Мы оставляем друг друга без ответа. Час спустя я вижу Алекса на террасе: он стоит, засунув руки в карманы брюк, и долго смотрит на море.
Moby – Wait for me
В тот же вечер у нас случается совсем небольшая вечеринка в кругу близких друзей. Алекс осторожно стучит в детскую, чтобы пригласить меня лично, и я соглашаюсь.
Мы сидим, укутавшись в пледы, на пляже у подножия нашего дома, греемся у костра, пьём пиво, жарим мясо на барбекю и непринуждённо болтаем. Вернее, шутим, но не мы, а они, потому что я только помалкиваю, изучая Алекса и его ближайший круг доверия: Кристен, Анну, Марка с Джейкобом и Габриель – тот же состав, который отдыхал на белом диване на недавней вечеринке. Вот так, в уютном уединении и оранжевом пламени костра я нахожу всю банду по-настоящему весёлой, остроумной, интересной: сразу видно, эти люди давно держатся вместе и чувствуют себя в обществе друг друга так комфортно и расслабленно, как бывает только в семье.
Я уже успела понять, что Алекс разный. Он жёсткий и властный, категоричный со всеми, кроме своих друзей, Эстелы, детей и меня. Я никогда раньше не видела его таким и даже более того, подобное поведение никак не укладывается в тот его образ, который уже успел нарисоваться в моей голове за годы, что я знала его в юности.
Теперь же броская внешность резко контрастирует с его манерой общаться с людьми по-деловому строго, сухо, часто безапелляционно, если речь идёт о подчинённых, коллегах, бизнес партнёрах.
Однако есть у него ещё один облик – тот, который он надевает с женщинами. В то время я ещё очень мало о нём знаю, и меня жестоко ранит его манера позволять прикасаться к себе другим женщинам, ведь теперь он женат на мне и это, по моему разумению, должно накладывать определённые ограничения на его поведение и привычки. Не важно, как у них принято, не важно, как заведено в той среде, где выросла и жила я, важно то, что я чувствую теперь, когда его целуют и обнимают другие женщины, отнимают у меня его внимание. Если он мой муж, значит и мужчина он тоже только мой, разве не так?
И вот я наблюдаю за тем, какой Алекс с друзьями: расслабленный, мягкий, остроумный, местами весёлый, легко парирует шутки, адресованные ему, шутит сам, но его юмор особенный – он не ранит никого, не кусает, не причиняет боли. Я обнаруживаю новые грани его личности, глубину доброты и искренней доброжелательности к людям, вижу цельность и монументальность его характера, и эти открытия разогревают мой интерес, я хочу большего, хочу увидеть, узнать его целиком.
В шутливо-саркастической перебранке на тему изящных способов само преображения возникает вопрос, адресованный мне лично, и возможности спрятаться в молчаливом созерцании на этот раз у меня нет:
– Валерия, а вот ты знаешь, что означает татуировка у Алекса под грудью? – забрасывает удило Кристен, и все присутствующие, кроме самого Алекса, поддерживают её интерес шумным одобрением. – Это тайна из тайн, которую он никому не раскрывает! А тебе рассказал?
Мой муж не промолвил ни слова о куда как более серьёзных вещах, нежели его татуировка. Не посчитал нужным.
– Нет, мне он тоже ничего не говорил, – отвечаю. – Но я и не спрашивала, и без того не сложно догадаться, что там.
Все шесть пар глаз разом устремляются на меня. Алекс смотрит с выражением, которое я не могу понять. Такое бывает редко, чаще я вижу в его взглядах и настроение, и чувства, а иногда, мне кажется, даже могу прочесть его мысли.
– И что же там? Не томи! – Кристен начинает ёрзать от нетерпения, а меня покусывает мысль, откуда она знает, что именно у Алекса на груди? Отдыхали вместе на пляже? Плавали в бассейне?
Притихнув, все ждут мой ответ, но я не могу выдавать чужие тайны:
– Если Алекс никому об этом не рассказывает, значит, там зашифровано нечто важное для него. И вполне понятно, что он ни с кем не хочет этим делиться. Зачем же мне лезть со своими догадками?
Кристен тут же в игривой манере обращается к Алексу, повиснув у него на шее:
– Алекс, пусть она расскажет! Скажи ей, не будь занудой!
Он не отвечает и смотрит на огонь, решая, выдавать своё позволение или нет. Потом резко поднимает глаза и соглашается:
– Это всего лишь догадки, пусть рассказывает.
– Уверен? – спрашиваю я.
– Конечно.
