Читать «Как ставить девушек. Записки сутенера» — Александр Ключенко онлайн
Страница 3 из 3
— Смотрите, — показывала она мне экран. — Этот звонил вчера Ире. Пять красных. «Лезет без гандона», «не доплатил», «пьяный, порвал колготки». Хорошо, что я его не пустила.
— Ты его не пустила, потому что он кавказец, — заметил я.
— Он не кавказец, он Сергей из Химок. Я его не пустила, потому что голос противный. А тут видите, я права.
Спорить я не стал: пробивка, по ее словам, для того и существует, чтобы противный голос подтверждался документально.
Анкеты на интимсити к тому же привязывали к отчетам на сексталке, или «сексболталке», как ее называли сами ходоки, а девушки за глаза называли «толчком». Первый отчет об Ире я прочитал с волнением. Ходок поставил ей четверку, написал, что девушка вежливая и чистая, но зажатая, квартира нормальная, а на кухне кто-то хихикал. Про фотографию он написал, что она соответствует, и это была лучшая рецензия на мою работу за много лет.
У Гали, девушки с арбузами, это было реальное имя, и в этом была проблема. Анкета с именем Галя за сто долларов не звонила совсем. Мне казалось, что дело в фотографиях, я переснял ее дважды, но звонков не прибавилось.
— Имя у нее для рынка, а не для досуга, — сказала Женя. — За сто долларов никто не поедет к Гале. Галя стоит пятьдесят.
Мы переснимали ее в третий раз, уже с прической, в черном белье и при свечах, и назвали Ангелиной. Цену оставили прежнюю, и Ангелине звонили так, что Женя едва успевала записывать, а сама Галя первое время не откликалась на новое имя, и клиентам приходилось звать ее дважды. Через месяц она привыкла, а через два, когда я случайно назвал ее Галей, обиделась.
Эту историю я потом часто рассказывал как анекдот про маркетинг, и все смеялись. Только сейчас, когда пишу, я вспомнил, что Галя приехала ко мне в той же куртке, в которой стояла за прилавком с арбузами, и что имя ее я тогда даже не спросил.
Глава 6. Человеческое лицо
Вы же не думаете, когда разделываете курицу, как это противно. Так и мы.
К декабрю у меня сложились принципы, и я ими гордился, как гордятся первой зарплатой. Их было четыре: с работницами не сплю, никого не бью, не штрафую и прощаю долги. Я вывел их не из книг и не из чужого опыта, а из простого соображения, что мир и так достаточно гадок и мне незачем делать его гаже. Сутенеры, которых я знал, били девушек, отбирали паспорта, штрафовали за опоздание на пять минут, и я был уверен, что можно иначе. Бизнес с человеческим лицом, как я сказал Алле, а она засмеялась.
Первый принцип был самым трудным. Теперь девушки жили в квартирах, за которые платил я, и любая из них, наверное, не отказала бы, но я понимал, что после этого стану для нее не менеджером, а клиентом, только бесплатным. Держался я, впрочем, не из благородства, а потому, что видел, чем это кончается у Вадима с его моделями. Сам Вадим, узнав про мой первый принцип, сказал, что разврат — это секс, в котором ты не участвуешь, и что я теперь, выходит, развратник на полной ставке.
Остальные три принципа давались легко и стоили мне, как скоро выяснилось, очень дорого. Два из них, «не штрафую» и «прощаю долги», прожили примерно столько же, сколько мои ПИФы, и только «не бью» дотянул до самого конца.
Правила в квартирах у нас были те же, что у Кати, только без штрафов. Курить по очереди и только на кухне, чтобы в комнате не пахло, как в пивной. Духами не пользоваться совсем, даже гель для душа брать без запаха: клиент вернется домой к жене, а от него пахнет чужими духами, и больше он к нам не приедет, потому что не сможет. Долю класть в конверт, а конверт в условленное место. Телефон во время работы брать, только если звонит Женя.
Больше всего сил я потратил на то, что ходоки на форумах называли «первыми пятью секундами». Клиент решает, остаться ему или уйти, пока стоит в прихожей: какой там свет, чем пахнет, кто ему открыл и с каким лицом. Для меня это было все равно что обложка журнала, на которую смотрят секунду, прежде чем купить или пройти мимо. В прихожей я повесил мягкий свет, поставил новые тапочки, в ванной положил свежие полотенца и мирамистин вместо дешевого хлоргексидина, на кухне всегда был чай. Девушка должна была открывать дверь уже одетой, причесанной и улыбающейся, а не в халате и с сигаретой.
Вышло, как и с принципами, наполовину. Тапочки клиенты хвалили, мирамистин замечали, чай пили. А дверь в половине случаев открывала Оксана в халате, потому что прошлый клиент ушел пять минут назад и она не успела привести себя в порядок, а из кухни доносился смех и звон стаканов, потому что Ира и охранник Стас смотрели по телевизору «Камеди клаб». Стас, который со мной разговаривал только словами «понял» и «нормально», с Ирой, как я заметил, говорил целыми предложениями, но тогда я не придал этому значения.
