Читать «Найти короля до первого колокола» — Тайниковский онлайн
Страница 6 из 6
Дверь внизу была подпёрта. Не брусом: резной дубовой скамеечкой, приставленной наискось, для приличия. На ручке висела полынь, перевязанная синей лентой.
Давешний слуга ждал нас у крыльца с фонарём. Слуга повёл не к двери, а в обход, во двор, где к стене была приставлена лестница. Не стремянка: настоящая лестница, с перилами, с ковровой дорожкой, прибитой медными прутьями. Она вела на балкон.
— Окно, — пояснил слуга. — В Ортене уважают обычай. Мой господин тоже.
Окно было в рост человека, двустворчатое, от пола. Я вошёл в него, не нагнув головы.
— «В окно не входят», — фыркнула Адель мне в спину. — Передай мэтру Реддику, что составитель его наставления не бывал в Тессе.
Внутри было тепло, как не бывает зимой в ортенских домах: ровно, сухо, без дыма. Ковёр глушил шаги. На стенах висели не картины, а карты, морские, с розами ветров. Посреди комнаты стоял круглый стол, на столе спиртовка под медным кофейником, три чашки и счёты из чёрного дерева с янтарными костяшками.
За столом сидел мальчик.
Так мне показалось в первое мгновение. Потом он встал, и я увидел, что ему лет двадцать восемь или тридцать: маленький, круглый, румяный, с мягкими светлыми кудрями и с ямочкой на подбородке. Кафтан на нём был вишнёвый, домашний, руки пухлые, белые. Он улыбался, как улыбается хозяин, к которому наконец пришли гости.
Глаза у него не улыбались вовсе. Они были серые, очень спокойные и делали то же, что глаза Реддика над столбиком монет.
— Господин Вельд. Госпожа Рейн, я полагаю? Совладелица, с начала Одиннадцатого, я видел вывеску. Маттео Корво. Третий сын, — он поклонился обоим одинаково. — Садитесь, прошу. Вы не поверите, как тоскливо в этом городе шесть дней подряд. У нас в Тессе нет Лишней недели. У нас лишние дни раздают по одному, после каждого второго месяца, и никто их не замечает. А здесь их собрали в кучу, заперли город и сидят. Я третий год не могу привыкнуть.
Он сам налил кофе: сперва себе, отпил, потом нам. Я заметил и оценил.
— Зачем их собрали, вы не знаете? — спросила Адель.
— Я спрашивал у мерных отцов. Мне ответили: чтобы год сошёлся. Я банкир, я понимаю, когда мне отвечают про баланс вместо причины, — он сел, придвинул к себе счёты и положил на них ладонь, не щёлкая. — Но я звал вас не за этим. Я звал вас не за чем: мы не ведём дел. Мы пьём кофе и говорим о знакомых. У нас с вами есть общий знакомый, господин Вельд. Яспер Док.
— Как он?
— Жив. Благодарю, что спросили, обычно не спрашивают. Его лодка пришла в Тесс в середине Двенадцатого. Он теперь считает бочки в Нижнем порту. Дом не убивает своих: это дурно сказывается на найме. Дом понижает, — Корво улыбнулся. — Он был мне двоюродный дядя по матери, и в детстве я его боялся. Восемнадцать лет он вёл для Дома затонскую линию, и вёл хорошо. Потом приехала контора из Ортена с писарем и шкатулкой, и линии не стало. Вы обошлись нам в одиннадцать тысяч арок годового оборота.
— Я вручал грамоту.
— Вы вручали грамоту. Я на вас не в обиде. Я третий сын, обижаться мне по чину не положено, положено считать. Я счёл: человек, который смог это сделать, стоит дороже, чем убыток от того, что он сделал, — он наклонил голову набок. — У вас осталась печать Яспера.
— Осталась.
— Она при вас?
— Нет.