Набрав в грудь побольше воздуха, я выдаю все свои соображения разом:
– Ничего загадочного в этом рисунке нет. Ни для кого не секрет, что дерево – символ корней человека, олицетворение семьи во всех её проявлениях: плодовитости, наследственности, родства, отеческих чувств и сыновних, одним словом это любовь – та, которая бывает только в семье. Случайностям тут не место. В кроне этого дерева зашифрованы инициалы, и не трудно догадаться чьи. Некоторые из них нарисованы бледной синей, почти серой краской – скорее всего, это ушедшие близкие, другие яркие, цветные – это живые люди. Например, там есть ярко зелёная буква М, это явно Мария, – зелёный символизирует близость родства. Есть и другие зелёные буквы поменьше, скорее всего, это дети Марии. Ещё там есть алая V, соединённая и сплетённая с такой же алой А, и я бы рискнула предположить, что это инициалы моего имени и имени самого Алекса, но это исключено, так как когда мы познакомились, они там уже были, ну или я плохо помню. Вот так.
На мгновение наша уютная компания погружается в тишину, слышно только, как лениво шуршат волны у кромки залива, да потрескивают дрова в костре.
Алекс смотрит на меня… заворожено. Да, именно так, в его взгляде восторг, удивление и страх одновременно.
Спустя время Анна его спрашивает:
– Алекс, это правда? Семья настолько важна для тебя?
Он словно с трудом отрывается от меня, переводит свой внезапно застывший взгляд снова на огонь и тихо сознаётся:
– Да.
– Но ты никогда не говорил об этом! – восклицает Кристен тоном, из которого следует упрёк «Если бы ты только сказал, всё было бы иначе!». И я не хочу даже предполагать, что именно было бы иначе.
– А нужно?
– Обычно люди говорят о том, что для них важно! – Кристен убирает, наконец, руки с его шеи, заглядывает в его глаза, и я вижу, вернее, понимаю, что кольцо на пальце моего мужа ничего для неё не значит, и впервые осознаю всю масштабность планеты под названием «Алекс и женщины», где брак, вероятно, воспринимается с таким же весом, как одинокий возглас на переполненном стадионе.
Внезапно понимаю, что у меня нет никакой защиты от них: нет верности и преданности, нет нежности, нет радости от обладания друг другом. И задаюсь вопросом: зачем, вообще, он заключил со мной этот брак, зачем притащил в свою жизнь? Что это, благодарность за то, что я одна была рядом, когда ему было плохо? Или месть за разбитое годы назад сердце?
Moby – Porcelain
Недели через две моих детей сражает американский грипп. Они, американцы, ласково величают его «flu», и этот флю играет в жестокие игры с новобранцами, нешуточно приближая их к грани, где близость трагедии неожиданно обжигает страхом и отчаянием.
Я очень боюсь за сына, больного астмой, и ложусь спать в его комнате, но основной удар приходится на дочь: лихорадочный лающий кашель, называемый ларингитом или крупом в бывшем СССР, накрывает нас своей пугающей упорностью ближе к трём часам ночи.
Однако я поражена не тяжестью американской болезни, относимой к группе ОРЗ, а тем, как реагирует на неё Алекс: глубокой ночью, когда все спят, он будит меня, держа на руках Соню, задыхающуюся от кашля и отёкшей гортани, и спрашивает без паники, но с беспокойством, что делать ему. Получив инструкции, послушно их выполняет: быстро укутывает её и выносит на террасу, чтобы ей было легче дышать.
Я же бегу разогревать молоко, что также должно нам помочь, и когда выхожу к ним на террасу, застаю пробирающую мою душу картину: Алекс качает Соню на руках, склонившись над ней и целуя в волосы с такой всепоглощающей нежностью, что у меня начинает щипать в носу. И он тихонько что-то поёт ей таким ласковым голосом, какой может быть только у человека близкого, родного, который никогда не бросит в беде, не спасует, не предаст, всегда поможет. Его широкие плечи и сильные руки – словно колыбель для моей маленькой дочери, трансформация сексуальности в надёжное, крепкое и такое нежное убежище для моего ребёнка. И я вдруг понимаю, что все мы – я и двое моих детей – в полной безопасности.
Мы в крепости, которую теперь хочется назвать домом.
Вскоре Соне становится легче, причём я впервые вижу, чтобы это происходило настолько быстро: обычно ночной приступ ларингита длится не менее двух часов, а на этот раз на всё ушло не более тридцати минут. Я хочу забрать спящую дочь, чтобы дать Алексу возможность отдохнуть, ведь всего через два часа будильник из смартфона призовёт его на пробежку, начнётся долгий день: неизменно тяжёлый, как всегда перегруженный событиями, проблемами, неординарными ситуациями, требующими его внимания, и людьми сложными, требовательными, неумелыми, ошибающимися. Я знаю, насколько важен для него отдых, ведь сам он совсем недавно перенёс страшное, едва не убившее его, но Алекс жестом показывает, что не нужно беспокоиться, он пробудет с Соней столько, сколько ей потребуется. Я долго сижу на своём любимом белом диване напротив и наблюдаю за тем, как он держит её, поправляет одеяло, иногда целует в лоб, и незаметно засыпаю. Проснувшись, обнаруживаю себя укрытой огромным тёплым пледом, а Соню, мирно посапывающую рядом, целой, невредимой и, кажется, уже практически здоровой.
