Перейти к содержанию

Как ставить девушек. Записки сутенера

Автор:

Категория
Биографии и Мемуары
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
20.11.2026

Аннотация

Осень 2008 года. Кризис съел сбережения московского фотографа Александра, сыну нужно платить за мехмат, а старый приятель между двумя бутылками водки советует идти в сутенеры. Десять лет Александр снимал девушек для рекламы секс-услуг и уверен, что знает этот рынок. Он берет «франшизу» у хозяина сети борделей, снимает квартиры через подставных жильцов, нанимает диспетчера с уличной точки и дает себе слово: никого не бить, не штрафовать, долги прощать. Через полгода на холодильнике висит список штрафов, участковый получает конверт между бланками, девушки уходят с выручкой, а за синяки одной из них клиент платит не ей, а ему. Чем аккуратнее Александр ведет свою тетрадь, тем меньше в ней остается людей. Он еще не знает, что кто-то давно ведет такую же тетрадь на него. Продолжение книги «Как снимать девушек. Записки порнофотографа».

Читать «Как ставить девушек. Записки сутенера» — Александр Ключенко онлайн

Страница 2 из 3

Я слушал продавщицу арбузов, кивал и думал, что лицо у нее простое, зато глаза хорошие, и улыбка, если ее рассмешить, выходит настоящая. Паспорта я ни у кого не спрашивал, потому что это казалось мне неловким, как в отделе кадров. Человек пришел рассказать о себе, а я ему: «Предъявите документ». Зато каждой я обещал хорошую съемку для рекламы, и это было единственное, в чем я разбирался лучше любого сутенера в Москве. Как я потом узнал, в газетных салонах паспортов не спрашивал никто, так что я был в хорошей компании.


Однажды позвонил человек с низким, но мягким голосом и представился Анжеликой. Я решил, что девушка простужена, и назначил время.

Анжелика оказалась выше меня на полголовы, с идеальным макияжем, какого я не видел ни у одной из кандидаток, в сапогах на шпильке и с маникюром, сделанным явно не дома. Она села, положила ногу на ногу и сразу сказала:

— Чтобы вы не тратили время, Александр: я до операции. На нее и коплю.

Смотрелась она лучше всех, кто приходил ко мне за эту неделю, но я быстро прикинул, кто будет ей звонить. Такой клиент существует, но он ищет совсем другие объявления и на массажисток из «МК» не реагирует. Тот же, кто реагирует, увидев сюрприз, в лучшем случае потребует деньги назад, а в худшем начнет махать кулаками, и девушкам на кухне придется вызывать охрану, которой у меня еще не было.

— Спрос у вас слишком специфический, — сказал я. — У меня под него нет ни рекламы, ни клиентов.

— Я так и думала, — спокойно ответила Анжелика. — Спасибо, что хоть дослушали, другие кладут трубку на «здравствуйте».

Это был единственный кандидат за всю неделю, которому я отказал не за внешность.


Женя пришла последней, в пятницу вечером, когда я уже собирался выключать телефон. С виду я бы ее не взял: невысокая, худая, в дешевой куртке с рынка, лицо усталое и незапоминающееся, как у продавщицы в киоске, мимо которой проходишь каждый день и не можешь потом вспомнить, какая она. На вид ей было чуть за двадцать.

Она осмотрела студию, задержалась взглядом на софтбоксах, на кровати с белыми простынями, на штативе и спросила:

— Вы фотограф или менеджер?

— А есть разница?

— Есть. Фотографы платят за съемку, а менеджеры берут с выручки.

Тут зазвонил телефон, и я снял трубку при ней. Звонила очередная кандидатка, я назначил ей время на понедельник и записал имя на обороте газеты.

— Вы сами на телефоне сидите? — спросила Женя.

— Сам.

— Оно и слышно. Клиентам так не отвечайте, когда начнете работать. Мужской голос по такому номеру пугает, они думают, что попали в милицию или к бандитам. Должна отвечать девушка, а лучше такая, которая сама не работает и денег не берет.

Я тогда пропустил это мимо ушей, но очень скоро вспомнил.

Родом Женя была из Ростова. В Москву приехала на один день с подругой, с которой работала в вагоне-ресторане, накануне своего дня рождения, просто погулять: там еще было тепло, а тут уже холодно. Полазили по городу, зашли в кафешку на Тульской и там остались — работали сутки через сутки, там же и жили. Когда кафешку закрыли, знакомые предложили ей точку на Ленинском, где она простояла больше года.

— А там всякое бывает, — сказала Женя и пожала плечами. — Один увез в лес, забрал все, что было, кроме симки. Я прошу: симку хоть отдай, там все телефоны. А он: «В следующий раз приеду, тогда и верну». И ведь приехал через несколько дней, улыбается: «Ты че, испугалась?»

Больше она про точку рассказывать не стала, а я не стал спрашивать. Потом с точки ее и подругу Таню забрал к себе клиент по имени Валера, у которого была квартира.

— Он забирал половину, — сказала Женя. — За квартиру, за рекламу, за фотографии. Сутенером себя не считал, говорил, что он менеджер. Потом еще девчонок с точки взял. А двое оказались малолетки, хотя сказали, что им по восемнадцать. Они у него не жили, приходили работать. Чем-то он им не угодил, и они написали заяву. Валере дали восемь лет за изнасилование.