— Разумеется, — он, кажется, был доволен. — Она недействительна с восьмого Двенадцатого: Дом разослал отзыв. По ней нельзя получить ни петли. Но на ней наше имя, а я не люблю, когда наше имя лежит в чужом столе. Первого числа, когда можно будет говорить о делах, я предложу вам за неё триста арок. Говорю заранее, чтобы вы успели решить, что это слишком много за кусок камня, и задуматься почему.
Триста. Столько же, сколько за короля.
— Я задумался, — ответил я.
— Не спешите. До первого четыре дня.
Он отпил кофе. Мы тоже. Кофе был густой, горький, с чем-то пряным; после Ладеня я не пил настоящего и успел забыть, что он делает с головой. Мысли стали короче и ясней.
— Вы сказали вашему человеку, что мне любопытно, почему меня видели на Золяном спуске, — начал я. — Мне любопытно.
— Конечно, — Корво поставил чашку. — Видите ли, господин Вельд, в лишние дни в этом городе всё подпёрто, и правды не узнаешь ни с одного парадного крыльца. Правда ходит чёрным ходом. У дворца чёрных ходов три: кухонный двор, прачечная калитка и Золяной спуск. На каждом у меня сидит человек. Он ни о чём не спрашивает: в лишние дни не спрашивают. Он считает. Сколько вошло, сколько вышло, с чем.
— Зачем?
— Затем, что первого числа у Дома в этом городе большой день, и я хочу знать заранее, каким он будет. Вчера, в четвёртом колоколе, по Золяному спуску поднялся порожный, старик Келль. За ним четверо чужих. Крупный мужчина с выправкой стражника. Молодой человек, который ставит ногу так, чтобы не скрипнуло. Дама в очках. И вы, — он загибал пухлые пальцы. — Спустя полколокола по той же лестнице прошла женщина в кухонном плаще с пустым зольным ведром. Мой человек особо отметил ведро. Он тридцать лет служил в хорошем доме и заметил мне: «Эта женщина ни разу в жизни не несла ведра. Она держит его, как ридикюль».
Адель под столом наступила мне на ногу. Я не шевельнулся.
— Ещё спустя колокол женщина вернулась. Порожный вернулся с пустой посудой. Крупный мужчина ушёл один. А вас троих, господин Вельд, мой человек так и не дождался. Вы вошли и не вышли, — серые глаза смотрели на меня с приязнью. — Он очень огорчён. Он считает, что просмотрел.
— Он просмотрел, — ответил я. — Мы вышли прачечной калиткой.
— На прачечной калитке у меня тоже сидят.
— Значит, и там просмотрели. Печники уходят, когда кончили.
— Печники.
— В башне дымила печь. Порожный не может войти, он позвал людей. Печник в затворе не грех: он не через порог, он в окно.
— И ваша контора чинит печи.
— Моя контора берёт то, чего не берут другие. Печника в первый лишний день в Ортене не сыщешь за арку. Нас сыскали.
Корво смотрел на меня долго. Потом рассмеялся, тихо, с удовольствием, и хлопнул ладонью по счётам, так что янтарь брякнул.
— Прекрасно. Если бы я записывал, я бы так и записал: «Чинили печь». Я не записываю. Я даже не скажу вам, что я об этом думаю, потому что тогда это станет разговором о деле. Я скажу только, что думаю не я один. По Золяному спуску в эти дни считают трое. Мой человек. Человек в сером кафтане с серебряной пряжкой, очень терпеливый, он сидит там девятый год. И со вчерашнего дня двое с бляхами Соляного кордона, которые сидеть не умеют и всё время топчутся, — он развёл руками. — Примите как любезность. Не ходите больше той лестницей.
Трое. Я подумал о ключе на шнурке у себя на шее, о железной калитке, о ста двенадцати ступенях. Принцесса дала мне ход, на который с трёх сторон смотрел весь город.
— Благодарю, — я поставил чашку.