Глава 6. Обманутые ожидания
TychoAwalk
Ещё через неделю, а точнее в субботу утром, я спускаюсь на кухню с одной лишь только мыслью – сварить себе кофе. Алекс, расположившись у стеклянной стены, с невиданной скоростью печатает сообщения в мессенджере на своём ноутбуке.
– Привет, – здороваюсь.
– Привет, – мягко отвечает.
Я молча занимаюсь своим утренним напитком и чувствую, как когда-то очень много лет назад в Кишинёве, спиной его взгляд. Поворачиваюсь, и он тут же спрашивает:
– Сегодня обещали тёплый солнечный день, полный штиль – прекрасная погода для морских прогулок. Не хочешь на яхте прокатиться?
– С детьми или без?
– На этот раз лучше без. С детьми мы спланируем отдельно такой же уикэнд.
– Почему бы и нет, – а у самой аж сердце подпрыгнуло: ну наконец, думаю, решился! Хочет остаться наедине, потому что ему так проще сделать первый шаг. Мы ведь такое уже проходили, не так ли?
– Отлично! – слышу по голосу, улыбается.
Определённо грядут перемены. Может аннулировать билеты? Всё равно большую часть денег сдерут в качестве неустойки, так что нет никакой разницы – пусть пока будут.
– Тогда через час будь готова, пожалуйста, – его тон непривычно дружелюбен, и я, кажется, даже отрываю ноги от земли, воспарив в блаженном ожидании. Только виду не подаю.
Через час я в джинсах, майке и толстовке – потому что ещё не так уж и тепло в апреле – спускаюсь на кухню и вижу Алекса. На нём сине-серебристый клубный пиджак, джинсы и майка с молодёжным принтом. Он похож на денди, и не скажешь, что несколько месяцев назад на ладан дышал.
Спрашиваю:
– Чего ты так вырядился для морской прогулки?
– Ну…, – кажется, он растерян, – обычно на такие мероприятия именно так и одеваются, – и смотрит на мои старые джинсы и батник с недоумением.
Я, не осознав до конца ситуации, но смело предположив, что Алекс намеревается извиниться за своё поведение и торжественно попросить моей руки, пусть поздно, но лучше так, направляюсь к двери, ведущей в сторону гаражей, а он с недоумением спрашивает:
– Ты куда?
– Как куда? В машину!
– А, – догадывается, – нет! Тут близко, пешком дойдём. По берегу.
И только в этот момент до меня доходит, что огромная яхта в марине неподалёку принадлежит ему.
Выйдя из дома вслед за Алексом, обнаруживаю, что от нашего особняка до самой марины проложена красивая каменная дорожка с подсветкой. У самой марины даже есть стоянка для авто, уже почти полностью заставленная дорогущими атрибутами элитной жизни, включая лимузины. И только волны громкой электронной музыки, доносящиеся с громадины на приколе, открывают мне глаза на то, что на яхте вечеринка.
Очередная чёртова вечеринка!
Моё настроение не падает, нет. Оно обрушивается, и я снова вспоминаю о билетах.
Aero Chord – Surface
Морская прогулка оборачивается пафосным мероприятием всё с теми же очевидными целями, что и все предыдущие – бизнес переговоры в неформальной обстановке. Яхта большая, не семейная, а скорее только для мероприятий и предназначенная, действительно принадлежит Алексу, судя по отчёту, которым его удостоил капитан. Больше того, в марине прячется ещё одна – значительно меньше и уютнее. По всей видимости, именно её Алекс и использует для частных прогулок с друзьями или семьёй.
Я чувствую себя паршиво: во-первых, из-за разочарования, ведь настрой был на тет-а-тет, а во-вторых, я оказываюсь на этом мероприятии вынужденной Золушкой (чего терпеть не могу) по причине моего более чем скромного облачения на фоне дорогих нарядов и бриллиантов. Дамы все до единой разодеты, ухожены, уложены, надушены. Я же не то Золушка, не то дурочка, не то прислуга.
Хуже всего последнее, поскольку одна из богемных фей вручает мне свой пустой бокал с требованием принести ей ещё. Я не оскорбляюсь, предлагаю ей обратиться по адресу и советую впредь быть внимательнее, на что получаю полный деланного недоумения и подлинного презрения взгляд.
И я думаю: сама эта яхта, все эти роскошества принадлежат моему супругу, а значит, и мне тоже – так, по крайней мере, у нас в Восточной Европе понимается брак. Тогда почему я стою здесь униженная в копеечных джинсах и толстовке? Почему я одна, на меня никто не обращает внимания, ну разве что бокальчик пустой попросят забрать, приняв за официанта? И почему у меня такое чувство, что обознались нарочно, ведь я в своей толстовке отнюдь не смахиваю на него?
