— Работайте из-за линии. Выходите следом за Мишкой.

Дашка с Мартой вышли через несколько минут. Я видел, как они пересекли улицу и сели в арендованный флайер, который Марта вызвала ещё на лестнице.

Улица под окнами пустела. Редкие прохожие оглядывались в сторону порта, откуда уже доносился вой сирен. Где-то за складами коротко простучала первая автоматная очередь.

Карина надела копчёную куртку, ту самую, что Ильич бросил ей на Велене, и застегнула под самое горло.

— Ты только что приказал стрелять в любого, кто выйдет из зоны, — заметила она, — А ведь мы тоже собираемся её покидать.

— Поэтому мы выходим сейчас, пока линии нет. Готова?

Она посмотрела на меня ещё секунду, потом кивнула и пошла к двери.

Я в последний раз глянул на карту. Метки с уличных камер ползли вверх по проспекту. Их стало больше, и шли они по склону, прямиком к жилым башням.

Лестницу мы прошли бегом. Лифт я трогать не стал: если в здании вырубят питание, а Дашка рано или поздно его вырубит, застрять между этажами мне хотелось меньше всего. В холле дежурный за стойкой прилип к окну и даже не обернулся, когда мы прошли мимо. Сумку с пистолетами, которую Лёха таскал за нами ещё с Гарта, я забрал из номера и на ходу перекинул Карине второй ствол.

На улице пахло портом, мокрым бетоном и чем-то сладковатым.

«Маршрут», — потребовал я.

«Вверх по склону, третий переулок налево, — отозвался Каин, — дальше дворами до проспекта Строителей. Там будет северная сторона оцепления. По камерам на маршруте меньше всего меток. Но меньше всего не означает "ни одной"».

Свет здесь горел везде. Вывески над закрытыми лавками, фонари над тротуаром, голографическая реклама на торце дома, где девушка в купальнике бесконечно открывала банку с газировкой. Мы шли быстро, хоть и не переходили на бег. Старались держаться ближе к стенам, чтобы держать прикрытой спину. Навстречу попались двое мужчин в домашних куртках поверх пижам, они бежали вниз, к порту. Туда, откуда выли сирены. Я не стал их останавливать.

Третий переулок вывел нас во двор между жилыми домами. Здесь светил всего один фонарь над детской площадкой и под ним, возле горки, стояли трое.

Белые. Двое мужчин и женщина в халате, босиком. Они стояли неподвижно, опустив руки, и смотрели в разные стороны. Свет фонаря падал им прямо на лица.

Я замер. Карина встала рядом.

«Обойти можно?»

«Через площадку другой дороги нет. Можно вернуться на три квартала до следующего прохода».

Три квартала назад означали потерю времени, которого у нас и без того в обрез. Я повёл головой вправо, вдоль стены дома, где тень от балконов ложилась на асфальт, и Карина поняла без слов. Мы пошли по краю двора медленно, стараясь не шуметь.

Женщина повернула голову первой. Потом мужчина рядом с ней. А через мгновение все трое разом развернулись и посмотрели прямо на Карину.

А ведь она была в той самой копчёной куртке, от которой за сотню шагов несло гарью.

Но белым почему-то резко стало на неё плевать. Они пошли прямо к ней. Без спешки, но и без единой заминки, точно так, как шли бы к любому другому человеку. Ни один из них даже не сбавил шаг, когда расстояние сократилось до десятка метров, и запах дыма уже обязан был ударить им в ноздри.

Карина вскинула пистолет раньше, чем я успел что-то сказать.

«Колени», — подсветил Каин.

Мы выстрелили почти одновременно. Женщина сложилась первой. Нога вывернулась под ней, и она упала на асфальт, не вскрикнув. Мужчину справа я снял двумя выстрелами, по одному в каждое колено. Третьего Карина достала, когда он уже был в четырёх шагах от неё. Видимо, до последнего надеялась, что запах гари должен её защитить.

Все трое лежали на асфальте и тянули к нам руки. Ползли медленно, упираясь локтями, волоча за собой перебитые ноги и при этом не выдав ни звука. Только шорох одежды по асфальту и тихий щелчок, когда одно из колен начало вставать на место.

— Уходим, — сказал я.