— За изнасилование? — переспросил я.

— А как еще, если они несовершеннолетние? — Женя посмотрела на меня, как на ребенка. — Нас там продержали несколько суток. Таня вовремя свалила, как чувствовала, а я у него жила, и вещи мои там так и остались. Можно было ментам заплатить, но у Валеры денег не было. Он был сам по себе, ни под кем не ходил и ни с кем не делился.

Она помолчала и вдруг спросила:

— А вы паспорт у меня спросите?

Я признался, что не спрашивал ни у кого.

— Зря, — сказала Женя. — Валера тоже не спрашивал.

Паспорт она достала сама, не дожидаясь, и положила передо мной на стол: ей было двадцать два. Я переписал данные на листок и с тех пор переписывал у каждой, кто приходил.

— И второе, — сказала Женя. — Вы под кем-то ходите или сами по себе?

— Под кем-то.

— Тогда вам повезло, — сказала она. — Только делитесь вовремя.

Я взял ее сразу, потому что она единственная за всю неделю расспрашивала меня, а не я ее.


В понедельник я обзвонил всех, кого успел взять, и попросил приехать с паспортами. Брюнетка не пришла и трубку больше не брала, еще одна девушка сказала, что паспорт у нее «у хозяйки квартиры», и тоже пропала. Кассир и девушка с арбузами приехали, паспорта у них были в порядке, и обеим было за двадцать. Я хотел перезвонить пухленькой из Тамбова, но листок с ее телефоном куда-то делся.

В тот же день Катя прислала обещанных Гришиных девушек, Оксану и Люду, обеих из-под Луганска. Я их помнил по съемкам, и они меня, кажется, тоже, но виду не подали. Держались они как командированные специалисты, которых прислали из головного офиса наладить работу в филиале: осмотрели студию, проверили, есть ли в холодильнике что-нибудь, кроме луковицы и початой рыбной консервы. Спросили только две вещи — когда будет квартира и сколько процентов. Кассир и девушка с арбузами притихли и смотрели на них снизу вверх, как первокурсницы на выпускниц.

— Новенький? — спросила Оксана у Жени, кивнув на меня.

— Новенький, — подтвердила Женя.

— Ну, посмотрим, — сказала Оксана, и по тому, как она это сказала, я понял, что смотреть будут не на девушек, а на меня.

Персонал был набран: две Гришиных девушки, две моих и Женя. Оставалось найти квартиру, куда этот персонал посадить, но этим уже занималась Ася.

Вечером позвонила Катя, спросила, как идет набор, и, выслушав про Женю, сказала, что точку на Ленинском знает и что ростовские там девчонки толковые. Потом спросила, проверял ли я паспорта.

— Проверял, — с гордостью сказал я. — Все переписал.

— Куда переписали?

— На листки.

— Листки сожгите, — сказала Катя. — Если к вам придут, у вас дома найдут список девушек с паспортными данными, и никакого другого дела уже не понадобится. Паспорт надо смотреть, а не переписывать. Запомнили?

Листки я сжег в тот же вечер, в раковине, и очень гордился своей конспирацией. Месяца через полтора я завел для бухгалтерии тетрадь.

Глава 3. Квартира


Люся регулярно здоровалась с бабушками у подъезда, поэтому считалась самой вежливой проституткой в доме.


Ася позвонила через два дня, как и обещала. На почту пришли фотографии «мужу на согласование»: однушка в девятиэтажке у «Профсоюзной», второй этаж, свежий ремонт, диван, шкаф, кухня с отдельной дверью. Я смотрел на них и думал, что окно выходит на запад, а значит, после обеда в комнате будет светло. Ни о чем более полезном я тогда не подумал.

Деньги на залог и первый месяц привез курьер от Кати, парень в мотоциклетной куртке, который отдал мне пухлый конверт, не снимая шлема, и уехал, не спросив ни расписки, ни даже моего имени. Я впервые держал в руках Гришины деньги и пересчитал их дважды.

Подписывать договор Ася поехала с мужем. Мне она велела сидеть во дворе на лавочке и ни во что не вмешиваться, а ключи она вынесет сама. На лавочке уже сидели две бабушки, которые подвинулись, оглядели меня с ног до головы и, видимо, решили, что я чей-то сын, приехавший навестить мать.

«Мужа» я видел впервые: это был мужчина лет тридцати пяти в хорошем драповом пальто, с обручальным кольцом и с таким скучающим лицом, какое бывает только у настоящих мужей, когда жена выбирает квартиру. Ася шла рядом с ним под руку, в своем черном платке, и выглядела лет на десять старше него. Хозяйка квартиры, полная женщина в шубе, встретила их у подъезда, и они долго стояли втроем, причем говорила в основном Ася, а муж только кивал и иногда смотрел на часы.

— Приличная пара, — сказала одна бабушка другой. — Не то что прошлые, студенты. Те музыку до ночи крутили.

— Детей пока нет, — со знанием дела добавила вторая. — Но она, видать, хочет.

Минут через двадцать Ася вышла одна, села рядом со мной на лавочку, поздоровалась с бабушками по имени-отчеству, и только потом незаметно сунула мне в карман ключи.