Дорогой алкоголь льётся рекой, закуски доставлены из не менее пафосных ресторанов, гарсоны снуют туда-сюда, услужливо извлекая из рук гостей пустые бокалы и вручая новые, за музыкальным фоном следит профессиональный диджей, а за всем мероприятием – организатор вечеринок Британи.
Британи тоже заигрывает с моим мужем и тоже шикарно выглядит: на ней явно бриллиантовое колье поверх изумрудного платья с длинными рукавами, ярко рыжая грива, алая помада и длиннющие чёрные ресницы. Британи, словно фарфоровая кукла – безупречна. Безупречна и смела, потому что, приветствуя Алекса, традиционным поцелуем не ограничивается: резко метнув руку в область его паха, от чего тот аж дёрнулся, так же резко и со смехом её забирает, прежде чем он успевает что-либо сообразить. В ту же секунду его взгляд находит меня, и я понимаю, он с ней спал. Или спит.
Алкоголь – это то, что часто исправляет ситуацию и приводит мысли в некий порядок, пусть не всегда верный, но хотя бы временный. Я решаю начать с мартини, и через пол часа ситуация уже не воспринимается так уж трагично. Мы отплываем от берега, Алекс в глубине яхты сосредоточенно обсуждает важные вопросы с такими же, как сам, напыщенными бизнес-акулами.
Внезапно я получаю нежный «чмок» в щёку, успеваю немного испугаться, но сразу выдыхаю облегчение: это Марк.
– Привет! Чего такая унылая? – спрашивает, улыбаясь до ушей и обняв меня за плечи.
– Привет! Слушай, Марк, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! Хоть одно человеческое лицо!
– Неправда, и муж твой здесь! Так чего унылая такая?
– Жизнь унылая.
– Да ладно тебе! Всё ж хорошо и будет только лучше! Самое страшное позади – это самое главное.
Марк явно уже успел набраться, а ведь мы и часа не плаваем, и впереди ещё пол субботы.
– Что он там делает? – спрашиваю у него, показывая кивком на своего супруга.
– Да как обычно, всё та же нудятина – разводит акул на выгодные для него условия, машет перед их носом окровавленной человечиной, потом подсовывает контракты, в которых чёрным по белому сказано: «акул рыбами не считать, а потому истреблять безжалостно и усердно»! Короче, готовит сделку по слиянию. Но на самом деле… между нами, – заговорщицки шепчет на ухо, – это самое что ни на есть поглощение! Очередное.
– Боже мой, не так давно одной ногой в могиле был, а теперь кого-то поглощает!
– Он сам акула та ещё. Белая. Самый опасный вид!
– Я думала, людям в болезни открываются великие смыслы, но это, похоже, не тот случай.
– Вообще не тот, даже не сомневайся. Помнишь, что я тебе говорил? –внезапно Марк становится серьёзным и трезвым на вид. – Он очень, очень богат. Такие деньги великими смыслами не делаются, да ещё за такой короткий срок. Он, как локомотив, прёт и сносит всё на ходу. Не стану скрывать – я при нём, просто качусь на волне его инерции и зеваю иногда. Но! Он всегда может на меня рассчитывать, как на самого себя, и я всегда прикрою ему задницу: он это знает, я это знаю, нас обоих это устраивает.
– Алекс теперь совсем не тот парень, которого я когда-то знала, – заключаю с грустью.
– Определённо не тот. Но зато теперь он круче!
– … и злее, и надменнее, и пафоснее, и грубее, и жёстче и …
– Да перестань уже! У тебя прям всё в чёрном цвете!
– Именно так, Марк. Я уже билеты купила домой. Больше не могу это выносить…
– Я знаю про билеты, – оглушает.
– Откуда?
The Chainsmokers – Don't Let Me Down (Illenium Remix)
Невзирая на свой немного уже подплавленный мозг я ещё соображаю: билеты я купила тихо и со своей молдавской карты. Никто не может знать о них, а тем более Марк.
– Лера! Ты не слышишь меня! Он богат! Он немыслимо богат со всеми вытекающими! И это давно уже не тот человек, к которому ты приезжала в Париж, пойми, наконец! Того Алекса больше нет и никогда не будет! Это больше не смазливый парень с высокими принципами и мечтами спасти весь мир, теперь он – магнат Алекс Соболев, глава крупнейшей корпорации. Ты потрудись, пару газет и журналов купи, посмотри, чьё имя чаще всего упоминается, чьих фоток больше! И, конечно, у него есть службы безопасности, их не может не быть.
У меня шок, а Марк продолжает:
– Ты сейчас новое лицо в его окружении, и независимо от того, хочешь ты этого или нет, согласен ли с этим Алекс, ты находишься под наблюдением и каждое твоё шевеление ему известно просто потому, что каждое утро на его столе лежит доклад от вышеупомянутой службы. А про билеты он сам мне сказал и с прискорбием!
– Не хочет, чтобы я уезжала?
Господи, неужели это я только что проскулила с нескрываемой надеждой?