Мы обошли их по широкой дуге и свернули в следующий двор. Карина на ходу расстегнула куртку, стянула её с плеч и бросила на асфальт, даже не оглянувшись.

До проспекта Строителей мы добрались через двенадцать минут. Оцепление уже встало.

Поперёк проспекта выставили три бронированных фургона службы общественной безопасности. Между ними тянулись переносные заграждения, а за ними, в свете прожекторов, выстроились бойцы в тёмной форме. Человек двадцать, не меньше. Над линией висели два полицейских дрона, заливая асфальт белым светом.

Мы вышли к заграждению с поднятыми руками. Двое бойцов тут же навели на нас стволы.

— Стоять!

— Капитан Ветров, О-эС-Ка, — громко произнёс я. — Со мной офицер группы. Проверяйте.

«Каин, подставь нужные документы».

«Уже».

Старший на этом участке, молодой лейтенант с узким встревоженным лицом, направил сканер на мой чип, глянул в визор, сверил данные и махнул рукой. Заграждение сдвинули на полметра, ровно чтобы мы прошли боком, и сразу вернули на место.

Я обернулся.

Мы успели вовремя. По проспекту, снизу, со стороны порта, уже бежали люди. Сначала несколько человек, потом к ним присоединились ещё, и вскоре к заграждению вышла толпа, человек в сорок. Жители нижних кварталов кто в чём выскочили из домов: кто в куртке поверх белья, кто босиком. Женщина с ребёнком на руках, старик, которого вели под локти двое парней.

— Пропустите! — закричал кто-то из передних. — Там эти... твари! Пропустите!

Лейтенант посмотрел на толпу, потом на меня.

— Капитан, приказ был не выпускать никого. Но это же люди...

— Это люди из зоны, — ответил я. — Приказ остаётся в силе.

— Я не буду стрелять в гражданских.

Он сказал это громко, так, что услышала вся линия, и я видел, как бойцы рядом с ним опустили стволы. Всего на пару сантиметров, совсем немного, но этого хватило, чтобы толпа заметила.

Передние сразу навалились на заграждение. Его повело. Одна секция поехала по асфальту, и в образовавшуюся щель полез мужчина в спортивной куртке. За ним — сразу двое.

Я вынул пистолет и выстрелил.

Мужчина в спортивной куртке упал на колено и схватился за бедро. Второй выстрел пришёлся в плечо тому, кто лез за ним. Третьего я положил на асфальт буквально у самого заграждения.

Толпа на мгновение застыла. А потом вздрогнула и рванула назад. Люди кричали, толкали друг друга, кто-то упал и пополз. Женщина с ребёнком побежала первой, прижимая мелкого к груди. Через полминуты перед заграждением остались только те трое, которых я подстрелил, и чей-то ботинок посреди проспекта.

— Ты что творишь?! — взревел один из бойцов.

Здоровый сержант с рыжей бородой, сорвался с места и бросился на меня. Без оружия, просто с кулаками, со всей злостью человека, на глазах у которого только что стреляли в своих.

Понятия не имею, на что он рассчитывал.

Бил он широко, с размаха, от плеча. Я ушёл под руку, и кулак пролетел у меня над головой. Перехватил его за запястье, довернул, и сержант по инерции развернулся ко мне боком. Короткий удар в челюсть снизу, без замаха, ладонью. Голова у него мотнулась, ноги подогнулись, и он сел на асфальт, растерянно моргая и держась за лицо.

Двое его товарищей вскинули стволы, но лейтенант рявкнул на них раньше, чем кто-то успел нажать на спуск.

— Отставить!

Я убрал пистолет в кобуру. Сержант всё ещё сидел на асфальте, мотая головой.

— Капитан, — начал лейтенант, и голос у него дрожал от злости. — Я подам рапорт о...

Он замолчал на полуслове. Смотрел он уже не на меня, а за заграждение.

Мужчина в спортивной куртке, которому я попал в бедро, больше не держался за рану. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Глаза у него медленно белели от краёв к центру, словно иней, который затягивает стекло. Через несколько секунд в глазницах остались два ровных матовых пятна.

А потом он сел. Опёрся на руки и поднялся на ноги. Простреленная нога держала его плохо. Он качнулся, но устоял и повернул голову к заграждению.

