Читать «Найти короля до первого колокола» — Тайниковский онлайн
Страница 5 из 6
— Сведения оплачиваются разово. Вы говорите о найме на шесть дней.
— Тогда «проводник». Ян Кривой шёл у меня проводником, вы сами вносили.
— Ян Кривой вёл через Складку. Куда ведёт это лицо?
— По крышам, — ответил Никс.
Реддик подумал и кивнул. Формулировка его устроила.
Ответ писал Никс. Углём, на обороте той же обёрточной бумажки, печатными буквами: она, по его словам, не разбирает скорописи, тесских учат по вывескам. Писал он долго, высунув кончик языка, и я видел, что мой вор второй раз в жизни пишет женщине и что первое письмо было «Маме».
«ЗА ТО НЕ ДАДИМ. ДАДИМ ЗА РАБОТУ. ШЕСТЬ ДНЕЙ, ПРИ КОНТОРЕ. ПРИХОДИ ГОВОРИТЬ. ДВЕРЬ ПОДПЁРТА, ОКНО НЕТ».
— «Дверь подпёрта, окно нет» — это зачем?
— Это чтоб знала, что её не ловят. В артели так зовут в дом, — он помялся и приписал снизу, мельче: «НАПЁРСТОК ОСТАВЬ СЕБЕ ПОКА».
— А это зачем? — спросила Адель.
— А это не вам.
Бумажку он положил на подоконник, снаружи, придавив её не пером, а камешком. Перо оставил за шапкой.
* * *
Нижний околоток стоит на Канатной, в двух кварталах от моста: приземистый дом жёлтого кирпича с караульной вышкой, с коновязью и с крыльцом в четыре ступени, стёртые посередине. Я поднимался по ним однажды, двенадцать лет назад, не по своей воле, и вёл меня за локоть тот самый человек, что шёл сейчас рядом, с корзиной под полотенцем.
— Говорю я, — Бор перехватил корзину. — Ты при мне. Хозяин, который вышел с работником проветриться и за компанию зашёл. Сядешь, где покажут, возьмёшь, что нальют. В холодную не просись.
— А если не покажут?
— Покажут. Вессель любит показывать. Он в прошлом году десятника получил, ему ещё не надоело.
Марта пекла с ночи. Пироги были с капустой и с яйцом, шесть штук, каждый с две ладони: шесть, потому что Бор, собираясь, обронил «в хороший год человек шесть», а она запомнила. Она не спросила, зачем отставному сержанту кормить задержанных в чужое дежурство. Поглядела на меня, на корзину и вздохнула: «Собаку, значит, ищете». И прибавила седьмой, поменьше, для дежурного.
Дверь караульни была подпёрта алебардой. Бор постучал в окно.
Открыл парень лет двадцати шести, рыжий, веснушчатый, с лицом, на котором вчерашний вечер был написан крупней, чем у Реддика в отчёте. Увидел Бора и расплылся.
— Сержант! А я думаю, кто в такую рань. Лезьте. Через порог нельзя, у нас строго.
— Я, Дирк, из этого окна ещё твоего батьку вытаскивал, когда он за ключами лазил.
Караульня была та же. Я узнал печь, скамьи вдоль стен, стойку с алебардами, доску, на которой в обычный день мелом пишут наряды, а сейчас не было ничего, чисто вытерто. Пахло овчиной, дёгтем и кислым пивом. Десятник Вессель был один: остальные, по его словам, спят по домам до полудня, капитан дозволил.
— А сам?
— Сам наверху, — Вессель понизил голос и скосил глаза в потолок. — Третьи сутки. Домой не ходит, спит в канцелярии. Злой.
— С чего?
— А кто его знает. С воровской ночи. Мы с моста пришли, сдали улов, он сошёл, поглядел и с той поры как подменили, — парень уже снял с корзины полотенце и нюхал. — Тётка Марта? С капустой?
— И с яйцом. Маленький твой. Остальное вниз. Сколько у тебя?
— Шестеро, — Вессель показал растопыренную ладонь и большой палец другой руки: так в лишние дни ведут счёт, чтобы не писать. — Год средний.
Шестеро. Я сидел на скамье, держал кружку, которую мне сунули, и глядел на то, на что положено глядеть гостю: на печь.