— Не стоит. Я ведь не из доброты, — он подлил кофе. — Я хочу, чтобы первого числа вы были живы, свободны и не слишком заняты. У меня будет для вас поручение. Сегодня я не могу его дать и вы не можете взять. Но рассказать, каким оно будет, я могу: это не дело, это мечты вслух.
— Мечтайте.
Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Третий сын банкирского дома, мальчик с ямочкой, которому скучно в запертом городе.
— В Первом месяце тысяча девяносто девятого года, на третий день по присяге, его величество король Эдрик занял у Дома Корво четыреста тысяч арок.
Адель не шелохнулась. Только поставила чашку, очень ровно, чтобы не звякнула.
— Вы не спрашиваете зачем, это хорошо. Затем, что девяносто восьмой был неурожайный, старый король умер в Двенадцатом и оставил сыну пустые амбары и шестилетнюю войну за Южные перевалы, которую никто не выиграл. Весной девяносто девятого хлеб в Хальвене стоил вчетверо. Молодой король купил зерно за морем, на наши деньги и нашими кораблями, и раздал по весовым. Люди до сих пор думают, что то был королевский хлеб, — Корво пожал плечом. — Отчасти так. Он за него должен.
— Вы на этом заработали дважды, — заметила Адель. — На займе и на фрахте.
— Трижды, госпожа Рейн. Ещё на зерне, мы же его и продали. Дом не скрывает, что он Дом, — он не обиделся. — Срок шесть лет. Рост шесть со ста в год, простой, без накопления: мы были великодушны, он нам понравился. Итого к уплате пятьсот сорок четыре тысячи. Срок платежа записан так, как принято у вас, а не у нас: «до первого удара первого колокола первого дня года тысяча сто пятого».
— Залог?
— Статья седьмая. Соляные откупа короны, все, сколько их есть, сроком на двенадцать лет.
Я знал цену гельтской соли: тридцать шесть тысяч в год с одного города, которого не было на карте. Сколько даёт вся соль королевства, я не знал. Реддик сочтёт.
— Он не заплатит, — я покачал головой.
— Он не заплатит. В казне, по моим сведениям, около девяноста тысяч, считая запас. Я знаю это не от шпионов: я знаю это потому, что последние два года казна платит нам рост частями и с опозданием, — Корво вздохнул, искренне. — Он хороший король, господин Вельд. Он кормил людей. Хорошие короли редко бывают хорошими должниками.
— И первого числа вы возьмёте соль.
— Первого числа, после первого удара, Дом предъявит требование. Вот тут и начинаются мои мечты. Требование надо вручить. Лично, должнику, в руки, при двух свидетелях: статья десятая. Король выйдет из башни, положит руку на ларец, скажет слова, и в ту минуту, когда он их договорит, перед ним должен стоять человек с бумагой. Не раньше: до присяги он ещё в затворе. Не позже: после присяги он уйдёт во дворец, и к нему месяц не пробьёшься. В ту самую минуту. На площади, перед тремя палатами и перед всем Ортеном.
— И вам нужен человек, который умеет вручать.
— Мне нужен человек, который вручил шкатулку городу, не значившемуся ни в одном списке, в час, когда закрывалась весовая. Моиприказчики умеют считать. Вручать в этом королевстве умеете вы, — он улыбнулся шире. — Двести арок. За четверть колокола работы.
Я молчал. В голове у меня, очень ясной от кофе, стояли рядом две фразы. «Вернуть его на то же место до первого удара первого колокола нового года». И: «Предъявить требование после первого удара».
Одна контора. Один колокол. По одну сторону удара я возвращаю короля в башню. По другую вручаю ему разорение.
— А если он не выйдет? — спросила Адель.
Она спросила очень просто, как спрашивают про погоду, и я на миг испугался. Потом понял, что спросить это может всякий, кому рассказали про требование. И что она права: это надо было спросить.