На линии стало так тихо, что я расслышал гул дронов над головой. Сержант с рыжей бородой перестал мотать головой и смотрел туда же, куда и все остальные. И до него постепенно начало доходить то, что я пытался донести словами всё это время.

— По ногам, — негромко сказал я.

На этот раз лейтенант не спорил. Он поднял ствол первым.

Белый в спортивной куртке упал второй раз, когда ему перебили обе ноги, и больше подняться не смог. Лежал за заграждением на спине, водил руками по асфальту и смотрел в небо пустыми глазами. Двое других, которых я подстрелил, отползали прочь, оставляя за собой тёмные следы, и один из них плакал в голос.

Лейтенант опустил ствол и долго смотрел на них. Потом повернулся ко мне.

— Сколько у него времени ушло? — спросил он хрипло. — С того момента, как вы в него попали?

— Важно другое, и вы обязаны это усвоить. Он вышел из зоны уже таким, просто ещё не знал об этом.

Лейтенант сглотнул и кивнул. Сержант с рыжей бородой поднялся с асфальта, вытер кровь с разбитой губы и встал обратно в линию, не глядя на меня.

— Кость… — Дашка вышла на связь, и голос у неё звучал собранно. — Подстанции нашли. Красную зону питают три узла, и я держу их все. Могу погасить в любой момент.

— Гаси.

— Делаю.

Свет ушёл не сразу. Первым погас дальний конец проспекта у порта: вывески, фонари, реклама на торцах домов. Разом, будто кто-то накрыл квартал чёрной тканью. Через пару секунд темнота докатилась до складов и терминала, а следом провалился склон с жилыми башнями. Портовый район лежал внизу чёрным пятном, и по его краям как ни в чём не бывало продолжали светиться соседние кварталы.

«Метки на камерах?» — спросил я.

«Камеры в зоне обесточены вместе с сетью. Работают только те, что на автономном питании, их меньше трети. Белые продолжают движение».

Я и сам это видел. Проспект за заграждением ещё заливали прожекторы оцепления, и в их белом свете, метрах в трёхстах ниже по склону, шли фигуры. Двадцать, может, тридцать, медленно и неровно, все к единственному свету, который остался в этой части города: к нам.

— Лейтенант, — сказал я. — Гасите прожекторы.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему раздеться.

— Капитан, если мы выключим свет, то не увидим противника.

— Пока прожекторы горят, вы для них маяк. Гасите всё: прожекторы, фары, свет на дронах. Бойцам перевести визоры в ночной режим. Делайте что говорю!

Он помедлил секунду и отдал команду в канал.

Прожекторы на фургонах гасли один за другим, и вместе с ними с асфальта уходили белые круги. Дроны над линией выключили лучи и повисли в темноте тусклыми красными огоньками навигации. Проспект перед заграждением провалился во мрак.

«Ночной режим», — попросил я.

Мир окрасился в серое. Свет исчез, но силуэты всё ещё поднимались по склону туда, где он только что горел. Только шаги у них становились короче, а руки, до этого висевшие вдоль тела, начинали хаотично покачиваться. Женщина в длинном пальто, шедшая впереди, вдруг остановилась посреди шага, качнулась вперёд, прошла ещё немного и снова замерла.

Рядом с ней мужчина без куртки поднял ногу, да так и застыл, будто забыл, куда собирался её поставить. Потом нога всё же медленно опустилась на асфальт, и больше он не двигался.

Они засыпали прямо на ходу, по одному, в разных местах проспекта. Кто-то останавливался у самого бордюра, кто-то посреди дороги. Кто-то, не дойдя полшага до фонарного столба, замирал, протянув к нему руку. Дольше всех шёл последний, в ста метрах от заграждения. Каждый его шаг выходил медленнее предыдущего, пока он не остановился, наклонив голову к плечу, будто прислушивался к чему-то, чего не слышал никто из нас.

Над проспектом стало тихо, только дроны едва слышно гудели в темноте.

— Встали, — с облегчением прошептал кто-то из бойцов.

Лейтенант стоял рядом со мной, не опуская ствола, и смотрел на неподвижные фигуры. Я видел, как у него медленно расслабляются плечи.

— Они так до утра простоят? — спросил он, не поворачивая головы.

— Если их никто не потревожит.

— А утром что?