Пили в квартирах постоянно, как и предупреждал Гриша. Клиенты приходили с бутылкой и хотели выпить с девушкой, но пьяную девушку не хотел никто. Я долго думал, как это совместить, и придумал, как мне казалось, гениальный ход: девушка наливает себе не водку, а воду, а вместо вина пьет вишневый сок из того же бокала, и клиент не замечает разницы.
— А если он сам наливает? — спросила Оксана.
— Тогда надо отвлечь.
— Чем? — удивилась она. — Я и так голая.
Гениальный ход прожил три дня, а потом Таня сказала мне, что вишневый сок с водкой не перепутает даже самый пьяный клиент, а после третьего клиента ей уже все равно, что пить, лишь бы не трезвой. Я спросил ее, как она вообще это выдерживает, по пять-шесть человек в день.
— Не думаю, и все, — сказала Таня. — Эти пятнадцать минут думаешь о своем: что маникюр надо сделать, что жидкость для снятия лака кончилась, что маме денег послать. А потом он уходит, и ты идешь в душ.
Она сказала это так спокойно, как говорят о работе на конвейере, и я тогда записал эту фразу себе в блокнот как хорошую реплику для рассказа.
Без штрафов правила у нас соблюдались так же, как в хорошей семье: все про них знали, и никто их не выполнял. Курили в комнате, в том числе охранник. Ангелина брызгалась духами, потому что, по ее словам, «без запаха я себя не чувствую». Ира опаздывала с конвертом, потому что забывала, а Таня клала в конверт меньше, чем Женя насчитывала по телефону, и объясняла, что клиент не доплатил. Проверить это было нельзя, потому что денег из рук я не брал, а Женя в квартире не жила.
Долги я прощал, как и обещал себе. Ангелина взяла у меня аванс на сапоги, потому что в старых в декабре ходить было невозможно, и через две недели сказала, что вернуть пока не может, у нее мама заболела. Ира взяла на зубного, потом на подарок брату, потом снова на зубного. Я давал, записывал и прощал, а девушки, видя, что я прощаю, брали все чаще и смелее. Через месяц я сообразил, что у меня в квартирах не персонал, а большая семья, где я работаю папой, которого любят за то, что у него всегда можно занять.
Однажды Женя позвонила мне поздно вечером и сказала, что клиент ушел от Ангелины через десять минут и потребовал деньги назад. Ангелина встретила его с сигаретой, на вопрос, можно ли в душ, ответила, что «можно, если найдешь», а когда он попросил чаю, сказала, что она не официантка. Деньги Женя вернула, клиента пометила в пробивке зеленым, а Ангелину предложила оштрафовать на стоимость часа.
— У Кати за такое штрафуют, — сказала она. — И правильно делают, а то она так всех клиентов распугает.
Я поехал в квартиру сам, хотя Катя велела без нужды там не появляться. Усадил Ангелину на кухне и долго, спокойно, как отец дочери, объяснял ей, что клиент — тоже человек, что он устал после работы и заплатил деньги, а она своим хамством подводит не меня, а всех девушек. Ангелина слушала, кивала, а потом расплакалась и рассказала, что у нее третий день болит зуб, а денег на врача нет. Я дал ей денег на врача, она поклялась, что больше никогда, и я уехал, довольный собой. Через два дня Женя позвонила снова, и все повторилось слово в слово, только клиент на этот раз был другой.
В конце ноября Таня от имени всех пришла ко мне с претензией. Говорила она вежливо, но по существу: половина выручки — это мало.
— Вы сами посчитайте, — сказала она и разложила передо мной листок, исписанный цифрами. — Маникюр раз в две недели, эпиляция, стрижка. Белье, потому что клиенты его рвут, и колготки, потому что тоже рвут. Гинеколог и анализы раз в месяц. Презервативы, мирамистин, салфетки. Такси, если выезд. И косметика, без которой на пороге ты не девушка, а уборщица. Вычтите все это из нашей половины, и останется треть, а то и меньше.
Я посмотрел на листок и понял, что она права: от товарного вида здесь зависело все, а товарный вид стоил денег. Поднять долю я не мог, потому что Гришина часть была неизменна, а квартиры и реклама дешевле не становились. Но презервативы, мирамистин и салфетки с тех пор покупал я из своей кучки, и девушки поблагодарили меня так тепло, что я почувствовал себя благодетелем.
Катя, узнав об этом, только покачала головой:
— Вы им еще отпуск оплатите. Они вам за это потом спасибо скажут, только не вам, а следователю.
Я решил, что она просто черствая, потому что сама прошла через все это и давно разучилась жалеть.
Как работают мои квартиры на самом деле, я решил узнать от клиента и позвал на помощь Георгия.
С Георгием мы были знакомы еще с кооператива в девяностые: я греб деньги с асфальта лопатой, а он, молодой программист, писал нам бухгалтерию, которую никакая налоговая не могла прочитать. Потом он ушел в банк, женился, завел двоих детей и стал тем, что называется солидным человеком: костюм, ипотека, дача по Новорижскому. О том, что солидный человек раз в неделю «задерживается на работе из-за аврала», знали, кажется, все, кроме его жены. На сексболталке он писал отчеты под ником «Момент», и, когда я спросил, что это значит, он засмеялся и объяснил, что все делает в момент: быстро и много.