Маттео Корво перестал улыбаться. Не помрачнел: просто лицо его стало таким, каким, должно быть, бывало за счётами, когда никто не смотрит.
— Вот. Вот за это я и люблю учёных женщин. Все спрашивают, заплатит ли. Никто не спрашивает, выйдет ли.
* * *
— Статья девятая, — Корво сложил пухлые руки на животе. — Её писал мой отец, и я считаю её лучшим, что он написал, включая завещание.
Банкир не полез за бумагой. Прикрыл глаза и заговорил нараспев, по-ортенски чисто, без тесского «л», как говорят заученное с чужого голоса:
— «Буде должник к сроку не станет у порога и не даст присяги, от какой бы то ни было причины, будь то смерть, болезнь, отречение или иное, долг сей не почитается ни прощённым, ни отсроченным, но переходит на тех, кому по закону королевства надлежит править до новой присяги, и взыскивается с них из того же залога, без суда и без вручения».
«Буде». Дверь кредитору.
Адель сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Я знал, что она делает: то же, что утром первого дня с Келлем. Нанизывает слова на нитку.
— Без вручения, — повторил я.
— Без вручения. Если он не выйдет, мне не нужны ни вы, ни свидетели, ни площадь. До новой присяги по вашему Уложению правит совет трёх палат. Долг ложится на совет. Совет не король: в совете трое, и у каждого своя выгода. С советом Дом договорится за одно утро.
— С одним из троих вы уже договорились.
Я бросил это наугад. Вернее, не совсем: я вспомнил строчку в королевской тетради. «Венц был двадцать девятого».
Корво открыл глаза.
— Советник Венц пил кофе на вашем месте двадцать девятого числа, после полудня, — ровно произнёс он. — В тот день ещё можно было говорить о делах. Мы говорили о делах. Я не скажу о каких: это было бы нескромно по отношению к гостю. Скажу то, что вы сочтёте сами, когда вернётесь домой, у вас ведь сидит за столом бывший мерщик. Соляные откупа — это право собирать то, что платят за соль. Собирает Соляная палата: у неё кордон, мерщики, клейма, весовые. Дому Корво не нужны клейма. Дому нужен доход. Если откупа перейдут к Дому, собирать будет та же палата, теми же людьми. Только платить она будет не во дворец, а на Монетную. За труды ей причитается доля.
— Большая, чем сейчас.
— Сейчас она служит короне за жалованье, — он снова улыбался. — И ещё одно, раз уж вы так хорошо считаете. В Первом месяце назначен королевский суд по делу города Гельта. Истец город, ответчик Соляная палата. Если город выиграет, палата вернёт ему недоплату за восемнадцать лет, и вернёт из откупов, больше не из чего. Но если к тому дню откупа заложены и взысканы, они уже не палаты и не короны. Они Дома. А Дом Корво в деле Гельта не ответчик. Дом никакого города не стирал.
— Дом восемнадцать лет возил в него зерно по цене в четыреста пятьдесят раз выше рыночной, — возразила Адель.
— Через приказчика, который понижен и считает бочки. Дом скорбит.
Он произнёс это без насмешки, и оттого вышло хуже.
Я допил кофе. Гуща на дне лежала ровно, как песок на площадке под башней.
Всё сходилось, и сходилось нехорошо. Венцу не нужно было красть короля. Венцу довольно было, чтобы король не вышел, или вышел без ларца, или вышел и не смог заплатить: во всех трёх случаях соль уходила с дворцового холма. В первых двух заодно уходила власть. Корво тоже не нужно было красть. Корво сидел в розовом доме, пил кофе и ждал колокола, а на трёх чёрных ходах у него сидели люди и считали вёдра.
Ни тот, ни другой не знали, что башня пуста. Иначе Корво говорил бы со мной не о вручении.
Или знал и говорил именно так, чтобы я думал, что не знает. С человеком, который первым отпивает из собственного кофейника, я бы не поручился ни за то, ни за другое.