— Хозяйка спрашивала, почему нам нужен именно второй этаж, — рассказала она, когда мы отошли к метро. — Наверху ведь светлее и тише. Я сказала, что боюсь лифта, в детстве застряла на полдня. Она меня пожалела, у нее у самой клаустрофобия.

— А муж?

— Муж настоящий, по паспорту, — сказала Ася. — Мы оформили отношения, когда поняли, что хозяева без штампа не верят. Ему за тридцать, на хорошей работе, хозяева таких любят. Он приходит только на подписание и больше эту квартиру в жизни не увидит.

— А любовь?

— Любовь у него в другом месте, — пожала плечами Ася. — Как и у меня. Договор я подписала на год. Катерина сказала, вам на два-три месяца, но хозяевам это знать необязательно.


Квартиру я обставил как студию, потому что по-другому не умел. Купил новое белье, плотные шторы, торшер с теплой лампой вместо голой лампочки под потолком, повесил на стену большое зеркало напротив дивана и долго двигал его, чтобы не было бликов. Оксана, Гришина девушка, которая заехала первой, посмотрела на все это и спросила, не собираюсь ли я тут снимать.

— Мужикам твой свет до лампочки, — сказала она. — Им нужно, чтобы чисто было, полотенце свежее и чтобы соседка за стенкой не стучала по батарее. И чтоб никаких животных.

Животных у меня не было.

Как устроен бордель внутри, я видел не раз, но одно дело видеть, а другое — придумывать все самому. В однушке главное — кухня, отделенная от комнаты стеной и дверью. В комнате работает одна девушка, а на кухне сидят охранник и вторая, свободная. Если придут с проверкой, картина получается невинная: в комнате девушка с любовником, на кухне ее подруга, которая приехала в гости, а охранник просто зашел к подругам попить чаю. Двушка удобнее, там одна комната для жизни, где девушки спят и держат вещи, а другая только для работы, но на двушку Катя денег пока не дала: сначала покажи, что умеешь.

Охранника Гриша прислал своего, молчаливого парня из Луганска по имени Стас, который двигался по квартире так осторожно, будто боялся что-нибудь задеть. На кухне он сидел на табуретке у окна, смотрел маленький телевизор без звука и разговаривал только с девушками, а со мной ограничивался словами «понял» и «нормально».

Девушки жили там же, где работали, и днем, пока не было клиентов, все трое сидели на кухне. Я в первый же вечер заметил на подоконнике бутылку вина, а через день к ней прибавилась водка. Клиенты приносили выпивку с собой и всегда хотели выпить с девушкой, но при этом никто из них не хотел, чтобы его встречала пьяная. Как остаться трезвой к третьему клиенту за вечер, если два первых уже налили, не мог объяснить ни один из них. Гриша говорил, что главная беда борделя не реклама и не персонал, а пьянство, и я тогда подумал, что он преувеличивает.

Оксана каждое утро выходила в магазин, здоровалась с бабушками у подъезда и спрашивала, как у них давление. Через неделю бабушки считали ее самой вежливой девушкой в доме и жалели, что такая хорошая, а все не замужем.


Катя приехала смотреть квартиру днем, когда девушки спали, прошлась по комнате, потрогала мое зеркало, ничего не сказала и попросила чаю. Сели мы на кухне, и Стас тут же вышел покурить на лестницу, хотя никто его об этом не просил.

— Правил у нас немного, — сказала Катя, — но нарушать их нельзя ни разу. Первое: диспетчер в отдельной квартире, можно у себя дома. Диспетчер денег не берет, берет девушка. Девушки работают индивидуально, каждая сама по себе, и тогда нет организатора, а нет организатора — нет уголовщины.

— А кто будет диспетчером?

— Найдете, а пока посидите на телефоне сами, хотя голос у вас для этого неподходящий. Второе: деньги не из рук. Ни одной купюры от девушки вы не берете, даже если она сама протягивает. Девушка кладет долю в конверт, конверт оставляет в условленном месте, вы его оттуда забираете. Она вам ничего не давала, вы у нее ничего не брали.

Я вспомнил Любовь Степановну, которая говорила то же самое почти теми же словами: если ты «мамочка», никогда не бери деньги из рук девушек, тогда при налете есть шанс открутиться. Тогда я это записал себе как анекдот о мудрой бандерше, а теперь это стало моей должностной инструкцией.

— Третье: пробивка, — продолжала Катя. — Клиент звонит, диспетчер видит его номер, пробивает по базе МГТС, кто там живет. Если номер не определяется, не бьется или квартира записана на организацию — вежливо говорите, что все девушки заняты. Мобильный тоже можно пробить, но его легко поменять.

— И у кого эти базы?

— У диспетчера, диски я дам, — сказала Катя. — И четвертое: вы сюда без нужды не ездите, а если ездите, то не на своей машине. Номер машины запоминают лучше, чем лицо. Чем реже вы здесь, тем лучше для всех. И последнее. По телефону можно сказать, что делать, но нельзя объяснять почему, и никаких сумм и фамилий. Все, что дольше минуты, — при встрече. Не у вас дома, у вас консьержка, и не здесь, здесь соседи. В кафе, где шумно и никто никого не знает, или в машине.