— А зачем тебе это вообще? — спросил я. — У тебя же жена красивая.
— Для разнообразия, — ответил Георгий так легко, будто речь шла о новом ресторане.
Я предложил ему простую сделку: он ходит по моим квартирам как обычный клиент, оценивает все, от прихожей до девушек, и пишет мне отчет, а я даю ему скидку на услуги девушек. Георгий согласился с таким удовольствием, что мне стало немного не по себе.
Отчет он прислал на почту через неделю, оформленный, как отчеты на форуме, с оценками по пятибалльной системе. Девушкам он поставил в основном пятерки и четверки, отдельно похвалил Ангелину за «огонь» и Таню за «душевность». Отношению к клиенту он поставил пять, соответствию фото — четыре, «чуть лучше, чем в жизни, но в пределах приличия». А квартире у «Профсоюзной» он поставил тройку и подробно объяснил почему: на кухне хохочут, в прихожей пахнет духами, в ванной одно полотенце на двоих, а девушка, открывшая дверь, была в халате и с мокрой головой, «как будто я пришел не к фее, а к теще».
Отчет с тройкой за квартиру я распечатал и повесил на холодильник в обеих квартирах, рассчитывая, что девушкам станет стыдно. Девушки прочитали, долго хохотали над тещей, а Ангелина дописала снизу ручкой: «Сам ты теща». Сам Георгий позвонил мне в тот же вечер, когда прислал отчет, и голос у него был такой, будто он вернулся из удачной командировки.
— Слушай, а у тебя новенькие еще будут? — спросил он. — Я тут прикинул: если ходить раз в неделю, а девушки у тебя меняются, то за год можно… ну, ты понимаешь.
Я понимал. Для разнообразия он сходил ко мне два раза, а на третий у него уже была таблица в экселе, где он учитывал всех, с кем был, с датами и оценками, как учитывают в банке кредиты. Тогда это показалось мне смешным, и я рассказал об этом Вадиму, который тоже посмеялся, а потом сказал, что у него такая таблица давно и намного длиннее.
Листок провисел на холодильнике всю зиму, и за это время в квартире не изменилось ровным счетом ничего.
Глава 7. Участковый
— Вы прибегали когда-либо к услугам проститутки? — Что значит «прибегал»? Приходил спокойно.
Про милицию в первой книге я писал много, но все больше с чужих слов: девушки рассказывали, как их «хлопнули» на выезде, как держали до утра и как в протоколе всех записали индивидуалками. Сам я по этой части с милицией не встречался ни разу и был уверен, что так будет и дальше. Квартиры сняты на приличных людей, пробивка работает, деньги не из рук, а если кто-то в погонах и получает свое, то это Гришины заботы, а не мои.
— Григорий участковыми не занимается, — сказала Катя, когда я как-то спросил ее об этом между делом. — У Григория свои люди, повыше. А квартира ваша, значит, и участковый у нее ваш.
Я кивнул, как кивают на инструктаже по технике безопасности, и благополучно забыл.
В конце ноября Женя позвонила мне среди дня и сказала, что у «Профсоюзной» участковый. Сказала она это тем же ровным голосом, каким отказывала пьяным, и я не сразу понял, что случилось, а когда понял, схватил куртку. Потом вспомнил Катино «без нужды не ездите» и повесил куртку обратно. Подробности я узнал вечером от Оксаны.
Участковый был новый. Старый, по словам бабушек у подъезда, показывался раз в год, перед выборами, а в ноябре ушел на пенсию. Этому было лет двадцать с небольшим: новенькая форма, красные от мороза уши и черная папка из кожзаменителя, которую он держал перед собой обеими руками, как щит. Пришел он по жалобе соседки за стенкой, той самой, про которую Оксана в первый же день сказала мне, что главное, чтобы она не стучала по батарее. Соседка не стучала, она написала заявление. В нем она жаловалась на шум в квартире и постоянный стук кровати. «Сексодром» в квартире в самом деле был старый и раздолбанный, но менять я его не собирался: расходы на мебель не входили в мою ведомость.
Клиент, к счастью, ушел минут за десять до этого. Дверь открыла Оксана, в халате и, по ее собственным словам, «как теща». Стас, как и полагалось по схеме, зашел к подругам попить чаю и все время, пока участковый был в квартире, простоял в ванной, где Ира мыла голову, будто караулил. Участковый попросил документы. Ирин паспорт с подмосковной пропиской он пролистал и вернул, а над Оксаниным, украинским, сидел долго, потом так же долго изучал ее регистрацию, которую Гришины люди, как выяснилось, покупали в переходе, и все переписывал в блокнот. В комнату он заглянул один раз, увидел мой торшер, зеркало напротив дивана и стопку свежих полотенец, покраснел и больше туда не смотрел.
— Зеркало твое ему понравилось, — сказала Оксана. — Уши аж бордовые стали.
Уходя, он произнес фразу, которую Оксана передала мне дословно, потому что, по ее словам, он ее явно репетировал перед подъездом:
— На моей территории борделей не будет. Даю вам неделю.