Под скамьёй напротив, у стены, в ряд стояли сапоги. Разные: разбитые, подшитые, одни с отрезанными голенищами. С задержанных в Нижнем снимают обувь, это я помнил по себе: босиком из подвала не бегают. Я скользнул по ним взглядом и не стал считать. Считать было незачем. Вессель назвал число.
— Поглядеть дашь? — спросил Бор. — По старой памяти. Может, знакомых встречу.
— Двоих точно встретите. Моховы, Кулик и этот, кривоносый. Они вам кланяться велели, как узнали, что вы тут служили, — десятник снял с гвоздя кольцо с ключами. — Вашему хозяину тоже можно. Он же сам у нас сидел, сержант, вы рассказывали. За драку с заказчиком.
— За сломанный нос заказчика, — уточнил я. — Он не заплатил.
— Надо было в суд.
— Я подавал. Суд назначили на после драки.
Холодная в Нижнем — это подвал под караульней, в десять ступеней, с железной дверью, в которой прорезано оконце на высоте лица. Через оконце подают еду. Порог есть порог, и в лишние дни дверь не отпирают вовсе: задержанного сводят вниз в ночь облавы, а выводят первого числа.
Бор заглянул первым. Он смотрел долго, загородив оконце плечами, и я видел только его затылок, неподвижный, седой, стриженный под горшок.
— Кулик. Жив?
— Вашими заботами, сержант, — отозвались изнутри. — Пироги ваши?
— Мартины. Передай всем по одному. Кто у вас там шестой, я не разгляжу?
— Возчик, пьяный. С моста сигануть хотел, его за ногу поймали. Спит.
Бор отодвинулся и кивнул мне: гляди.
Я поглядел.
Подвал был сводчатый, сухой, с соломой на полу и с жаровней посередине. На соломе сидели и лежали люди. Двое играли в камешки. Один, с кривым носом, ел уже пирог. Один спал лицом к стене, укрытый рогожей, и из-под рогожи торчали босые ступни, широкие, в мозолях, с чёрными ногтями. Ещё двое, совсем мальчишки, глядели на оконце с той надеждой, с какой глядят на всякое лицо, которое может оказаться не стражником.
Шестеро. Я пересчитал дважды. Ни одного длинного, ни одного в сером сукне, ни одного с лицом, которое чеканят на арках.
Спящего я разглядывал дольше других. Он был короток и широк, и руки у него, выпростанные поверх рогожи, были руки возчика.
— Нету, — одними губами шепнул мне Бор.
Мы поднялись. У меня в груди было пусто и нехорошо, как бывает, когда расчёт, казавшийся верным, не сходится на последней строке.
Того взяли на мосту. Так написала Сойка. Три свистка, слышал Чиж. Бегущих берут, объяснил Никс, и кладут в холодную.
В холодной его не было.
— А что, Дирк, — Бор говорил лениво, отламывая себе от Весселева пирога. — Всех шестерых на мосту взяли? Или кого по лестницам?
— На мосту четверых. Двоих под мостом, — десятник жевал. — Был ещё один, да тот не в счёт.
Я перестал дышать. Бор откусил пирог.
— Как это не в счёт?
— Да побежал на нас один, сверху, с Нижнего спуска. Длинный. Орёт. Мы его приняли, он Клаусу в ухо, Клаус ему. А тут капитан. Он в ту ночь сам на мост вышел, чего сроду не бывало. Поглядел, фонарь поднёс… — Вессель пожал плечами. — Говорит: этого не надо, это не наш улов, это пьяный из благородных, я его знаю, сам домой сведу. И увёл. Под руку.
— Куда увёл?
— Домой, надо думать. Я не глядел, я остальных вязал. Капитан вернулся через колокол, один, и вот с тех пор наверху.
— Бывает, — ответил Бор.
Он произнёс это слово так, как произносит всегда: ровно, без нажима. Но я знаю его «бывает» шестнадцать месяцев. В этом было то, чего я не слышал раньше.
Наверху скрипнула половица. Потом другая. Кто-то шёл к лестнице.
Вессель вскочил, вытер рот, одёрнул ремень.