Она допила чай, сполоснула за собой чашку, что меня почему-то удивило, и уехала.

С тех пор моими переговорными стали кофейни и машины, и за три года я выпил в них столько чая, сколько Катя так и не выпила. Правило про суммы по телефону мы с Женей нарушали каждый вечер, когда она читала мне сводку, потому что иначе дело бы встало, и я каждый раз об этом помнил и каждый раз решал, что один вечер ничего не значит.

Свой старый «Вольво»-универсал, купленный когда-то под аппаратуру, я с тех пор к квартирам не подгонял ни разу и ездил туда на такси.

Вечером дома я сел и разложил все по порядку. Если милиция придет в эту квартиру, у нее будет два вопроса, от которых зависит, кого посадить. Первый — кому девушки отдавали часть денег. Второй — кто снимал для них квартиру и нанимал их на работу. Конверты из условленного места забираю я. Квартиру сняла Ася, но ключи получил я, деньги за квартиру передал я, и девушек по объявлению в «МК» нанимал тоже я, у себя дома, при консьержке. Я попробовал найти в этой картине хоть одну ниточку, которая вела бы к Грише, и не нашел ни одной: Гриша не держал в руках ни ключей, ни конвертов, ни газеты, а деньги его привез курьер в шлеме, лица которого я не видел.

«В „Макдоналдсе“ за котлеты не сажают», — вспомнил я и на этот раз смеяться не стал, но и бросать дело тоже не стал.


Анкета Оксаны уже висела на досуге, Катя только поменяла в ней телефон, и в понедельник в два часа дня квартира начала работать. Телефон я держал при себе и первые сутки просидел с ним дома, как студент перед экзаменом, боясь отойти даже в туалет.

Права оказалась Женя, а не я. Первый звонивший, услышав мое «алло», помолчал и спросил, не милиция ли это. Второй сразу положил трубку. Третий, видимо самый смелый, поинтересовался, не я ли буду его обслуживать, и тоже положил трубку, не дождавшись ответа. К вечеру я научился говорить: «Добрый день, слушаю вас» таким бархатным голосом, что сам себе был противен, и дело пошло. Домашние номера я пробивал по Катиному диску, сверял фамилии и адреса, а клиенты, которые не пробивались, обижались и уходили к конкурентам, отчего мне каждый раз казалось, что я отправляю деньги в чужой карман. База по мобильным телефонам была куцая и редко выдавала что-то полезное, чаще не то: номера часто меняли, особенно те, кто часто ходил по проституткам.

Первый конверт Оксана положила в электрощиток на лестничной площадке, между счетчиком и стеной, как мы договорились. Я приехал за ним ночью, оглядываясь, как вор, хотя на площадке не было никого, кроме кошки. В конверте лежали две доли по тысяче триста, и я долго стоял у щитка, держа их в руках и пытаясь понять, что чувствую. Чувствовал я в основном, что это ужасно мало для такого количества нервов.


В субботу я поехал к Алле отдохнуть. С Аллой мы познакомились лет шесть назад, когда ее сестра заказала мне календарь ей в подарок. Мы снимали Аллу в платье, в ветровке, в шубе, ретушер переносил ее на пейзажи разных месяцев, и календарь потом целый год висел у нее дома, где на него любовались ее клиенты. Один из них, кстати, заказал мне потом такой же, только с разными девушками и в белье, так что Алла была в некотором роде моим рекламным агентом. С тех пор она поднялась: снимала хорошую квартиру на Кутузовском, работала одна, без посредников, и брала столько, что я в ее клиенты не годился. Ей было за тридцать, семьи не было, и, судя по всему, она по этому поводу не горевала.

Я платил ей, хотя и со скидкой, по старой дружбе. Мне казалось важным платить: пока между нами лежат деньги, ничего другого между нами не заведется, ни обид, ни обязательств, ни того, что у нормальных людей называется отношениями. Чаще всего до постели мы так и не доходили, а сидели на кухне, где на стене до сих пор висел тот самый календарь, хотя месяцы в нем давно не совпадали с днями недели.

— Ты его не снимаешь? — спросил я.

— А зачем? — сказала Алла. — Мне там двадцать восемь, и это лучший календарь в моей жизни. Ну, рассказывай, что у тебя случилось. У тебя лицо как у человека, который что-то купил и не уверен, что надо было.

Я рассказал все: про ПИФы, про Диму, про Вадима и салат, про Гришу, франшизу, Катю, Асю с ее мужем и квартиру у «Профсоюзной», где сейчас Оксана, наверное, здоровается с бабушками. Алла слушала, не перебивая, и курила в форточку.

— Значит, ты теперь сутенер, — сказала она, когда я закончил.

— Я теперь

менеджер

.

— Это ты себе будешь рассказывать. — Она стряхнула пепел. — Я тебя помню с аппаратом. Ты на нас смотрел так, будто мы красивые, даже когда мы были с похмелья и с синяками от колготок. Девочкам это нравилось, многие к тебе только из-за этого и ездили. Теперь ты будешь смотреть, сколько мы приносим.

— Я не собираюсь никого обижать, — сказал я. — Не бить, не штрафовать, долги прощать. Бизнес с человеческим лицом.