— До утра у нас уже будет чем их встретить.

Он кивнул, и в этом кивке впервые за всё время не читалось ни злости, ни сомнения.

Карина подошла сзади и встала рядом. Она молча смотрела на склон, где в темноте угадывались силуэты семи жилых башен.

Тишина продержалась минуту, может, чуть дольше. А затем на седьмом этаже ближней башни загорелся фонарик. Маленькая белая точка качнулась, пошарила по стеклу и замерла. Следом зажглись ещё несколько, выше и в соседней башне. Люди проснулись в темноте, без света и без связи, под вой сирен за окнами, и сделали то, что сделал бы любой: взяли в руки фонарь. Огоньки загорались по всем семи башням: в окнах, на балконах, на лестничных клетках.

Я перевёл взгляд на проспект.

Женщина в длинном пальто медленно подняла голову, а за ней и остальные. Заграждение и линию бойцов они даже не замечали. Все смотрели вверх по склону, туда, где в чёрных башнях дрожали маленькие белые точки.

Женщина в пальто сделала шаг.

— Твою мать, — выдохнул лейтенант.

«Даш. Вбрось объявление жильцам башен. Всеми способами, какие остались: локальная сеть домов, аварийное оповещение, личные визоры. Выключить свет. Любой. Немедленно».

«Делаю, — ответила Дашка. — Но, Кость, у половины визоры уже не работают. Вместе с электричеством ушла и связь».

«Стучись. Кто-то да услышит и передаст остальным».

Фигуры на проспекте уже тянулись к башням, медленные и сонные, одна за другой отрываясь от асфальта, на котором только что стояли. Карина рядом со мной не шевелилась. Отсюда мы ничего не могли сделать для людей на склоне, и оба это знали.

— Кость. — На этот раз в канал вышла Марта. Голос у неё звучал странно, так говорят люди, которые читают вслух то, во что не хотят верить. — Я прошлась по сводкам «Объединённого санитарного контроля». Только что пришло экстренное оповещение по всем системам.

— Говори.

— Таргон не один. За последний час вспышки зафиксированы ещё на двадцать одной планете. Порты, грузовые терминалы. И везде по одной схеме.

Карина медленно повернулась ко мне.

— Эридан в списке, — продолжила Марта. — Вспышка у исследовательского комплекса «Био-Фарм». Бастион тоже. А курьерский борт на Линд стоит в порту Таргона, у третьего причала, в самой середине красной зоны.

Я смотрел вниз, на чёрный провал на месте портового района, где у причалов стоял курьер с моим отчётом. Вверх по склону к дрожащим огонькам поднимались белые фигуры. Как и на других двадцати одной планете. В эту самую минуту такие же фигуры выходили из подобных складов.

Проверка сгорела, так и не начавшись. Рою не понадобились мои отчёты, чтобы начать войну.

Глава 3

Интерлюдия 1


Ресторан занимал верхний этаж старой башни на краю центральной площади Перекрёстка. Снаружи о нём знал и только те, кому положено. Ни вывески, ни голограммы над входом, ни записи в городском реестре заведений. Лифт поднимался сюда только по личному приглашению, а они рассылались реже, чем назначались члены совета корпораций.

Олег Михайлович Потапов сидел у окна за столом на двоих и смотрел вниз.

Площадь снова заполнилась протестующими. В прошлый раз люди пришли сюда требовать правды о фронтире, теперь они пришли с другим. Голографы над толпой горели тысячами, и даже с высоты сорокового этажа Потапов различал на них цифру, которая за ночь облетела все обжитые системы: двадцать два. Эдакий новый символ, которым ещё долго будут размахивать, когда речь идёт о злодеяниях корпоратов. Двадцать две планеты, вспыхнувшие одновременно. Названия городов, имена пропавших, вопрос «кто впустил?», написанный на десятке языков колоний. Цепочки оцепления вдоль представительств стояли теперь в шесть линий вместо четырёх.

Зал за его спиной пустовал. Всего двенадцать столов, все из цельного серого камня, отполированного так, что в нём отражались светильники. Стулья обтянуты настоящей кожей, тёмной и мягкой. Пол из широких досок натурального дерева, которое за годы приобрело медовый оттенок. Никакой лепнины, позолоты или картин. Только свет, камень и дерево, и на каждом столе хрусталь, белый фарфор и тяжёлое серебро приборов. Минимализм, на который уходили деньги, способные год кормить шахтёрский посёлок.