Капитан Бранд спускался не спеша, держась за перила. Он оказался не таким, каким я рисовал его себе по рассказам Бора: я ждал борова с красной шеей, а увидел сухого, аккуратного человека за пятьдесят, с гладко зачёсанными серыми волосами и с лицом счетовода. Мундир застёгнут на все пуговицы. Глаза красные.
Он остановился на третьей ступеньке снизу и оглядел караульню: корзину, крошки, меня, Бора.
— Грейн.
— Капитан.
— Вы здесь не служите.
— Не служу. Принёс задержанным пирогов. Обычай не воспрещает.
— Обычай не воспрещает, — повторил Бранд. Голос у него был тихий и очень усталый. — Вы всегда знали, что воспрещает обычай. Лучше, чем что велит начальство, — он перевёл глаза на меня. — А это Вельд. Контора на Старых Весах. Тот, кого вы когда-то привели сюда за драку, а потом пошли к нему в работники. Мне докладывали.
— Мы гуляем, — ответил я.
— В лишние дни все гуляют.
Он постоял ещё. Мне показалось, что он хочет что-то сказать и перебирает слова, как перебирала их у окна принцесса. Потом он посмотрел на Бора, прямо, и я увидел в этом взгляде то, чего никак не ждал от человека, велевшего когда-то смотреть в другую сторону.
Он боялся. Не Бора.
— Пироги раздали?
— Раздали.
— Тогда ступайте, Грейн. И вот что, — Бранд взялся за перила крепче. — Вы пришли проведать. Проведали. Второй раз не приходите. Мне в эту неделю не нужны в караульне люди, которые видят больше, чем им показывают.
— Так точно, — ответил Бор.
Мы вылезли в окно. Капитан стоял на лестнице, пока я не перенёс вторую ногу через подоконник, и только тогда повернулся и пошёл наверх. Половицы скрипели: одна, другая. Потом хлопнула дверь, и в ней дважды повернулся ключ.
* * *
На Канатной Бор шёл молча шагов двести. Корзина у него в руке была пустая и качалась.
— «Пьяный из благородных», — наконец произнёс он. — Он его узнал.
— Ты уверен?
— Бранд двадцать лет стоит на площади тридцатого числа, только не спиной, как я, а лицом: он капитан, он глядит, кого охраняет. Он узнал его под фонарём, с разбитым лицом, на мосту, в одиннадцатом колоколе воровской ночи. И увёл под руку, — Бор остановился. — Рик, я знаю этого человека. Он не злодей. Он из тех, кто всю жизнь делает, что велено, и всю жизнь выбирает, кем велено. Складу с зелёными воротами он велел мне не видеть, потому что ему так сказали из Соляного совета. А тут ему никто не говорил. Тут он сам, один, ночью, без приказа, держит под руку короля, которому положено сидеть в башне под брусом.
— И что он сделал?
— Вот этого я и не пойму. Свёл бы во дворец, во дворце бы знали, старик Келль не лез бы в окно. Сдал бы Соли, так Венц не пошёл бы третьего дня спрашивать порог, он бы уже знал, — он потёр бровь. — Третьи сутки наверху. Домой не ходит. Злой. И глаза, ты видел.
— Видел.
— Он не знает, что делать. Он сидит на этом, как на горячей плите, и ждёт, пока кто-нибудь скажет ему, кем нынче велено.
— А где тот, кого он увёл?
— Колокол, — ответил Бор. — Его не было колокол. Два часа. За два часа ночью от моста можно дойти до дворца и обратно. Можно до Соляного подворья. Можно до реки, — он поглядел на меня. — Можно никуда не ходить, обойти квартал и вернуться с чёрного хода.
— Ты думаешь, наверху?
— Я думаю, что гадать без толку. В Ортене четыре околотка, и в воровскую ночь работали все четыре моста. Бранд мог сдать его соседу, чтоб не у себя: в чужой холодной чужой и ответ. Я бы на его месте так и сделал, если б хотел спрятать и не замараться, — Бор перехватил корзину. — Пойдём по всем. Марта к полудню допечёт.
— Она знала, что шесть не хватит?
— Она тесто на двадцать ставила. Я спросил, зачем. Она ответила: собака большая.
* * *
Мы обошли три околотка за пять часов, и я узнал о лишних днях Ортена больше, чем за тридцать лет, что в нём прожил.