Внизу он еще задержался у лавочки, и бабушки, как потом рассказала Оксана, встали за нее стеной. Оксаночка каждое утро спрашивает про давление, муж у нее в командировках, к ней подруга приезжает, а соседка за стенкой пишет на всех подряд, на прошлых жильцов тоже писала, будто они музыку крутят, а теперь пишет, будто мужики ходят. Так у меня появилось алиби, о котором я не просил: самая вежливая девушка в доме. Стас на мой вопрос, как все прошло, ответил «нормально», и я понял, что для него это значит одно: никого не забрали.
С Катей мы встретились на следующий день в кофейне на Ленинском. Она заказала чай и, пока я рассказывал, ни разу к нему не притронулась.
— Не съезжайте, — сказала она. — Съехать всегда успеете, а залог пропадет. Новенькие все так начинают.
— Он дал неделю.
— Он сказал то, чему его учили. Первую неделю он честный, вторую думает, а на третью придет сам. Денег ему ни в коем случае не предлагайте. Предложите честному, и он вас оформит, просто чтобы доказать самому себе, что он честный. Дайте ему побыть честным две недели, это недорого.
— А потом?
— А потом он назовет сумму. Десять-пятнадцать в месяц, больше не давайте, а то решит, что у вас там лаборатория. Оксане сделаем новую регистрацию, настоящую. Дурак платит дважды.
— Это за Гришин счет?
Катя посмотрела на меня так, как, наверное, смотрела когда-то на клиентов, которые просили скидку за то, что они «девственники».
— Регистрация за его счет, девушка его. А участковый ваш. Доля Григория от этого не меняется.
Неделю я прожил как на вокзале. Женя отправляла к Оксане и Ире только тех, кого знала по голосу, выручка у «Профсоюзной» упала вдвое, и Оксана по телефону жаловалась, что так она скоро разучится работать. Ночами я не спал и думал не о Грише и не о статье, а почему-то о том, что участковый всего на несколько лет старше Димы. Я представлял, как Дима, пойди он не на мехмат, а в школу милиции, стоял бы в чужой прихожей с красными ушами и переписывал паспорт девушки в халате, и мне становилось его жалко, как жалко было бы сына. Жалость эта мне ничего не стоила, а беспокоило меня на самом деле другое: сколько он попросит.
Неделя прошла, а участковый не пришел. Пришел он на тринадцатый день, проверил паспорта, на этот раз быстро, и, уже стоя в дверях, попросил Оксану передать «старшему», чтобы тот ему позвонил. Номер он оставил на листке, вырванном из того же блокнота. Старшим меня до этого не называл никто, даже в стройбате.
Позвонил я из таксофона у дома, по карточке, чувствуя себя героем того же шпионского детектива, что и в баре у Гриши, только без пива. Участковый говорил отрывисто и деловито, как человек, который заранее написал разговор на бумажке, и предложил встретиться в «Макдоналдсе» недалеко от его опорного пункта. «В „Макдоналдсе“ за котлеты не сажают», — вспомнил я и решил, что это хороший знак.
Пришел он в штатском, в куртке не по сезону, и уши у него были такие же красные, как в Оксанином рассказе. Чизбургер и колу он купил себе сам и, когда я предложил заплатить, отказался так поспешно, будто я предлагал ему что-то совсем другое.
— Рябцев, — представился он. — Антон.
Он был из Ельца, после армии окончил школу милиции, жил в общежитии и, как я понял из пары оговорок, посылал часть зарплаты матери. Минут десять он рассказывал мне, что пошел в милицию не за этим, что на участке у него восемь тысяч человек и что опергруппу он может привести хоть завтра. Я кивал и молчал. В девяностые я договаривался с людьми пострашнее и научился у них одному: когда человек долго объясняет, почему он не возьмет, надо дать ему договорить.
— Жалоба — это когда пишут, — сказал он наконец, глядя не на меня, а в стакан с колой. — А если не пишут, то и жалобы нет. Соседке что нужно? Чтобы мужики на лестнице не курили, в двери не путались и ночью было тихо. Сделаете?
— Сделаем.
— И мне надо раз в месяц проверять квартиру. Паспортный режим. — Он опять покраснел, и я понял, что о сумме он думал дольше, чем о фразе про бордели. — Пятнадцать.
— Десять, — сказал я, как учила Катя.
Он посмотрел на меня почти с обидой, будто я торговался не за его услуги, а за его честность.
— Двенадцать. И проверять буду сам.
Что он имел в виду под этим «сам», я понял позже.
Он подвинул ко мне свою папку и раскрыл ее, не глядя. Я положил конверт между бланками объяснений и чьим-то заявлением, может быть, как раз соседкиным. Деньги не из рук, учила Катя, и я соблюл ее правило в точности, только теперь в обратную сторону.
Прошло ровно две недели, как Катя и обещала. Честный молодой человек, который репетировал перед подъездом «борделей не будет», за две недели стал своим и, по-моему, сам так и не заметил, в какой день это случилось.