– О чём ты, Лера! Какие же вы женщины странные, непонятные! А что ты здесь делаешь, вообще? Думаешь, ты очутилась в доме одного из самых завидных парней штата случайно? Или может, ты считаешь, он делает настолько серьёзные вещи, не обдумав? Поверь мне, нет. Алекс изменился, но кое-что осталось прежним, и я устал тебе повторять: он любит тебя, и не просто любит, ты очень много значишь для него! А после того, что было осенью, я думаю, ты для него ВСЁ!
– Тогда скажи, пожалуйста, что там сейчас происходит? – и я кивком головы указываю ему на до боли обыденную картину: холёная брюнетка неземной красоты, та самая, которая поручила мне свой пустой бокал, эротично водит носком своей лаковой туфли по икре ноги моего благоверного, томно шепчет ему на ушко нечто елейное, судя по блаженному выражению его лица.
Марк усмехается:
– Всё от тебя зависит. Если ты захочешь, он будет у твоих ног преданно ждать косточки, а все эти сучки станут тебе завидовать и при этом скрежетать зубами так сильно, что сотрут их к чертям! – хохочет.
Он явно хорошо набрался. Но от нарисованной Марком картины у меня даже настроение поднялось, особенно от термина «сучки».
Марк суёт в мою руку бокал с шампанским, и я краем глаза ловлю недобрый взгляд Алекса в нашу сторону, привлечённый моим неожиданно бурным хохотом. Да-да, пусть не думает, что будет демонстративно развлекаться у меня на глазах, а я истекать слезами и соплями. Не дождётся!
– Этот мартини – фигня, – заявляет мой спаситель. – Для настроения лучше выпей шампанского, а потом, если захочешь, если пообещаешь провести этот вечер в моей компании, подытожим всё это дело дружеской самбукой, а? Как тебе предложение?
– Идёт, – говорю. – Всё равно у меня другой компании нет, так что выбирать не приходится!
– Ага, – кивает, улыбаясь, – насчёт билетов: аннулируй их.
– И не подумаю.
– Лучше сделай то, что я говорю.
– Я не могу больше терпеть его выходки. Посмотри, во что я одета! Он унижает меня. Пригласил на морскую прогулку, я оделась соответственно, а сам приволок на очередное party, чтобы клеить у меня на глазах шикарных девиц, против которых у меня нет шансов!
– Послушай меня… – Марк разворачивается, заслоняя своей фигурой мне весь обзор, и на лице его больше ни тени игривости. – Во-первых, ни у одной женщины в мире нет шансов против тебя, если дело касается моего друга, запомни это. Очень хорошо запомни. Во-вторых, дай ему время. Он не нарочно это делает, просто видит всё чуть иначе. Поверь мне – я знаю его с семи лет, и много чего повидал за это время – у него нет цели обидеть или унизить. Он не умеет, не знает, как себя вести, ходит кругами, и не решается на большее…
– Но почему? Мы же не первый день знаем друг друга! А осень я вообще прожила с ним!
– Лер, это сложно объяснить. Ты многое не знаешь, а рассказывать тебе не имею права. Скажу только, что за эти пять лет много дерьма было в его жизни, а пару лет назад он на самом дне был, на самом что ни на есть грязном дне. И такого сценария, где ты входишь хозяйкой в его дом, у него уже не было, а это, как тебе известно, всегда было самой радужной его мечтой, и он отвык от этой мысли, отвык от тебя. Ты ведь тоже изменилась и внутренне, и внешне, дорогая моя! Посмотри на себя, ты про диеты слышала что-нибудь?
– Не в бровь, а в глаз, – горько соглашаюсь.
– Именно! Но это всё фигня, конечно, это моё наблюдение, а не его, так что ничего такого не думай. Что действительно важно, так это то, что сейчас он выздоравливает потихоньку не только телом, но и душой. Ему ведь повезло с этой онкологией…
– Потому что я приехала?
– И это конечно тоже, но главное не это, а то, что он… Есть у меня подозрения определённые… но это всего лишь догадки, чёрт с ними. Главное, он борется, и всё сделает как надо, только дай ему время. Не дёргайся! Расслабься! Просто поживи какое-то время, не совершая резких движений, и не дави на него. Он же боится тебя до одури, разве не видишь сама? Ты же женщина! Дай ему почувствовать себя у руля, на коне, я не знаю, как ещё это назвать, но… он круги свои понарезает, созреет и кинется на тебя! И будет у вас ночь животного секса! Это точно! А потом всё будет хорошо!
Марк приторно ржёт, а я с усердием пытаюсь вычленить из этого словесного потока важное.
Twenty One Pilots – Stressed Out (Tomsize Remix)
А девица, тем временем, лобзает моего мужа всё наглее и наглее, всё интимнее и интимнее, и я не понимаю, к чему весь этот бред о душевных ранах, если можно просто убрать с себя руки чужой тётки? Ведь это же элементарно, если ты любишь!
Если любишь, конечно.