В Рыночном, за Соляной, дверь караульни была подпёрта бочонком, и бочонок был почат. Там нас приняли шумно: Бора знали все, кто старше сорока, а кто моложе, слышал. Девять задержанных, показал мне на пальцах старый десятник с вислыми усами: полная ладонь и четыре. Улов богатый, рынок есть рынок. Холодная у них была не подвал, а каменный амбар во дворе, с решётчатым окном, и девятеро сидели за решёткой, как куры на насесте, и ругались между собой из-за того, кто у кого в воровскую ночь перебил лавку.
Бор раздавал пироги через решётку и называл каждого по имени. Я глядел на лица. Карманник с перебитыми пальцами. Две женщины, торговки краденым, одна вязала. Старик, взятый за то, что бежал от собственной жены. Трое рыночных мальчишек. Грузчик. И человек в хорошем сукне, от вида которого у меня ёкнуло: длинный, сидел в углу, отвернувшись.
— Этот чей?
— А это, сержант, нотариус, — с удовольствием объяснил десятник. — Мэтр Ланге, с Монетной. Бежал по Рыночному мосту в одиннадцатом колоколе без штанов. Говорит, от пожара. Пожара не нашли, нашли мужа. Мы его записать не можем, выпустить не можем, сидит.
Нотариус повернул к решётке лицо, полное такого достоинства, какое бывает только у людей, застигнутых без штанов. Нос у него был картошкой. На арках чеканят другой.
В Верхнем, под дворцовым холмом, караульня была каменная, чистая, с изразцовой печью, и разговаривали там вполголоса. Пятеро. Тамошний сержант, молодой, из новых, Бора не знал и пирогов сперва не хотел брать. Потом взял, потому что обычай не воспрещал, а спросить, зачем мы пришли, значило завести дело.
Я начинал понимать, как устроена эта неделя. Шесть дней в году в Ортене можно войти в любое окно с любой корзиной, и никто не спросит, кто ты. Не из доверия. Из страха перед вопросом. Вопрос тянет за собой ответ, ответ тянет запись, а запись в эти дни нельзя ни сделать, ни отменить. Город шесть дней живёт так, будто каждое слово может прилипнуть.
Тысячу лет назад кто-то это придумал. Мне хотелось знать, от чего он так берёгся.
В Верхнем сидели пятеро слуг из богатых домов, взятых на мосту с хозяйским серебром. Все пятеро божились, что несли его чистить. Ни одного длинного.
Из окна Верхней караульни видна Арочная площадь, вся, до решётки. Я подошёл будто бы погреть руки у печи и поглядел. Площадь лежала пустая и белая. У пяты Третьей арки чернела башня, низкая, круглая, как забытый на снегу котелок, и перед её дверью стояли двое с алебардами, лицом ко мне. Между ними, поперёк двери, наискось, темнел брус. Отсюда он казался не толще спички.
Шесть дней назад я не взглянул бы на него дважды. Теперь я знал, что за брусом засов, за засовом круглая комната с холодной печкой, а за лежанкой в стене дыра, из которой тянет вниз.
— Смирно стоят, — заметил Бор, тоже будто бы про печь.
— А чего им, — отозвался молодой сержант. Он размяк от пирога и стал разговорчивей. — Стой да стой. Это нам беспокойство. Вчера под вечер приходили с Соляного подворья, двое, с бляхами кордона. Не по делу, говорят, так, для счёта. Сколько у вас людей, сколько алебард, кто из десятников какому капитану присягал. Я говорю: в лишние дни счёта не ведут. Они говорят: мы и не ведём, мы запоминаем.
— И ты сказал?
— А чего не сказать, сержант? Это не тайна. Двадцать два человека, шестнадцать алебард, — он пожал плечами. — Они и в Рыночном были, и у вас, в Нижнем. Всех обошли.
Бор ничего не ответил. Он смотрел в окно, на брус, и жевал ус.
В Заречный мы шли через реку, по Нижнему мосту. Бор замедлил шаг на середине и показал мне глазами: тут. Мост как мост, каменный, в четыре пролёта, перила в инее. На снегу у перил было натоптано, и в одном месте, у третьего фонаря, натоптано гуще, и там же, на камне парапета, темнело небольшое бурое пятно.