— Вы спрашивали про «покуда», — вдруг произнесла Адель.
Я не спрашивал. Спрашивал Реддик, дома, час назад. Она глядела на Корво поверх очков, и лицо у неё было любезное и рассеянное: такое она делает на экзамене, когда знает ответ и хочет, чтобы экзаменатор проговорился первым.
— То есть не вы. Простите. Мне говорили, что в тесских договорах всё важное начинается с «буде» или с «покуда». «Буде» я слышала. Оно очень красивое.
— Вам говорил человек, который взыскивал по нашим распискам, — отозвался Корво с живостью. — Это правда. «Покуда» у нас в одиннадцатой. Она скучная, её никто не слушает.
— Я люблю скучное. Я четыре года учила исчисление.
Он засмеялся. И прочёл: тем же распевом, с закрытыми глазами. Третий сын хвалился отцовским замком.
— «Залогом по сему договору служат соляные откупа короны, все и всякие, покуда таковые принадлежат короне по присяге её палатам; и ни продать их, ни подарить, ни уступить иному лицу до полной уплаты должник не волен».
— Не волен, — повторила Адель. — Понятно. Это чтобы он не продал соль кому-нибудь ещё, пока должен вам.
— Именно. Отец знал королей.
— А что значит «по присяге её палатам»?
— То и значит. Соль в Хальвене королевская не сама по себе. Король при вступлении присягает палатам, палаты признают за ним откупа. Так в вашем Уложении, не в нашем. Отец записал, как есть, чтобы никто не сказал потом, будто закладывали чужое.
— Благодарю, — Адель взяла чашку.
Я смотрел на неё и видел, что нитка завязана. Обе статьи лежали у неё в голове слово в слово, и к ночи они будут лежать в голове у Реддика.
Корво проводил нас до окна. На балконе было черно и морозно; слуга с фонарём ждал внизу лестницы.
— Двести за вручение, триста за печать, — негромко произнёс третий сын мне в спину. — Первого числа, после колокола. Это пятьсот арок за одно утро, господин Вельд. Я справлялся: ваша контора за шестнадцать месяцев не заработала столько чистыми.
— Вы хорошо справлялись.
— И последнее. Тоже не дело: сплетня. У вас служит молодой человек, вышедший из артели. Передайте ему, что девушка с пером, с которой он, говорят, считается, должна Дому сорок арок. Задаток за одну шкатулку, не доставленную в Одиннадцатом месяце. Она задаток взяла, шкатулку упустила, а вернуть забыла, — голос у него был всё такой же мягкий. — Дом понижает своих. Чужих Дом взыскивает. Не деньгами: деньги она давно прожила. Ей об этом известно, и потому, я слышал, она в эту неделю ищет, что бы продать подороже.
Я обернулся. Он стоял в освещённом проёме, маленький, круглый, в вишнёвом кафтане, и держал в руке мою пустую чашку.
— Доброй ночи, господин Вельд. Берегите печь.
* * *
Мы шли по Монетной молча, пока розовый дом не скрылся за углом.
Было скользко. Адель взяла меня под руку, сама, не дожидаясь, пока я предложу, и я почувствовал сквозь рукав, что её трясёт. Не от холода.
— Говори, — я сжал её локоть. — Пока помнишь.
Она проговорила обе статьи, девятую и одиннадцатую, вполголоса, в такт шагам. Потом ещё раз. Потом выдохнула.
— Всё. Держится, — она помолчала. — Рик. Он ужасный.
— Он вежливый.
— Он рассказал нам, как разорит человека, который кормил людей его же зерном, и налил кофе. И ему это не кажется странным. Док хоть злился, — она крепче взялась за мой локоть. — И он наблюдательный. Ведро. «Держит, как ридикюль». Я сама это видела вчера и не поняла, что вижу.