Марк внезапно вспоминает, что у него запланирована важная беседа и, напомнив про самбуку, пропадает в глубине яхты. А мне приходится опять коротать время в обнимку с бокалом в компании своего одиночества.
Я не знаю, когда случился тот коварный момент, но контакт разума с сердцем был безнадёжно потерян, и да, я люблю. Люблю сильно, постыдно, до ломоты в мозгу, до крутящего зудежа в области межбедерья. Ненавижу себя за это, презираю себя, но ничего поделать не могу.
Смотрю на его буйную голову, на руку с французским маникюром, ласкающую его затылок, пропускающую между пальцев мои! отросшие пряди, томно тянущие за них в недвусмысленном жесте, и хочется выть, как собаке с переломанными ногами. Ведь я помню кое-что из нашей прошлой жизни, знаю, как он реагирует на эти потягивания… и, похоже, знаю об этом не только я.
А что, если он сейчас встанет и поведёт её уединяться, ведь это, похоже, в пределах нормы для него? Я знаю, как это ни прискорбно, но до болезни именно это и было его стилем жизни, и мне уже успела сообщить об этом целая дюжина доброжелателей: он спит со всеми. Со всеми подряд. Имеет всё, что движется. Он такой, и я об этом знала. Знала, но расписалась на бланке с госвензелями. Зачем? Потому что люблю, потому что надеялась, потому что когда-то нетрезвый и немного обкуренный он рисовал мне картины семейного счастья из своего воображения. А разве тогда он что-то говорил о верности супругов, о преданности? Насколько я помню, речь шла лишь о мужском долге в плане достатка и детских книжках. А с другой стороны, его стремление хранить верность, несмотря на прессинг физиологии, тогда в Париже?
Господи, как же тяжело, как же всё сложно! И как было предельно просто и ясно с Артёмом, и недостатки его и достоинства как на ладони, и мой вполне осознанный выбор. И к чёрту феерический секс, если его цена так высока – моё разбитое сердце и поруганная гордость! А о каком феерическом сексе, вообще, речь? То несчастное подобие с безразличным выражением лица, которое случилось лишь раз, да ещё и чёрт знает когда?! С Артёмом и то было круче, если честно.
Twenty one pilots Ride
Через время мы с Марком пьём самбуку не вдвоём, а втроём, потому что он приволок своего друга, который к тому же не сводит с меня глаз, так как Марк, совершенно уже не отдающий отчёта своим словам, в один момент заявляет, что я и есть та самая, на которой «перемкнуло» звезду по имени Соболев. Причём поведение самого Алекса свидетельствует об обратном: не то что не любит и не уважает, а вообще ни во что не ставит – я уже сбилась с подсчёта оказанных ему «знаков внимания», но во главе планеты всей сегодня определённо брюнетка.
Мой мозг уже воспалён до предела, я на взводе ещё и потому, что у меня ПМС, как выяснится несколькими часами позже. Чтобы скрыть негодование, злость и обиду за унижение, я усердно закидываюсь коктейлями.
Время, то самое, которое быстротечно, на этой вечеринке тянется с черепашьей скоростью. Я никак не могу дождаться её конца и того момента, когда мы уже, наконец, причалим к нашей марине, чтобы я могла спокойно уединиться дома. Господи, как же хорошо, что хотя бы в доме не бывает всех этих людей!
Да, у моего супруга, оказывается, есть железобетонные правила – целый список. Одно из них: гости вечеринок, кем бы они ни были, никогда и ни под какими предлогами не входят в дом. Об остальном своде законов моего странного мужа позже.
Ближе к десяти вечера Марк уже на грани полного выруба, но всё ещё держится на ногах. Его дружок Саймон, так и не решился ни разу раскрыть рот в моём направлении, но успел достать своими пристальными взглядами. Алекс вальяжно восседает на диване в компании прилично поодаль, и его неустанно атакует брюнетка. Он с ней не заигрывает, даже не улыбается, но и не отталкивает – её руки, кажется, побывали уже везде, где можно и где нельзя, как и губы.
Я пребываю на грани нервного срыва: полчаса назад Алекс удалялся вглубь яхты, где расположены каюты – подозреваю, ему нужно было в туалет, но девица рванула сразу же за ним, и их обоих не было минут пятнадцать. Я стараюсь не думать о том, что могло бы занять их так надолго, но уже ничему не удивлюсь. Разве он принадлежит мне? Когда-то предлагал, но с тех пор так много воды утекло. А то, что штамп в паспорте, так это чистейшая формальность – нам нужны были детские визы, и он даже не делал мне никаких предложений, просто коротко обрисовал ситуацию и наши действия.
Наблюдаю за псевдомужем и его шлюхой и пью. Что я пила сегодня и сколько, смутно помню, и, кажется, меня уже покачивает. Как же это унизительно – напиться на почве ревности! Мудрая мысль приносит мне облегчение: спущусь вниз и лягу спать, больше не буду доставлять ему удовольствие своими муками, а завтра, наверное, поменяю билеты на более раннюю дату и уеду домой, сколько бы мне это ни стоило.