— Клаусово ухо, — Бор поморщился. — Или его нос.
Король Хальвена дрался на этом месте с ортенской стражей в одиннадцатом колоколе воровской ночи, ударил стражника в ухо и получил сдачи. Я попробовал это себе представить и не смог. Тот, кого я видел тридцатого на площади, шёл к башне так, будто под ногами у него не снег, а собственная подпись.
Внизу, под мостом, чернела вода. Сойма в этом месте не замерзает до Второго месяца: течение. От Дровяной пристани тянуло сырым деревом, и у причала стояли две барки, вмёрзшие в припай бортами. На одной горел огонь в жаровне.
— Река открыта, — Бор проследил мой взгляд. — Ворота для груза закрыты, а река нет. Про реку в обычае ничего не сказано: когда его заводили, тут, надо думать, реки не было. Или была другая, — он сплюнул через перила. — Запомни. Если мне надо вывезти из города человека в лишние дни, чтобы ни один караул не спросил, я везу водой.
В Заречном околотке было трое, и все трое из Заречной артели. Они сидели в срубе с земляным полом и, увидев в оконце чужое лицо с пирогом, сперва обругали Бора, потом пирог взяли.
— Вы, дядя, передайте там, на вашем берегу, — окликнул один, щербатый, с завязанной головой. — Тесская, которую мы на зиму взяли. Сойка. Кто её увидит, пусть скажет: Заречные считаются. Она под нашим именем на чужом дворе сидела, наш двор за неё Моху пять арок должен, а доли не снесла. Ни петли.
— Я не в артели, — ответил Бор. — Мне передавать некому.
— А вы просто скажите. Громко. Она услышит. Она всё слышит.
Мы вернулись через мост к шестому колоколу, когда солнце, которого с утра не было видно, обозначилось над крышами бледным пятном и стало садиться. Бор считал на ходу, загибая пальцы в рукавице.
— Нижний шесть. Рыночный девять. Верхний пять. Заречный трое. Двадцать три.
— И ни одного.
— И ни одного. Двадцать три задержанных в четырёх холодных, я видел каждого в лицо, и у каждого спросил имя, и ни один мне не соврал, потому что врать в оконце незачем, — он опустил руку. — Значит, он его соседям не сдавал.
— Значит, дворец, Соляное подворье, река. Или никуда не ходил.
— Дворец нет: тогда бы принцесса знала. Соль нет, — Бор шёл, глядя под ноги. — Я всё думаю про его глаза. Ты видел человека, который продал? У того глаза спокойные. Он своё получил и спит. А этот третьи сутки не спит.
— Тогда наверху. За дверью, которую он запер на два оборота.
— Или в реке, — возразил Бор очень ровно. — Тогда он тоже бы не спал.
Я не ответил. Мы оба подумали об этом ещё на мосту, над бурым пятном, и оба промолчали.
* * *
На Старых Весах камешек лежал на подоконнике, как лежал. Бумажки под ним не было.
Я поглядел на снег под окном. Нетронут. Поглядел вверх, на карниз, на водосточную трубу у угла дома. С трубы свисала сосулька, целая. Как она это делает, я не понимал.
— Взяла, — Никс встретил нас у окна. Он просидел дома весь день, по уговору, на третьей ступеньке, откуда видно и дверь, и окно. — Я не видал когда. Я моргнул.
— Ответила?
— Не. Взяла и думает, — он не выглядел огорчённым. — Она быстро не отвечает. Она в Одиннадцатом трое суток вокруг дома ходила, прежде чем влезть. Я потом по следам на крыше счёл.
Мы рассказали. Про Нижний, про шестерых, про седьмого, который не в счёт. Про капитана на лестнице. Реддик слушал стоя.
— Расходы. Двадцать четыре пирога.
— Двадцать три и один дежурному. Это Мартины, — ответил Бор. — Марта денег не возьмёт.
— Госпожа Грейн не состоит при конторе. Её мука, её капуста, её яйца и её труд израсходованы на исполнение поручения номер двести двадцать два. Это расход заказчика. Не внести его значит занизить счёт, а заниженный счёт есть такой же обман, как завышенный, — он щёлкнул костяшкой. — Почём пирог с капустой на Старых Весах?