Алла засмеялась так, что закашлялась, и долго не могла остановиться.

— Человеческое лицо в этом бизнесе бывает только на фотографиях, — сказала она наконец. — Ну, ты его и отретушируешь, ты же умеешь.

Денег в тот вечер она с меня брать не хотела, сказала, что за разговоры не берет. Я все равно оставил их на столе, под сахарницей, а не отдал в руки. Вышел я от нее уже за полночь и только в такси понял, что сделал это не из вежливости, а по Катиному правилу.

Глава 4. Женя и подруги


В проституции, как и в кино, главное — хорошая организация. Разница только в том, что в кино все знают, что снимаются.


Через неделю на телефоне я понял, за что диспетчеры получают деньги. Телефон звонил с обеда до четырех утра, спать приходилось урывками, а есть стоя, и каждый раз, когда я снимал трубку, мне нужно было превращаться в бархатную женщину неопределенного возраста. Оксана и Люда, которым я тем же голосом перезванивал, чтобы назвать время следующего клиента, давились от смеха и называли меня «тетя Саша». Не выдержав, я позвонил Жене.

— Я же говорила, — сказала она вместо приветствия. — Приезжайте, обсудим.

Женя снимала комнату с подругой в пятиэтажке на юге Москвы. Комната была чистая и голая, как в общежитии: кровать, шкаф, стол, на подоконнике чайник и банка растворимого кофе. Вещей у нее почти не было, потому что все, что она нажила в Москве, осталось у Валеры, а возвращаться за ними в опечатанную квартиру ей почему-то не хотелось.

Условия она назвала сама, и я понял, что она их обдумала заранее. Работать с клиентами она не будет: на точке, сказала, наработалась. Будет сидеть на телефоне, принимать звонки, пробивать номера, распределять клиентов по девушкам и следить, чтобы никто не опаздывал и не пропадал.

— Диспетчер денег не берет, берет девочка, — сказала она, и я узнал Катину формулировку почти дословно. — Девочки работают индивидуально, каждая сама по себе. Нет организатора — нет статьи.

— А кто же тогда сутенер?

— Его нет, — сказала Женя и посмотрела на меня так, что я понял: организатор есть, и это я, но, если все будут делать правильно, его как бы и не будет.

Платить ей я договорился пять процентов с общей выручки, отдельно, у себя дома, раз в неделю. Женя кивнула так, будто другого ответа и не ждала. Потом я узнал, что столько же платили диспетчерам и в больших салонах, так что торговаться было бесполезно, она знала расценки лучше меня. Впрочем, я тогда еще не знал, что диспетчера торгуют заказами под двадцать пять процентов и получают неплохой навар. Я отдал ей свой старый ноутбук, Катин диск с базой МГТС и рабочий телефон и уехал домой спать. Проспал я четырнадцать часов, и это был лучший сон за всю осень.


Через три дня Женя позвонила и сказала, что привезет девочек.

— Каких девочек?

— С Ленинского. Вы же хотели еще квартиру. Они хорошие, я за них отвечаю.

Пришли две ее старые подруги с точки, Таня и Алина. Таня была та самая, которая вовремя ушла от Валеры, «как чувствовала», и я сразу понял, что чутье у нее работает лучше, чем у меня: она вошла в студию, осмотрелась, и спросила, где у меня выход на черную лестницу, и успокоилась, только когда узнала, что ее нет. Алина была помоложе, молчаливая, с короткой стрижкой и привычкой держать сумку на коленях обеими руками, будто ее вот-вот вырвут.

Паспорта они достали сами, не дожидаясь вопроса, потому что Женя их предупредила. Обеим было за двадцать. Я смотрел на них и понимал, что точка в них читается сразу. Это была не усталость, а какая-то настороженность во взгляде, как у собаки, которую часто пинали, но еще кормят. Таким надо было сначала дать выспаться и неделю не пугать.

— Вам в квартире будет лучше, чем на улице, — сказал я, сам не зная зачем.

— Еще бы, — ответила Таня. — У вас душ, кровать и батарея. На точке в ноябре у тебя есть только заднее сиденье и надежда, что печка в машине работает.

Ася нашла вторую квартиру за неделю, тоже однушку, у «Калужской». Как и в первый раз, «мужа» на подписание она привела того же самого, только платок сменила на берет. Таня и Алина въехали в нее на следующий день вместе с охранником, которого опять прислал Гриша, и я впервые почувствовал себя не одиночкой, у которого одна квартира и сплошные нервы, а хозяином небольшого, но настоящего дела.


Как Женя работала на телефоне, я понял, когда просидел у нее один вечер. Голос у нее в трубке становился другим: мягким, обаятельным. Она не говорила лишнего, не торговалась и не уговаривала, а клиент через минуту уже записывал адрес.

— Он сейчас звонит еще в три места, — сказала она, положив трубку после очередного звонка. — Кто первая откликнется, к той и поедет. Мы для него запасной вариант.

— И что делать?

— А он для нас тоже запасной. Я его записала к Люде на девять, но, если в полдевятого позвонит другой, который ближе, Люда примет другого, а этому я скажу, что девушка внезапно заболела.

— Это же нечестно.