Внезапно вижу, как брюнетка наклоняется прямо перед Алексом и, по всей видимости, запускает свою руку в его интимное место. Из-за борта дивана мне не видно наверняка: может, просто обнимает за талию, а может, это уже моё воображение разгулялось на почве ревности, но этот жест становится последней каплей. Мне так паршиво, что мозг грозит разорвать черепную коробку, а сердце – распороть грудь.
Я поднимаюсь и направляюсь к лестнице, ведущей вниз, к каютам, и краем глаза замечаю, что муж мой неверный поднимается тоже, резко и достаточно грубо сбросив с себя руки брюнетки. Но эта точка в развитии их прелюдии, меня уже не греет, он и без того уже слишком много дал мне увидеть. Я отвожу взгляд и продолжаю идти туда, куда собиралась.
Но уже через пару секунд Алекс хватает меня за руку:
– Куда ты?
– Спать! – рявкаю в ответ.
– Наша каюта в торце, – сообщает, и… я как будто улавливаю в его голосе… грусть?
Благополучно добираюсь до кровати, падаю, не раздеваясь и обдумывая уже полу отключившимся мозгом воспитательные меры по отношению к собственной чувствительности и мягкотелости.
Глава 7. Особенная
ID3 ft. Soundmouse – Hummingbird (Original Mix)
Утром обнаруживаю Алекса мирно спящим рядом, фактически на моей половине кровати, уткнувшись носом мне в затылок. Похоже, он неосознанно жмётся во сне туда, где теплее – думаю. Теряюсь в догадках, было у него что с брюнеткой или нет? Если да, то какого чёрта он в моей… хорошо, нашей постели?
Осторожно отодвигаюсь, встаю, одеваюсь и выхожу из каютного отсека на террасу. Снаружи холодно и пасмурно, вокруг ни единой живой души – похоже, все официанты разъехались и основная масса гостей тоже. Но мы не на причале, хоть берег и виднеется не так далеко.
Возвращаюсь в нашу каюту, она, к слову, самая большая и единственная имеет маленький балкон, так как расположена на носу яхты: прямо из кровати можно наблюдать за её ходом и пейзажами.
Алекс всё ещё спит – видно, выпил немало, когда я ушла, так как обычно он просыпается от малейшего шороха. Я сажусь на кровати со своей стороны и не знаю, что делать, будить его или нет.
Спящий он красивый. Очень. И я не имею понятия о том, что ждёт меня впереди, поэтому осторожно склоняюсь к его волосам, глубоко и не торопясь вдыхаю… Он пахнет так же, как и вечность назад – сладко, пряно, гипнотически приятно. Ваниль, цитрус и мужественность.
Соблазн беспрепятственно любоваться им спящим так велик, что мне почти физически плохо от необходимости разбудить его и встретиться с холодностью и отрешённостью, за которыми этой его красоты даже и не видно. А будить надо, поскольку дома мои дети, за ними, конечно, Эстела присматривает, но всё же они не знают языка, поэтому мало ли что…
Тихонько зову его:
– Алекс…
Но он не слышит. Трогаю легонько его за плечо, и только тогда Алекс открывает глаза, сонный, хмурый, не до конца понимающий, где он, и кто перед ним. Нет, похоже, кто перед ним, он всё-таки узнаёт, потому что расплывается в улыбке, небольшой, но очень похожей на ту, которой я ни разу не видела вот уже шесть лет – сладкой, игривой улыбки совместного пробуждения. Не хватает только горячих объятий и нетерпеливых поцелуев. Мне хочется улыбнуться ему в ответ, но перед глазами стоят в полный рост шикарные брюнетки, рыжие, блондинки и их рукоблудие накануне вечером.
– Который час? – мягко спрашивает.
– Я не знаю, у меня же телефона нет. Часов нет. Ноутбука тоже нет. И я беспокоюсь о детях. Я думала, мы ночью вернёмся!
– С ними всё в порядке. Эстела на связи.
Разворачивается, тянется рукой и извлекает из-под кровати свой телефон – у него это давняя привычка держать гаджеты на полу – доступными в любое время.
– Чёрт, ещё шесть утра только. Что ж ты такая ранняя для воскресенья?!
Набирает номер и протягивает телефон мне:
– Это Эстела, поговори.
Я, само собой, на своём ломаном английском выясняю, что с потомством моим всё в порядке: пообедали, поужинали, сейчас спят. Великолепно. Прямо богемная жизнь. Раньше мне такое и не снилось, чтобы за моими детьми кто-нибудь вот так ухаживал, высвободив меня хоть на время. Но, честное слово, лучше бы я вчера осталась дома: воспоминания о прошедшей «прогулке» имеют отвратительно тошнотворное горькое послевкусие.