— Он не знает, что башня пуста.
— Он знает, что в башню ходили. Что ходила она. Что мы вошли и не вышли. Человеку, который так считает, осталось сложить два числа.
— Тогда зачем он мне это рассказал?
— Чтобы ты знал, что он считает, — она подумала. — И чтобы, если ты что-то ищешь, ты подумал, не продать ли находку ему. Он же купил тебя, Рик. Ты заметил? Пятьсот арок. Он не уточнил «за что». Он назвал «первое число».
Я заметил. Бор был прав: сперва они всегда покупают.
— «Покуда таковые принадлежат короне по присяге её палатам», — повторил я. — Зачем ты это из него вынула?
— Не знаю. Реддик велел слушать после «покуда». Я послушала, — она шла, глядя под ноги. — Там что-то есть. В девятой я не вижу ни одной щели: «от какой бы то ни было причины», «без суда и без вручения», отец у него и правда знал своё дело. А в одиннадцатой они сослались на ваше Уложение. Привязали свой залог к чужому закону. Это как в расчёте: если берёшь величину из чужой таблицы, ты зависишь от того, кто таблицу составлял.
— Откупа королевские, пока король присягает палатам.
— Пока присяга такая, какая она есть, — она подняла на меня глаза. В темноте блеснули стёкла. — Я не законник. Я не знаю, что с этим делать. Но ты формулировщик. Подумай.
Я обещал подумать. Думать мне в ту минуту было трудно: она держала меня под руку, на Монетной не было ни души, и снег скрипел на два голоса. Я шёл и считал шаги, как она в Складке, чтобы занять голову чем-нибудь, что можно сосчитать.
Сто одна арка лежала в кассе. Король сидел неизвестно где. Девушка с пером была должна банку сорок арок и собственную шкуру. Я впервые понял про неё хоть что-то: она не жадная. Она загнанная.
Это меняло цену.
* * *
Реддик выслушал обе статьи стоя, закрыв глаза. Потом попросил повторить одиннадцатую. Потом сел, положил перед собой руки и сидел так, пока Бор не кашлянул.
— Сумма верна. Четыреста тысяч, шесть со ста, простой рост, шесть лет: пятьсот сорок четыре. Он не солгал ни в одном числе. Теперь залог. Соляные откупа короны за прошлый год, по сводной ведомости Палаты, которую рассылают мерщикам к Сведению: сто восемнадцать тысяч арок. Из них палата удерживает на кордон, клеймение и жалованье сорок одну. В казну идёт семьдесят семь.
— При цивильном листе в двадцать.
— Цивильный лист есть то, что король тратит на двор. Остальное идёт на дороги, гарнизоны, суды и на рост по займу, — он говорил всё суше. — Двенадцать лет по семьдесят семь тысяч составят девятьсот двадцать четыре. Дом Корво дал четыреста и получит девятьсот двадцать четыре, не считая роста, который уже выплачен. При этом, если я верно понял намёк о доле, палате он оставит не сорок одну, а, вероятно, пятьдесят или шестьдесят: за труды. Палата станет богаче. Банк станет богаче. Корона останется с цивильным листом и без единой арки сверх него на двенадцать лет.
— А Гельт?
— Гельт подаст в суд на палату, у которой нет откупов, и на корону, у которой нет денег. Суд признает грамоту. Платить будет некому, — Реддик посмотрел на свои руки. — Я подал отчёт двадцать четвёртого. Я полагал, что из него следует справедливость. Из него следует, что соль уйдёт в Тесс на месяц раньше.
Никто ему не ответил.
Я думал о человеке, который три дня назад сидел в круглой комнате, не мог заснуть и писал в тетрадь: «Он прав, вот что скверно». Он знал всё это. Он умножил и закрыл тетрадь. Первого числа ему предстояло выйти под арку, положить руку на ларец и получить в лицо бумагу на пятьсот сорок четыре тысячи. А вручить её предлагали мне.