— А он

честно

? — Женя пожала плечами. — Он сейчас Люде говорит «буду через двадцать минут», а сам сидит в баре, рассматривает фото и считает деньги. Через неделю вы тоже перестанете удивляться.

Через неделю я перестал удивляться, а через месяц, когда клиент обижался, что его девушка «заболела», мне уже было смешно.

Пробивала Женя всех подряд. Если домашний номер не совпадал с названным адресом или номера не было видно, она говорила, что все девушки заняты, и вешала трубку. Потом объясняла мне, кто это был: ревнивая жена, которая проверяет мужа, конкурент, который выясняет наши цены, или мент, которому лень было выдумывать легенду. Чем она отличала одних от других, я так и не понял, а она не могла объяснить, говорила только, что «по голосу слышно».

Некоторым она отказывала, даже не пробивая. Я заметил это не сразу, а когда заметил, спросил.

— Кавказцы, — сказала Женя. — Слышно же по голосу.

— И что с того?

— А то, что приезжает один, а в квартире потом пятеро. Или не платят, а говорят, что ты плохо работала. Или бьют, чтобы ты знала свое место. Я на точке насмотрелась, мне хватило.

Я с ней спорил, потому что среди моих заказчиков были и армяне, и азербайджанцы, и чеченцы, и многие из них платили лучше всех, никогда не торговались и вели себя вежливее иного москвича. Отказывать человеку по акценту казалось мне примерно тем же, что отказывать девушке из-за цвета волос.

— Вы с ними общались, — сказала Женя, — а я с ними работала, это разные вещи. Одна побитая девушка обойдется вам дороже, чем десять клиентов, которых я не пустила. Хотите — сами отвечайте на звонки, сами и пускайте.

Отвечать на звонки сам я не хотел, поэтому спор на этом и закончился. Я и сейчас не знаю, кто из нас был прав: свою точку зрения Женя вынесла с Ленинского, а моя была из студии, и обе были правдой ровно настолько, насколько каждый из нас видел. Но телефон был у нее, а значит, и решала она.


Гриша, как и предупреждала Катя, двигал своих девушек, как шашки. Через две недели Люду забрали на Ленинградку, где у Гриши что-то не ладилось, и на ее место я поставил Иру, ту самую кассиршу из подмосковного супермаркета, которая думала, что это «всего один раз». Галя, девушка с арбузами, пока ждала третьей квартиры и жила у Тани с Алиной на «Калужской», где их стало трое, а охранник теперь спал на кухне сидя.

Первого клиента Ире Женя выбирала полдня. Отказала двоим, которые звонили пьяными, отказала одному, который слишком подробно расспрашивал про услуги. Наконец отправила к ней немолодого бухгалтера, который пробился по мобильной базе с первого раза и говорил так тихо, что Женя переспрашивала каждую фразу.

— Первым надо давать тихого, — объяснила она. — Если ей сразу попадется козел, она сбежит в тот же вечер, и мы ее больше не увидим. А с тихим привыкнет.

Я не понял, что это: забота или расчет. Потом понял, что для Жени это одно и то же, и через полгода перестал различать сам.

Оксана тем временем учила Иру на кухне всему, что знала сама: деньги вперед, презерватив всегда, телефон из комнаты убрать, на вопросы о себе отвечать ласково и неправду, а если клиент начинает рассказывать про жену, слушать, кивать и смотреть на часы, но так, чтобы он не заметил. Про выпивку у нее было отдельное правило: если клиент принес бутылку, наливать ему, а не себе: что у пьяной женщины на уме, то у пьяного мужчины никогда не получится, а час он все равно оплатил. Ира слушала, как первокурсница на лекции, и даже что-то записывала.

Вечером после бухгалтера она позвонила не Жене, а мне.

— Александр, я все сделала правильно? — спросила она так, будто сдала экзамен и ждет оценку.

Я сказал, что правильно и что она молодец, и долго потом не мог понять, почему мне от этого разговора стало не по себе. Девушки, особенно те, кто вырос без отца, быстро начинают видеть в том, кто их нанял, кого-то вроде отца, и это давало мне над ними больше власти, чем любые Гришины правила.

С двумя квартирами у меня появился ночной маршрут. Около двух часов ночи я выезжал из дома, забирал конверт из щитка на площадке у «Профсоюзной», потом из почтового ящика у «Калужской» и возвращался домой по пустому Ленинскому. Дома я раскладывал деньги на кухонном столе на три кучки: Грише, на квартиры и рекламу, себе. Гришину кучку раз в неделю забирал тот же курьер в шлеме. Моя кучка была пока самой маленькой, но впервые за полгода она росла, а не таяла, и это ощущение оказалось сильнее любых сомнений.


Женя оказалась не только хорошим диспетчером, но и очень любопытным. Она спрашивала обо всем: сколько стоит квартира, сколько реклама на досуге, почему одна анкета работает, а другая нет, какую долю я отдаю Грише и что будет, если не отдать. Я отвечал охотно и подробно, мне нравилось, что кто-то слушает, а главное, мне казалось, что я наконец во всем этом разбираюсь. Иногда она записывала что-то в тетрадку с котятами на обложке.

— Зачем тебе это? — спросил я однажды.

— Интересно, — сказала Женя. — Валера мне ничего не рассказывал. Говорил, что не моего ума дело.