Уже прощаясь, он вдруг спросил, правда ли я фотограф: Оксана, видимо, проболталась. Мать в Ельце давно просила у него фотографию в форме, а у него была только одна, три на четыре, из личного дела, «как в розыске». Я сказал, чтобы приходил в субботу.
В субботу он пришел ко мне на Новый Арбат в парадной форме, и консьержка, которая давно перестала здороваться и со мной, и с моими девушками, впервые за много лет поздоровалась с нами обоими. В студии он огляделся: свет, штатив, кровать под белыми простынями, на которой месяц назад сидели все мои кандидатки.
— А кто у вас тут обычно снимается?
— Невесты, — сказал я. — Выпускники. Теперь вот милиция.
Стоял он перед камерой как на плацу, и первые кадры вышли такими, какие вешают на доску почета. Тогда я попросил его представить, как мать в Ельце достает из почтового ящика конверт и открывает его прямо на лестнице, потому что не может дотерпеть до квартиры. Он улыбнулся, и это был кадр. Я напечатал ему большой портрет, тридцать на сорок, и несколько маленьких, чтобы носить в бумажнике.
Он долго смотрел на большой, держа его за края, чтобы не оставить пальцев.
— Сколько я вам должен?
— Нисколько.
Он нахмурился, как в «Макдоналдсе», когда я торговался.
— Тогда я вам должен, — сказал он серьезно, так, как говорят люди, которые потом помнят.
Я пропустил это мимо ушей, как пропускал тогда многое. Зачем я это сделал, я и сейчас не знаю точно. Может быть, мне хотелось хоть кому-то сделать хорошую фотографию бесплатно, как в старые времена. А может быть, я уже понимал, что своего человека в погонах надо кормить не только деньгами. Женя сказала бы, что это одно и то же.
Через три дня он пришел к Оксане проверять паспортный режим. Пришел в форме, проверял ровно час, ушел, вежливо попрощался с бабушками у подъезда и, разумеется, не заплатил. Оксана позвонила мне в тот же вечер.
— Он не прибегал, Саша, — сказала она, когда я спросил, что случилось. — Он пришел спокойно, по графику. Проверил режим, подробно. А мне за час кто заплатит, власть или ты?
Платить пришлось мне. Свою половину часа Оксана получила из кучки «на квартиры и рекламу», и так «сам» превратилось в статью расходов. Потом я узнал, что участковые обычно берут деньгами, а не натурой, и что мой в этом смысле был редким случаем.
Тут три мои кучки на кухонном столе и перестали справляться. Гришина доля шла каждую неделю, как договорились, а Женины пять процентов — с выручки, за квартиры платили раз в месяц, за рекламу как придется, а долги девушек я до сих пор записывал на обороте квитанций за свет и терял половину квитанций. Теперь к этому прибавились двенадцать тысяч в месяц и Оксанин час, и в голове все это уже не помещалось. На другой день я купил в киоске у метро общую тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, в синей клеенчатой обложке, точно такую, в какой когда-то писал конспекты в медицинском, и вечером разлиновал ее, как бухгалтер.
Конспирацию я придумал не хуже, чем с листками. Гриша у меня назывался «арендой», потому что вывеска все-таки была его. Женя стала «связью», квартиры — буквами «П» и «К», девушки — первыми буквами имен, а участковый — «коммуналкой», как свет и газ: платишь каждый месяц и не думаешь, за что. Первая запись в тетради выглядела так: «Декабрь. Коммуналка — 12 000. О. — 1300 (коммуналка)». Я смотрел на нее и был собой доволен.
Паспортные данные девушек я сжег, потому что так велела Катя, а тетрадь завел сам, без чьих-либо советов, и гордился ею: в ней был порядок, а порядок я любил еще со времен обналички, когда без него можно было остаться не только без денег. Кате я про тетрадь не рассказывал, а она не спрашивала.
Глава 8. Любимка
— Девушка, почему ваши услуги на ночь стоят так дешево? — Храплю.
Слово «любимка» я впервые услышал от Жени и сначала решил, что так девушки называют любимых клиентов.
— Любимый клиент — это пост, — поправила меня Женя. — Он платит. А любимка — это тот, кому платит она.
В первой книге я писал, что проститутки, зарабатывая неплохо, вечно сидят без денег, потому что непременно заведут себе любимку, который тянет из них деньги лучше породистого пса. Писал я это со стороны и посмеиваясь. Теперь любимка завелся и у нас, точнее, не у меня, а у Алины, но платить за него в итоге пришлось мне.
Сначала у нас влюблялись клиенты. В Жениной тетрадке с котятами для них со временем появилась отдельная пометка, сердечко, и к декабрю сердечек набралось около десятка. Влюбленные звонили не для того, чтобы приехать, а чтобы поговорить, спрашивали, как «она» себя чувствует, просили передать привет и обижались, если «она» была занята. Один каждый раз, приезжая к Оксане, звал ее замуж, а уходя, просил скидку как будущему родственнику. Другой, ходок со стажем, написал на сексболталке отчет об Ангелине, поставил ей все пятерки и в конце попросил остальных к ней не ездить, потому что она теперь его. Ходоки поняли это по-своему, и неделю Ангелине звонили так, что Женя не успевала записывать.