К столу подошёл официант. Живой. Немолодой мужчина в тёмном костюме, с прямой спиной и седыми висками, двигавшийся так тихо, что Потапов заметил его только по отражению в столешнице. В мире, где еду разносили боты, а в забегаловках на окраинах до сих пор катались старые модели с неродными манипуляторами, человек, который подаёт тебе бокал, стоил дороже коньяка в нём и стола вместе взятых. За это здесь и платили.

— Олег Михайлович, — тихо произнёс официант. — Вы готовы сделать заказ?

— Коньяк. Граммов сто. Но только земной и не моложе пятидесяти лет.

— У нас есть семидесятилетний, урожая сорок восьмого года. Из погреба в Шаранте. Последние восемь бутылок во всех галактиках.

— Подойдёт.

Официант поклонился и ушёл так же неслышно, как появился.

Потапов вернулся к окну. Где-то там, внизу, среди этих голографов, его люди уже собирали записи всех лозунгов, которые упоминали «Заслон». К утру их занесут в сводку и положат ему на стол. Он знал, что упоминаний будет больше, чем вчера. Связь между договором с «Поясом» и этой ночью видел любой, кто умел считать до трёх. Именно три дня назад «Заслон» открыл «Поясу» врата. А сегодня полыхнули двадцать две планеты.

Коньяк принесли в пузатом бокале на короткой ножке. Тёмный, почти янтарный, с тяжёлым запахом, в котором угадывались дуб, сухофрукты и что-то ещё, чего Потапов не смог бы назвать, хотя пил такое много лет. Он покачал бокал, дал напитку лечь по стенкам и сделал первый глоток.

Двери лифта разошлись без звука.

Виктор Сергеевич Бахин вошёл в зал так, будто входил в собственный кабинет. Грузный, широкий в плечах, с тяжёлой короткой шеей и большими руками. Он двигался неторопливо, но каждым шагом занимал пространство, словно живой экскаватор, который просто едет туда, куда ему надо, и сносит всё, что не успело отойти. Костюм на нём сидел безупречно, и всё равно казалось, что под тканью у него не плечи, а станина.

Официант уже стоял рядом, отодвигая для него стул напротив Потапова. Бахин оглядел стол, мельком глянул на коньяк, на окно, на площадь внизу, и сел, не поблагодарив.

— Воду, — бросил он официанту. — Без газа.

Тот поклонился и исчез.

— Не пьёшь на работе? — спросил Потапов.

— На похоронах не пью, — ответил Бахин. — А у нас их сегодня аж двадцать две штуки.

Он сцепил руки на столешнице. Толстые пальцы, с короткими ногтями, а на тыльной стороне правой ладони старый шрам. Всё это говорило, что Бахин начинал на рудниках, прежде чем сел в кресло. Потапов никогда не проверял, правда ли это. Сейчас, глядя на эти руки, он в это верил.

Вскоре принесли воду в тонком хрустальном стакане. Бахин сделал глоток, поставил стакан и посмотрел на Потапова в упор.

— Надо же, сам прилетел, — произнёс он. — Без помощников и без совета. Значит, всё ещё хуже, чем пишут.

— Пишут по-разному.

— Например то, что три дня назад «Заслон» подписал договор с «Поясом». — Бахин говорил ровно, без нажима, будто зачитывал сводку. — А ещё о том, что ты дал им льготный проход через все свои врата. И сегодня ночью полыхнули двадцать две планеты. Люди на площади умеют складывать два и два, Олег Михайлович. Совет тоже умеет.

Потапов отпил коньяк и промолчал.

— Я долго не понимал одну вещь, — продолжил Бахин. — Откуда у шахтёров деньги? На суда, на оружие, на людей в портах, на конторы, через которые они арендуют ангары. Четыре планеты не удержишь на одной злости. Мои аналитики три года рисовали мне схемы, и все они обрывались одинаково: на посредниках, за которыми пусто.

Он сделал паузу, достаточно длинную, чтобы её заметили.

— А потом я подумал: кому выгодно, чтобы «Рудкофф» три года тушил пожар у себя на фронтире, вместо того чтобы заниматься делом? И схемы перестали обрываться.