Я тогда подумал, что так вопросы задает только сын, если ему действительно интересно, чем занимается отец. Мой сын таких вопросов не задавал никогда, и, наверное, это было к лучшему.

В тот же вечер, когда я вернулся от Жени домой, позвонил Дима.

— Пап, ты занят? Я тебе весь день звоню, а у тебя то занято, то не отвечаешь.

— Работаю, — сказал я.

— Съемка?

— Съемка, — сказал я и удивился, как легко это вышло.

Дима рассказал, что у них на мехмате завалили половину курса на первой же контрольной по матанализу, а он написал на пятерку, и преподаватель вызвал его к доске объяснять решение остальным. Я сказал, что горжусь им, и это была правда. Потом он спросил, не хочу ли я в выходные сходить с ним в кино, и я ответил, что в выходные у меня как раз много работы. Это тоже была правда, только не та, о которой он подумал.

Повесив трубку, я пошел на кухню поставить чайник и по дороге поймал себя на том, что прикидываю, сколько сейчас клиентов в квартире у «Профсоюзной» и сколько у «Калужской».

Глава 5. Реклама


— Где тут у вас район ста баксов? — Чево?! — Мне сказали, что все красивые девушки у вас в районе ста баксов…


Из всего, чем я занимался в те три года, с удовольствием я вспоминаю только рекламу. Плохое со временем выветривается, а это осталось целиком: студия, свет, девушки, которые сначала зажимаются, а потом начинают смеяться, и ощущение, что ты наконец делаешь то, что умеешь лучше всех.

Гришиным девушкам я и раньше делал анкеты, но за гонорар, а для своих впервые снимал для себя, и это оказалось совсем другое дело. Раньше девушка платила мне за съемку и уезжала, а что она делала с фотографиями дальше, меня не касалось. Теперь от каждой фотографии зависело, позвонит клиент или нет, и я сидел над снимками до утра.

Первой я снимал Иру, которая стеснялась так, что за первый час мы не сделали ни одного приличного кадра, и тогда я дал ей в руки плюшевого медведя. Она прижала его к себе, засмеялась, и дальше все пошло само. Кадр с медведем я в анкету не поставил, но оставил себе.

Тут у меня начались мучения. Клиенты на форумах в один голос требовали фото «один к одному», чтобы приехать и увидеть ту же девушку, что в анкете. Те же клиенты, как я знал по опыту, звонили только на красивые фото, а честную фотографию живой девушки с прыщиком на подбородке пролистывали не глядя. Как сказал мне когда-то один ходок: он знает, что принцесс там не будет, но едет на мечту, а если сразу видит урода в анкете, то даже не звонит.

Если отретушировать девушку до принцессы, звонков будет много, но половина клиентов развернется на пороге, увидев живого человека вместо картинки. Если не ретушировать вовсе, развернуться будет некому, потому что никто не позвонит. Вадим, который заехал ко мне в студию как раз в разгар этих мучений, решил вопрос за минуту.

— Ретушируй до упора, — сказал он, разглядывая Иру на мониторе и отхлебывая из своей фляжки. — Пусть разворачиваются. Реклама уже оплачена, звонок ты получил, а что он там увидел на пороге, это уже его личная драма.

— Он напишет на форуме, что фото не соответствует, и больше никто не позвонит.

— И пусть, — согласился Вадим. — А ты тогда смени ей имя и поставь новые фото. Девка та же, анкета новая, и форум чистый. Думаешь, они там честно все излагают? Им важнее друг перед другом похвастаться, кто же пишет, что у него не получилось?

Тогда я счел это циничным, а через полгода делал именно так. Но в ноябре я выбрал середину: ретушь как косметика, кожу почистить, синяки от колготок убрать, грудь и бедра не трогать. Ира на фотографиях выходила такой, какой бывает в свой лучший день, хорошо выспавшись, и клиенты, кажется, это ценили.

С досугом, главным сайтом того времени, у меня и раньше были отношения непростые. Раф и его жена Лена давно воевали с ретушью, и мне, как старому клиенту, они делали исключения. Я отправил анкету Иры, ее не пропустили, и я написал Рафу в аську, как писал много раз.

«Саша, ты теперь не фотограф, ты рекламодатель, — ответил Раф. — А рекламодателям исключений не делаем, Лена не разрешает».

Как он узнал, что я теперь рекламодатель, я так и не выяснил. Видимо, тесен был мир московской рекламы, и Гриша, Катя и Раф жили в нем на соседних улицах. Ретушь пришлось убавить до того, что Ира на фотографии выглядела, по ее собственным словам, как после ночной смены на кассе. Но анкету поставили, и она заработала.


Оплату досуг принимал только в вебманях. Катины деньги приходили в конверте, я вез их в обменник в офисе на набережной. Там молодой человек за небольшой процент менял рубли на карточки вебмани, с которых нужно было стирать номер, как на лотерее. Анкета на досуге стоила столько же, сколько один-два часа работы девушки, то есть окупалась первым же клиентом, и Вадим называл это лучшим вложением после водки.