— Влюбленный клиент — хороший клиент, — объяснила мне Женя. — Пока влюблен, ездит. Плохо, когда влюбляется девочка.
Алина изменилась в конце ноября, и первой это заметила Таня, а не я. Алина начала улыбаться без причины, носить телефон с собой даже в ванную, хотя во время работы брать его было нельзя, и однажды попросила у меня аванс: у мамы в поселке что-то с сердцем, нужны лекарства. Я дал двенадцать тысяч и записал их, как всегда, на обороте квитанции за свет. Через неделю она попросила еще восемь, на этот раз на брата, и я опять дал, потому что прощать долги было моим третьим принципом, а давать в долг подразумевалось само собой.
— Мама у нее здорова, — сказала мне Таня по телефону. — У нее любимка завелся.
Знала Таня, как всегда, больше всех. Звали его Денис, было ему лет двадцать пять, и в первый раз он пришел в ноябре, как все, на фотографию «подружек», то есть к тем самым веселым, и попал на Алину. Через неделю пришел опять, уже к ней, потом еще раз, а на четвертый пришел с розами и без денег. Он продавал кондиционеры, которые в декабре кризисного года никому были не нужны, и его как раз сократили.
В паспорте Алина была Марией, а Алиной ее назвали еще на точке, где Маш было слишком много. Паспорт я видел, но имя из него забыл в тот же вечер, потому что для меня, как и для клиентов, она была Алиной из анкеты. Денис спросил, как ее зовут на самом деле, и она сказала. Больше никто никогда не спрашивал.
— За деньги ни в кого не влюбишься, — сказала Таня. — А один раз бесплатно, и все, влипла. У нас на точке так половина девчонок пропало.
Я вспомнил Аллу и деньги, которые оставлял у нее под сахарницей, и подумал, что только поэтому между нами ничего и не завелось. Я гордился, что даю деньги не за секс, а за то, чтобы после секса спокойно уйти.
Деньги у Алины Денис брал сначала на еду, потом на долги, потом просто так. Потом стал приходить в квартиру днем, когда девушки отдыхали, сидел на кухне, пил с охранником пиво и смотрел на каждого клиента в прихожей так, что двое развернулись прямо на пороге. Охранник, тот самый Гришин парень, который спал на кухне сидя, имел к нему одну-единственную претензию: Денис храпел, когда оставался на ночь, а оставался он все чаще. Я велел Тане передать, что посторонним в квартире быть нельзя, Таня передала, и Денис стал ждать Алину на лестнице, а это было еще хуже.
Тогда я позвал Алину к себе и поговорил с ней так же, как когда-то с Ангелиной, спокойно и по-отцовски. Я объяснил ей, что мужчина, который берет у женщины деньги, заработанные таким способом, ее не любит, что кризис кончится, а привычка брать останется, и что она молодая и еще найдет себе нормального человека. Алина слушала, смотрела в пол и кивала, а когда я закончил, сказала, что ему сейчас просто трудно, и спросила, нельзя ли взять еще пять тысяч до конца недели. Я дал. Отцом я, как выяснилось, был ничуть не строже, чем работодателем.
Однажды ночью я, как обычно, забрал конверт из щитка у «Профсоюзной» и приехал на «Калужскую». В подъезде на подоконнике между первым и вторым этажом сидел молодой человек в легкой куртке и курил, а рядом с ним лежали розы, завернутые в газету. В два часа ночи это выглядело так странно, что я спросил, к кому он.
— К Маше, — сказал он и посмотрел на меня с вызовом.
Никакой Маши в подъезде я не знал, решил, что это чей-то поссорившийся жених, и прошел мимо. Мой почтовый ящик оказался пуст. Я постоял, посветил зажигалкой, проверил зачем-то соседние ящики, а когда спустился, подоконник был уже пустой, и я поехал домой с одним конвертом. Утром Женя сказала, что по ее записям в ящике должно было лежать одиннадцать тысяч семьсот. Алина клялась Тане, что положила, и ей я почему-то поверил сразу. Где у нас лежит конверт, знали девушки, охранник и, как выяснилось, тот самый жених с подоконника. Любимку, сидевшего у меня на дороге, я не узнал, потому что настоящее имя Алины видел один раз, в паспорте, и тут же забыл.
Гришина доля от этого не уменьшилась, и я доложил ее из своей кучки. Это был мой первый минус за все время, и записывать его мне почему-то не хотелось.
Выгнала его Алина сама. Таня пересказывала мне эту сцену три раза и каждый раз смеялась, хотя смешного там было немного. Денис пришел вечером пьяный, когда у Алины был клиент, стал звонить в дверь, а когда ему не открыли, начал бить в нее ногой. Клиент оделся за минуту, проскочил мимо него на лестницу и, по-моему, не остановился до самого метро. Тогда Алина взяла в ванной ведро, в котором мыли пол, вышла на площадку в одном полотенце и отходила Дениса тряпкой по лицу так, что он бежал от нее до первого этажа.
— Я его гнала ссаными тряпками, — сказала она потом Жене, и Женя пересказала мне это с уважением, как пересказывают удачную сделку.