— Петля, — возразил Никс. — У Марты две, но у неё больше.
— Сорок восемь петель. Четыре створки. Статья «прокорм задержанных». Господин Грейн, вы передадите их супруге первого числа под расписку.
— Она мне этой распиской…
— Под расписку, — повторил Реддик.
Бор посмотрел на него и вдруг усмехнулся, в первый раз за день.
— Мерщик. Ты знаешь, что она про тебя говорит? Что ты единственный человек, который ел у неё три вечера и ни разу не сказал «вкусно». Ты говоришь: «Благодарю, порция достаточная».
— Порция была достаточная.
— Вот и скажи ей про расписку сам.
Адель спустилась, когда стемнело. Она провела день наверху, над бумагами Гая, и вид у неё был такой, какой бывает после шести часов чужого почерка: глаза узкие, пальцы в пыли.
— Сорок один раз, — Адель начала без предисловий. — «Под Третьей». Я выписала все. Наблюдения, не договор, писать можно. Тридцать девять раз это просто слова в строке, как название места: «был под Третьей», «мерил под Третьей», «под Третьей без перемен». А два раза рядом рисунок. Маленький, на полях. Вот.
Она показала в тетради, перерисованное: прямая палочка и на ней три короткие поперечные черты.
— Три насечки.
— Три насечки. На бирках у него шесть было про Вязель и девять про Гельт. На той, что ты поставил на Мызе, насечек шесть, я считала в подвале. Они их нумеровали, Рик. Те, кто закрывал. Не подряд по карте, а как-то иначе, я ещё не поняла как. И та, что под Третьей, третья.
— Щеколда.
— Я думаю, что в ларце щеколда. Бронзовая, с ладонь, с тремя насечками, — она сняла очки и потёрла глаза. — «То, на чём стоит присяга». Король кладёт руку на ларец. Тысячу лет подряд, каждые шесть лет, человек, который держит это королевство, кладёт руку на ящик, в котором лежит запор от двери. И клянётся палатам. А палаты, заметь, называются Сводов, Мер и Соли. Не Войны и не Казны.
— Он клянётся держать закрытым.
— Или что отдаст, когда спросят. Одно из двух, и я не знаю какое, — она надела очки. — Щеколда вынута из гнезда. Дверь под аркой стоит тысячу лет без запора. Притворённая. И, Рик, она не рвётся наружу, как на Мызе, и не ползёт, как в Гельте. Она стоит. Игла это показывает. Что-то держит её вместо бронзы.
— Что?
— Вот об этом у него нет ни слова. Сорок один раз «под Третьей», и ни разу, что её держит, — она помолчала. — И ещё мешочки. Два, холщовые, на крюках у рамы. Мы их не трогали восемь дней. Я сегодня тоже не тронула. Но я подносила иглу. В левом молчит. В правом дрожит, мелко, как над рассолом.
— Откроем?
— Не сейчас. Сейчас ты серый и у тебя на плаще одиннадцать узлов, которые я вязала не для того, чтобы ты в нём лез к незнакомой бронзе. Завтра. При свете. И при Боре.
Я хотел возразить и не стал. Она была права, и, кроме того, мне нравилось, как она произнесла «я вязала».
В окно постучали.
Не костяшкой, как Бор. Чем-то твёрдым, вежливо, трижды.
Никс оказался у окна раньше меня. За стеклом, в свете нашей лампы, стоял человек в чёрном кафтане тесского покроя, узком в талии, с белым воротником. Немолодой, гладкий, без шапки, несмотря на мороз. В руке он держал трость с костяным набалдашником, ею и стучал.
Я отворил раму.
— Господин Вельд? — выговор был тесский, с мягким «л». — Прошу простить поздний час. Я не переступаю вашего порога и ничего не передаю из рук в руки.
Он положил на подоконник карточку. Плотную, белую, с тиснёным знаком. И отнял руку.
Камешек Никса лежал в ладони от неё.
— Мой господин просит передать на словах, поскольку приглашение есть дело, а дел в эти дни не ведут. На словах так: «Маттео Корво пьёт кофе в седьмом колоколе и был бы рад пить его не один. Не по делу. Он полагает, что у господина Вельда осталась одна небольшая вещь, принадлежавшая служащему его дома, и что господину Вельду, вероятно, любопытно, почему его видели вчера на Золяном спуске».