И тут ему на стол легла записка его собственным почерком.
Я бы тоже пошёл. Ночью, один, с ящиком через плечо. Не потому, что поверил бы записке. Потому, что в ней единственной за весь год не было ни слова про деньги.
— Он не захочет назад, — Бор отвернулся к огню.
Мы посмотрели на Бора. Он стоял у камина и грел спину.
— Я всё думаю, с чего Бранд не спит. И с чего тот, наверху у него или где он есть, за трое суток не назвался. Положим, в первую ночь не поверили бы. А наутро? Ему стоило назвать Келля. Сказать: пошлите во дворец, к порожному, пусть придёт и глянет. Бранд бы послал. Бранд бы на брюхе пополз.
— Может, назвался.
— Тогда старик бы знал и не лазил по окнам. Нет. Он молчит. Сам, — Бор покачал головой. — Ему там, где он есть, не так уж плохо. Его там никто ни о чём не просит.
Я хотел ответить, что это догадка, а догадки по седьмому правилу мы называем догадками. Не успел.
В шкафу стукнуло.
Шкаф у нас стоит в углу приёмной, между доской и окном: дубовый, двустворчатый, запертый на ключ, которого у меня нет и никогда не было. Плюх сидел на ящике моего стола, когда мы уходили. Теперь на ящике его не было.
Створка распахнулась, и он выпал. Звук был тот самый, по которому его назвали.
Он сел на полу, отряхнулся, отчего по доскам разлетелся мелкий серый песок, и поглядел чуть мимо нас чёрными пуговицами. В зубах у него висела тряпка. Белая, мятая, сложенная в несколько раз. От неё пахло на всю комнату: кожей, дёгтем и ногами.
— Портянка, — Никс поморщился.
— Спасибо, — я вздохнул. — Положи.
Плюх подумал и разжал зубы. Тряпка упала, и внутри неё брякнуло.
Бор нагнулся первым. Он развернул её на ладони, двумя пальцами, брезгливо и бережно разом.
Ткань была не холст и не бумазея. Тонкая, плотная, с выработкой, с вышитой в уголке меткой, какие ставят прачки в больших домах.
— Батист, — Адель потёрла ткань пальцами. — Кто носит батистовые портянки?
В портянке лежал перстень. Тяжёлый, золотой, с плоским тёмным камнем. На камне была вырезана арка, под аркой порог в одну черту, над аркой корона о пяти зубцах.
Этим камнем запечатаны указы, которые я видел на воротах всю жизнь. Этот оттиск стоял на бумаге восемьдесят шестого года, которую читали в Гельте у ворот.
— Он снял его с пальца, — проговорил Бор медленно. — Ночью, на бегу или ещё раньше, в проулке, когда понял, что бежит через воровской город. Завернул в портянку и сунул в сапог. Под пятку. Так делают все, у кого есть что прятать и нет кармана, которому веришь. Я сто раз находил: кольца, ладанки, зубы золотые.
— В сапог.
— В сапог. А сапоги с задержанных в Нижнем снимают, — он поднял на меня глаза. — И с того, которого капитан увёл под руку, тоже сняли. Сперва сняли, потом капитан сошёл и поглядел под фонарём.
— Бор.
— Они стояли под скамьёй. В караульне. В ряд, — он говорил всё тише. — Я на них глядел, пока Дирк ключи снимал. Я всегда гляжу на обувь, ты знаешь. Разбитые, подшитые, одни с обрезанными голенищами. И одни хорошие. Высокие, на каблуке, с подковкой на носке. Я ещё подумал: возчик, а сапоги офицерские. Украл, подумал.
— Сколько пар?
— Семь.
Он сжал перстень в кулаке.
— Семь пар, Рик. На шестерых босых в подвале. Я их видел и не счёл. Двадцать шесть лет считал и в первый раз не счёл.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.