Я тоже порадовался. Мне казалось, что история на этом кончилась, как кончается всякая любовь, где один платит, а другой берет.
Денис решил напоследок нагадить. На следующий вечер он вернулся, трезвый и аккуратно одетый, и начал обходить подъезд с последнего этажа, звоня во все квартиры подряд. В семь вечера в декабре дома сидит весь подъезд, открывали ему все, как он и рассчитывал, и всем он вежливо задавал один и тот же вопрос:
— Добрый вечер, не подскажете, где тут Маша дает?
Охранник, который вышел на лестницу покурить и застал конец обхода, рассказывал, что отвечали ему по-разному. Кто-то хлопал дверью, кто-то крыл матом, кто-то обещал вызвать милицию, а старик с четвертого этажа долго думал и честно ответил, что Маша есть, только этажом выше, и ей восемьдесят лет. На втором этаже Денис позвонил в нашу дверь, ему не открыли, и он, уходя, сообщил на весь подъезд, что Маша здесь, только стесняется.
Женя позвонила Кате раньше, чем мне, и правильно сделала. Катя перезвонила мне через пять минут.
— Съезжайте сегодня, — сказала она. — Сейчас. Девушек по другим квартирам, вещи в такси, ключи в почтовый ящик. Хозяйке Ася позвонит сама.
— А залог? Договор же на год.
— Залог пропал. Он, кстати, на вас, Александр, а не на Григории. — Она помолчала. — Любимок надо выгонять на первом букете. Я знаю, о чем говорю.
Переезжали мы в одиннадцать вечера, и, хотя Катя велела мне не появляться, я поехал, потому что таскать сумки было больше некому. Девушки собрались за двадцать минут, как солдаты по тревоге: у кого вся жизнь в двух сумках, тот всегда готов. Таня молча сворачивала мои новые простыни, Ангелина спорила, брать ли тапочки для клиентов, и в итоге взяла, а Алина, ни на кого не глядя, сняла со стены над кроватью ту самую фотографию у окна, без лица, и положила ее в сумку между свитерами. Охранник вынес сумки к такси, а когда мы прощались, протянул мне руку и впервые за месяц заговорил:
— Коля. Меня, кстати, Коля зовут.
Так я узнал, как зовут охранника, в ту самую ночь, когда квартира перестала существовать.
Таню и Ангелину я отвез на «Профсоюзную», где теперь на кухне вместо одной свободной девушки сидели три, а Стасу пришлось переселиться на табуретку в прихожую. Рябцев, пришедший через несколько дней со своей первой проверкой, пересчитал девушек на кухне, вздохнул, попросил, чтобы к Новому году их снова стало две, и пошел проверять паспортный режим у Оксаны. Алина попросилась к Жене, и та, к моему удивлению, ее взяла. Хозяйке «Калужской» Ася сказала, что мужа срочно переводят обратно в Сибирь, и хозяйка так ей посочувствовала, что обещала вернуть залог, если до весны найдет новых жильцов. Не вернула, но Асю это, по-моему, не удивило. Новую квартиру Ася нашла через неделю, у «Университета», и обещала к Новому году еще одну. В двух остановках от новой квартиры, в главном здании МГУ, учился Дима, но я сказал себе, что это совпадение, и больше об этом не думал.
Перед Новым годом Алина приехала ко мне домой и положила на стол три тысячи.
— Это в счет долга. Остальное отдам после праздников.
Долга у нее, если сложить аванс на маму, на брата и пропавший конверт, набиралось больше тридцати тысяч. Я знал, что после праздников она не отдаст, и она тоже это знала. Я сказал, что долга нет и не было, и подвинул деньги обратно. Она их не взяла, но и спорить не стала, а посидела молча, держа сумку на коленях обеими руками, как в первый день.
— Он меня Машей звал, — сказала она вдруг. — Больше никто не зовет.
Я мог назвать ее Машей прямо тогда, но не назвал. Она ушла, а три тысячи так и остались лежать на столе.
В тетради, куда я к тому времени переписал все квитанции, я вычеркнул ее долг одной аккуратной линией и почувствовал себя благодетелем. Вечером я рассказал всю историю Жене, рассчитывая, что она посмеется над тряпками.
— Дура, — сказала Женя без всякой злости. — Я с клиентами никогда отношений не завожу. Клиент — он и есть клиент, сколько бы роз ни принес.
Глава 9. Охранник и девушка
Если женщина ничего не умеет, она идет работать проституткой. Если мужчина ничего не умеет, он идет работать охранником.
Охранников в моих квартирах я долгое время считал чем-то вроде мебели. Гриша присылал их вместе с девушками, платил им я, из кучки «на квартиры и рекламу», а в мои дела они не лезли, как не лезет в дела хозяина холодильник. Охранник сидел на кухне, смотрел телевизор без звука, открывал дверь, если в нее начинали ломиться, вселял уверенность в девушек, если у них с клиентом что-то пошло не так, а при проверке превращался в соседа, который зашел к подругам попить чаю. От него требовалось одно: быть за стеной. Каково это, двенадцать часов сидеть за стеной, за которой постоянно трахаются, я не думал ни разу.