— Интересная теория, — спокойно заметил Потапов.

— Теория, — согласился Бахин. — Пока она лежит у меня в сейфе. Если она ляжет на стол совета, это будет уже факт. Особенно сегодня.

Потапов поставил бокал на стол. Аккуратно, точно на то место, где он стоял, так что хрусталь едва слышно звякнул о камень.

Вот и первый козырь. Бахин выложил его рано, в самом начале, не торгуясь. Значит, давить он собирается всерьёз. Значит, ему тоже есть чего бояться, иначе он бы приберёг удар до конца разговора.

— Знаешь, Виктор Сергеевич, — произнёс Потапов, — про теории я тоже кое-что знаю. Например, про Велену.

Бахин не шевельнулся.

— Первый рапорт о заразе ушёл с четвёртого горизонта наверх через сутки после «несчастного случая». А через неделю прилетела комиссия, которая забрала образцы и исчезла. Зато шахтёрам спустили приказ: горизонт законсервировать, о случившемся не распространяться, план не снижать. Восемь месяцев люди белели в забоях, а твоя корпорация считала их несчастными случаями на производстве.

— Ты читаешь журналистов? Молодец...

— Я читаю рапорты, — поправил Потапов. — Журналист их только опубликовал. Те, что есть у меня, гораздо полнее.

Он посмотрел в окно, на площадь, на голографы, на одну из надписей, которую он узнал даже отсюда, потому что видел её в сводке ещё полгода назад. «Вы знали и молчали».

— Люди, которых так держат, поднимаются сами, — добавил он, не отрывая взгляда от толпы. — Им не нужны деньги, чтобы ненавидеть. Средства требуются только затем, чтобы эта ненависть дошла до чего-то осмысленного. Ты спрашиваешь: кто дал им деньги? А я спрашиваю: кто дал им повод?

Бахин усмехнулся. Коротко, одними губами.

— Красиво говоришь. Только толпа под окном не будет разбираться, кто и чего кому дал. Они спросят, кто открыл врата на двадцати двух планетах.

— Они спросят с нас обоих, — ответил Потапов и снова повернулся к собеседнику. — И отвечать придётся обоим. Ты за два года на Велене, я — за три дня договора. А к тому времени, как мы закончим друг другу отвечать, планет останется ещё меньше. У тебя и у меня.

Он помолчал.

— Мы можем продолжать до утра, Виктор Сергеевич. Ты расскажешь мне, откуда у «Пояса» деньги. Я расскажу тебе, кто растил с девяти лет мальчика по фамилии Шимохин и кто подписал ему рекомендацию в обход моей службы безопасности. Ты напомнишь мне про Гиреева и Лебедева, я напомню тебе, ради чего они скупали акции. Мы оба знаем всё друг о друге. Вопрос только в том, есть ли у нас на это время.

Бахин долго смотрел на него. Потом взял стакан с водой, повертел его в толстых пальцах и поставил обратно.

— Говори, зачем прилетел, — произнёс он.

Потапов коснулся края стола, и над камнем между ними развернулась проекция. Небольшая, настроенная на двоих, с защитой от посторонних глаз: со стороны пустого зала над столом висела только ровная серая муть.

— Я прилетел показать тебе, с чем мы воюем на самом деле.

Первой развернулась запись с визора. Серверная, ряды стоек, гул вентиляторов. Помятый полный мужчина в рабочем комбинезоне сидел за терминалом и быстро набирал строку за строкой. Голос за кадром, молодой и резкий, окликнул его по фамилии. Мужчина медленно повернул голову.

Глаза у него были белые. Два ровных матовых пятна, без радужки и зрачка.

— Валерий Синицын, — пояснил Потапов. — Администратор внутренних систем на «Монолите». Шесть суток жил среди выживших, ел с ними, работал, жаловался на поясницу. Никаких внешних признаков. А когда его попросили открыть данные «Био-Фарм» о рое, он запустил форматирование сервера.

Бахин смотрел на запись, не мигая.

Запись дошла до конца и замерла на кадре: белые глаза, повёрнутое к камере лицо, рука на голограмме терминала. Потапов не стал её убирать.

— Это первое, — сказал он. — Теперь второе.