Он поклонился, ровно настолько, насколько кланяются контрагенту, и пошёл прочь, ставя трость в снег.
Я взял карточку. На ней не было ни слова. Только знак: корабль под одним парусом и три буквы, «К. и С.».
Я знал этот знак. Он был вырезан на чёрном камне в серебряной оправе, который лежал у меня в столе, в левом ящике, под расходной книгой. Печать приказчика Яспера Дока, банк «Корво и сыновья», Тесс. Плюх принёс её в Гельте, в конце Одиннадцатого, на шнурке, и с тех пор она ждала.
— На Золяном спуске, — Бор заглянул мне через плечо. — Вчера. Нас четверо шло, и старик.
— Он не сказал «вас». Он сказал «его».
— Велика разница.
— Не знаю, — я повертел карточку. — Но банк, которому первого числа причитается с короны, приставил человека глядеть на задний ход дворца. И этот человек видел, как туда вошла контора со Старых Весов.
— Вторая душа, — подсказала Адель.
— Он видел, что мы вошли. Он не знает зачем. Печники.
— Рик. Ты сам в это веришь?
Я не верил. Но седьмой колокол был через час, кофе я не пил с Ладеня, а человек, который знает, сколько должен король, сам звал меня в гости.
— Реддик, — я обернулся к столу. — Вы умеете считать проценты по займу, которого не видели?
Отставной мерщик третьего округа встал и одёрнул сюртук без канта.
— Назовите мне срок, залог и имя кредитора, — Реддик потянулся за пером. — И я назову вам сумму с точностью до тысячи. Тесские банки пишут все договоры по одному образцу. Я четырнадцать лет взыскивал по их распискам.
Глава 5
Печать я с собой не взял.
Это не правило со стены, это привычка, которой меня выучил первый год в конторе: то, чего от тебя хотят, не носят на первую встречу. Чёрный камень в серебре остался в левом ящике, а на ящике, свесив лапу, остался Плюх, которому никто не поручал стеречь и который стерёг всё, на чём сидел.
— Тесский образец, — говорил Реддик, пока я завязывал плащ. Он ходил за мной по приёмной, как ходит портной за клиентом. — Двенадцать статей, всегда двенадцать, они суеверны. Вам нужны четыре. Статья вторая: сумма и рост. Седьмая: залог. Девятая: о неявке должника. Одиннадцатая: оговорки. Всё существенное они прячут в одиннадцатую, потому что до неё никто не дочитывает.
— Мне не покажут договор.
— Вам его перескажут. Тесский банкир не может не похвалиться договором, как ваш вор не может не похвалиться замком. Слушайте не числа, числа я восстановлю. Слушайте слова после «буде» и после «покуда».
— «Буде» и «покуда».
— Всякое условие в тесском договоре начинается с одного из двух. «Буде» открывает дверь кредитору. «Покуда» закрывает её должнику, — он остановился. — Я бы пошёл сам. Но отстранённый мерщик в конторе иностранного банка в неприсутственный день…
— Вы при книгах.
— Я при книгах, — согласился он с облегчением и с тоской разом.
Пошла Адель. Я не звал: она надела шубку, пока Реддик говорил про одиннадцатую статью, и заявила, что если существенное надо запоминать дословно, то запоминать будет тот, кто умеет. Возразить было нечего.
Бор проводил нас до угла.
— Он тебя купит. Попробует. Они сперва всегда покупают.
— Я дорогой.
— Ты за сто арок в Складку ходил, — он поправил мне ворот, как поправляет Тилю. — Не пей там ничего, кроме того, что он сам пьёт.
* * *
Ортенская контора банка «Корво и сыновья» стоит на Монетной, в ряду с тремя нашими меняльными домами, и отличить её нетрудно: наши строят из серого камня, с окнами-бойницами, чтобы видно было, что деньги тут стерегут, а тессцы поставили дом из розового кирпича, узкий, в четыре этажа, со стеклянной дверью на балкон во втором. Они хотели показать, что им стеречь нечего и что деньги к ним идут сами.