С Алиной было сложнее. Она сразу сказала, что лицо показывать не будет: у нее в поселке под Курском мама, младший брат и тетка, которая целыми днями сидит в интернете, и, если тетка ее увидит, домой можно не возвращаться. Таких у меня и раньше было много, и обычно вопрос решали просто, замазывая лицо в фотошопе серым пятном или мозаикой. Анкета с пятном вместо лица работает, но выглядит как фотография из милицейской сводки.

Я снимал Алину почти два часа. Волосы на лицо, спина к камере, отражение в запотевшем зеркале, профиль против окна, когда вместо лица виден только контур, рука, закрывающая глаза, как будто от солнца. Лица на снимках не было ни на одном, а девушка была, живая и узнаваемая для того, кто ее увидит на пороге, но не для тетки под Курском. Алина пересмотрела все кадры на мониторе, долго молчала, а потом спросила, можно ли ей взять одну фотографию себе. Я напечатал ей ту, что у окна, и она увезла ее в квартиру у «Калужской», где, как мне потом сказала Женя, повесила над кроватью, на которой работала.


Цену Катя велела ставить одну для всех: сто долларов, то есть две шестьсот за час. Это была граница, которую в Москве держали, кажется, все, от ее салонов до индивидуалок на окраинах. Пятьдесят долларов считалось дешево, это была цена точки и квартир, где девушки не говорят по-русски, а все, что дороже ста, уже начинало соревноваться с элитой и с досуговскими моделями. Когда Таня с Алиной вышли у меня на фотографиях лучше, чем в жизни, я предложил поднять им цену до ста пятидесяти.

— Фото его обманет один раз, — сказала Катя. — Клиент, который платит сто пятьдесят, едет к модели, а приедет к девочке с Ленинского. Деньги он отдаст, но второй раз не приедет. У нас бюджет, Александр, у нас клиент должен возвращаться.

Я спорить не стал, хотя мне было обидно за фотографии.

На досуге был раздел «подружки», где за цену одной анкеты можно было поставить до трех девушек, если они работают вместе. Гриша этим пользовался и привозил мне на съемку девушек парами, чтобы снимать «лесби»: девушки обнимаются, целуются и делают вид, что им очень нравится. Я решил сэкономить так же и позвал в студию Таню с Алиной.

Ничего у нас не вышло: девушки пять минут честно изображали страсть, потом Таня посмотрела на Алину, та на подругу, и обе захохотали так, что свалились с дивана. Смеялись они так заразительно, что я тоже не удержался и продолжал снимать. Через полчаса мы сдались, а дома я пересмотрел кадры и понял, что лучших у меня нет: две девушки в одних простынях хохочут, уткнувшись друг в друга, так что лица Алины почти не видно. Выглядит не как реклама, а как фотографии двух подруг, которых застали врасплох.

Эту фотографию я и поставил в «подружки». На нее звонили больше, чем на все остальные анкеты вместе. Клиенты говорили Жене, что хотят «тех, веселых». Я потом много раз пытался повторить этот кадр с другими девушками и ни разу не смог: смех на заказ не снимешь.


На пабликхаус.ру реклама стоила дешевле, платить за нее можно было наличными курьеру, но и клиенты оттуда звонили соответствующие: торговались, спрашивали, нет ли скидки за то, что они в первый раз, и пропадали после вопроса о домашнем номере. Женя называла их «халявщиками» и через месяц предложила этот сайт бросить. Я не бросил, потому что из десяти халявщиков один все-таки приезжал, а реклама стоила дешево.

Эсэмэс-рассылку придумала Женя, у которой за месяц в тетрадке с котятами накопилось несколько сотен номеров тех, кто звонил, приезжал и остался доволен. Она предложила разослать им сообщение о новых девушках, и я, вспомнив, как когда-то сам получал такие эсэмэски от салона на Смоленке, согласился.

Рассылка сработала, правда, не совсем так, как мы рассчитывали. Вечером на Женин телефон позвонила женщина и долго, обстоятельно, с хорошей дикцией объясняла, кто мы такие, что с нами надо сделать и где она видела наших новых девушек. Телефон мужа, как выяснилось, лежал на тумбочке, а эсэмэска пришла, когда он был в душе. Женя выслушала все до конца, вежливо сказала: «Извините, ошиблись номером», — и положила трубку. После этого мы рассылали только по тем номерам, которые Женя пометила в тетрадке галочкой «можно», и таких оказалось очень мало. А главное, такие номера не работали через месяц-другой. Их покупали специально для таких звонков и зачастую сразу выкидывали. Симку тогда можно было купить за сто рублей где угодно без паспорта.


Интимсити тогда был слабым сайтом, звонков давал мало, и я держал там анкеты скорее для порядка. Зато у него была одна вещь, которой не было ни у кого: девушки, которые там рекламировались, получали доступ к пробивке. Это была закрытая база клиентов, которую вели сами девушки, отмечая каждый телефон: зеленым — приехал, заплатил, все нормально, красным — проблемный, белым — звонил, но не приехал.

Когда Женя получила код доступа на анкету Иры, у нее было такое лицо, будто ей вручили ключи от банковского сейфа. Наша МГТС-овская база показывала, кто живет по домашнему номеру, а эта рассказывала, кто как себя ведет, и к тому же работала по мобильным. Женя сидела в пробивке ночами, сверяла номера, ставила отметки и, по-моему, получала от этого больше удовольствия, чем от денег.