Стас был из этой мебели самой тихой. Со мной он разговаривал словами «понял» и «нормально», двигался по квартире так, будто боялся что-нибудь задеть, и я ценил его именно за это. То, что с Ирой он говорил целыми предложениями, я заметил еще в ноябре, а в конце ноября узнал от Оксаны, как он караулил дверь ванной, пока участковый листал паспорта. Обе эти вещи я честно положил на полку с надписью «нормально» и больше к ним не возвращался.
Первой забеспокоилась Женя, и не из-за любви, а из-за выручки.
— Ира отказывается, — сказала она. — Третий раз за неделю. То голова болит, то критические дни, а по моим записям критические у нее были две недели назад. И отказывается она только вечером.
— А вечером что?
— А вечером смена у Стаса.
Потом начали жаловаться клиенты. Один, вернувшись домой, позвонил Жене и обиженно сообщил, что у Иры его выставили через сорок минут, причем выставлял не Ира, а мрачный парень с кухни, который постучал в дверь и сказал «время». Другой написал на сексболталке, что девушка милая, но будто бы не здесь, и поставил тройку. Оксана, у которой глаз был наметан лучше, чем у Жени и у меня, вместе взятых, рассказала, что Стас, когда у Иры клиент, выходит на лестницу и выкуривает там по полпачки, а когда клиент уходит, первым идет менять полотенца, хотя раньше этого за ним не водилось.
— Влюбились они, Саша, — сказала Оксана. — Ты один не видишь.
Увидел я в ту же ночь. Около двух я забрал конверт из щитка и, выходя из подъезда, заметил, что на лавочке, где днем сидели бабушки, кто-то сидит. Это были Стас и Ира, в одной куртке на двоих, его, накинутой ей на плечи поверх халата. Они не разговаривали и не целовались, а просто сидели и смотрели на пустой двор, где под фонарем шел мелкий снег. Я стоял и смотрел на них дольше, чем следовало. Они меня не заметили. Я обошел дом с другой стороны, чтобы не идти мимо них, и только в такси сообразил, что в квартире в это время не было ни охранника, ни свободной девушки, а Оксана работала одна.
Сказала она это не только мне. Через два дня позвонила Катя и попросила приехать в кофейню на Ленинском, и по тому, как она поздоровалась, я понял, откуда она все знает. Гришины девушки, оказывается, рассказывали Кате все, и Оксана, самая вежливая девушка в доме, была в том числе и самой информированной.
Катя опять заказала чай и опять его не пила.
— Охранника надо уволить, — сказала она. — Сегодня. Иру переведите на другую квартиру или тоже отпустите, это уже ваше дело.
— Он хороший охранник.
— Он
был
хорошим охранником. Влюбленный охранник — это не охрана, а ревнивый муж за стенкой. Сначала он выставляет клиентов через сорок минут, потом бьет того, кто ей не понравился, потом увозит ее, а когда она от него уйдет, а она уйдет, он пойдет в милицию. Он знает про конверт, про Женю и про вас. Больше, чем кто-либо, кроме меня.
— Вы так говорите, будто это уже было.
— Было, — сказала Катя и посмотрела в окно, на Ленинский, где в пробке стояли машины с шашечками и без. — Я про охранников, Александр. Не про себя.
Я не стал спорить. Про Петра я помнил: Гриша рассказывал мне эту историю за пивом как анекдот. Охранник Петр пришел к нему и сказал, что не может больше возить Катю на заказы, потому что у них любовь, а она не может работать, когда он сидит за стенкой на кухне. Гриша дал им денег и благословил. Денег хватило на месяц, потом Петр занялся делами, за которые его не стали бы вытаскивать даже свои. Катя начала пилить его за квартиру, ребенка и нормальную работу. Все кончилось тем, что она вернулась, а Гриша определил ее в другое место, «чтобы бывший не обламывал». Теперь бывшая Катя сидела напротив меня в темно-зеленом костюме и требовала, чтобы я не повторял Гришиной ошибки.
Уволить Стаса я пообещал и уехал домой думать. Думал я недолго.
На другой день я позвал Стаса к себе. Он пришел точно к назначенному часу, в куртке, в которой сидел на кухне, и сел на краешек стула в студии, держа шапку на коленях. Консьержка, видимо, приняла его за еще одного кандидата и опять перестала со мной здороваться.
— Катя велела тебя уволить, — сказал я.
— Понял, — сказал Стас.
Он помолчал, глядя на шапку, а потом впервые за полтора месяца нашего знакомства заговорил со мной целыми предложениями, и выяснилось, что говорить он умеет, и неплохо.
Ему было двадцать шесть. В Луганске он работал охранником на рынке, потом знакомые позвали в Москву, где охранникам платили втрое больше, и вот уже третий год он сидел на чужих кухнях за стенкой. Девушки при нем менялись десятками, он с ними пил чай, смотрел телевизор, иногда выставлял пьяных клиентов и ни разу ни о ком не думал дольше одной смены. А Ира рассказала ему про плюшевого медведя, с которым я ее снимал, и он почему-то думает о ней уже второй месяц.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.