Отдаю телефон номинальному мужу и небрежно бросаю:
– Что, брюнетка вчера не позволила остаться у себя?
– Не понял? – вонзает в меня свой карий взгляд.
– Всё ты понял, – хлещу.
И по внезапно нахмуренным бровям я вижу, что действительно понял.
– Я и не стремился нигде оставаться, – отвечает сдержанно, но с явным раздражением.
Алекс не из тех, кто любит точить язык. Он вообще никогда этого не делает. Общение с женщинами у него всегда происходит в тональности мягкости и всепоглощающе медового дружелюбия, если только они не его подчинённые.
Но вчерашние воспоминания уже вогнали меня в настроение «кусаться»:
– Ты зачем меня приволок сюда? Чтобы демонстрировать свою распущенность? И я не только о «вчера» говорю, но и глобально о своём пребывании в этой стране, твоём доме, жизни…
– Если ты хочешь поговорить, то время выбрано не самое удачное. Я после вчерашнего соображаю туго. И я не демонстрирую тебе ничего.
С этими словами выбирается из-под одеяла и направляется к шкафу, показывая мне при этом свои безупречные ягодицы в боксерах. Ага, совсем голым дефилировать пока не решается, а ведь я-то прекрасно знаю, что ему это ничего не стоит, никаких комплексов и стеснения раньше не наблюдалось.
Любуюсь. Любуюсь, пока он натягивает мягкие штаны и кремовую футболку с длинными красными рукавами «реглан», ещё больше подчёркивающими ширину его плеч. Любуюсь мышцами на спине, руках, ногах под смуглой кожей. Этот ли человек не мог подняться с постели всего несколько месяцев назад и ужасал меня своей худобой как из фильмов о нацистских концлагерях?
– Алекс…
– Да? – вопросительно смотрит на меня, развернувшись вполоборота.
– Мне кажется, тебе не стоит злоупотреблять алкоголем ещё хотя бы несколько месяцев. А ещё лучше вообще не пить, не курить, поменьше шататься по развлечениям, побольше отдыхать и набираться сил.
Он отворачивается, но по лёгкому движению мышц щеки я чётко вижу, что улыбается красивый Алекс неожиданно счастливому шкафу. Ну надо же, при таких-то толпах поклонниц дарить свои улыбки неодушевлённому предмету!
– Заботишься обо мне? – спрашивает голосом, похожим на топлёное молоко.
– Наиглупейший вопрос.
– Хорошо, не буду, – говорит. А что не буду – не ясно.
Выходя из каюты, слегка улыбаясь, добавляет:
– И я не таскаюсь по развлечениям.
И вот не знаю почему, но есть у меня какая-то предательская уверенность в том, что он говорит правду.
Phaeleh – Afterglow (feat. Soundmouse)
Снова раздеваюсь и лезу обратно в постель: ещё рано, чего даром в тесных джинсах живот мой толстый мучить? Ну, не такой уж он и толстый! Есть немного лишнего, конечно, совсем чуть-чуть, но Марку подавай, чтобы все прямо тощими моделями были! После вторых родов избавиться от живота полностью у меня не получилось, хотя, положа руку на сердце, я не очень-то и старалась, но теперь, видно, придётся. Надо же «соответствовать» хоть как-то, ну хоть в общих чертах.
Что это со мной? Вчера только собиралась билеты менять, а сейчас уже строю планы обольщения? И что, это из-за двух несчастных улыбок? Боже, как же низко я пала…
Уже начинаю дремать, укрывшись с головой одеялом, как дверь тихонько открывается, и Алекс, сосредоточенный, осторожно входит в каюту, держа в руках поднос, от которого по всей спальне тут же разливается аромат свежесваренного кофе.
Выползаю из-под одеяла на запах: на подносе, уже очутившемся посередине кровати, стоят две большие чашки с кофе и тарелка с горячей яичницей, тонкими колбасками и овощами, ещё пирожные и круассаны.
– Какая роскошь, – говорю. – А что повар ещё не уехал с этой яхты? Гарсонов вроде не видать.
– Уехал. Я сам это приготовил, – отвечает, довольный собой.
Неужели тот самый Алекс, в которого я когда-то влюбилась, возвращается? Заботливый, нежный, мягкий, трогательный и ласковый? Невольно я тоже расплываюсь в улыбке, и внутри меня становится тепло-тепло, как на солнышке примерно. Алекс, очевидно, это замечает, потому что когда я, сделав глоток кофе, поднимаю на него глаза, он улыбается ещё шире.
– Вкусно? – мягко спрашивает.
– Очень. А ты, оказывается, можешь ещё быть милым!
– Могу, – соглашается. Снова мягко. Так мягко, что у меня даже в животе щекотно.
– Почему не предупредил вчера, как одеваться?
– Не подумал. Прости.
– А зря не подумал. Меня дважды за официанта приняли, и я огорчилась. Сильно.
Взгляд его тяжелеет, но он ничего не отвечает.
