– Все ты понимаешь. Я не смогу забыть о смерти брата до тех пор, пока не увижу материалов дела. Я просто пытаюсь разобраться, что же все-таки такое случилось с Шоном.
– И заодно пытаешься написать об этом.
– Да пойми же ты наконец, что я репортер! Если я смогу написать об этом, значит я смогу это понять. И навсегда похоронить свои сомнения. Это, собственно, все, чего я добиваюсь. Не больше, но и не меньше.
Векслер отвернулся и взял в руки счет, который официантка положила на стол. Потом он одним глотком допил все, что оставалось в бокале, и встал. Глядя на меня сверху вниз, он тяжело вздохнул, и я почувствовал исходивший от него густой запах бурбона.
– Идем в контору, – сказал Векс. – Я дам тебе на все про все ровно час. – С этими словами он поднял вверх указательный палец и повторил, должно быть, на случай, если я плохо его понял: – Один час, не больше.
В рабочей комнате отдела по борьбе с преступлениями против личности я сел за стол, которым пользовался мой брат. Его еще никто не успел занять. Возможно, отныне это место будет считаться несчастливым. Векслер задержался возле стены, вдоль которой выстроились железные шкафы с делами, и теперь рылся в одном из них. Сержанта Сент-Луиса нигде не было видно; судя по всему, он предпочел не иметь к происходящему никакого отношения.
В конце концов Векслер отошел от шкафа, держа в руках две толстые папки. Их он и положил передо мной.
– Это все?
– Все. У тебя час, время пошло.
– Но послушай, это же стопка бумаг чуть не в пять дюймов толщиной! – Я попробовал поторговаться. – Может, я возьму это домой и верну в целости и сохранности через…
– Будешь работать тут, Макэвой. Положи перед собой часы, потому что ровно через шестьдесят минут эти папки отправятся обратно в сейф. Постарайся уложиться в пятьдесят девять. Не теряй времени.
Я решил прекратить бесполезные попытки и открыл первую папку.
Тереза Лофтон, очаровательная юная девушка, была студенткой педагогического факультета. Она поступила в Денверский университет, чтобы получить диплом о высшем образовании и стать учительницей начальных классов. Впрочем, это должно было произойти еще не скоро; пока же Тереза училась на первом курсе, жила в кампусе и подрабатывала воспитательницей в детском саду при семейном общежитии.
По версии следствия, Лофтон похитили на территории самого кампуса или где-то неподалеку от него в среду – в последний учебный день перед рождественскими каникулами. Большинство студентов к этому времени уже разъехались, но Тереза все еще оставалась в Денвере, и тому было две веские причины. Во-первых, ее задерживали служебные обязанности, так как, несмотря на праздники, детский сад работал до конца недели. Во-вторых, девушка дожидалась, пока на ее старенький «фольксваген-жук» поставят новое сцепление и она сможет отправиться домой.
Об исчезновении Терезы никто не сообщил, так как все ее соседки по комнате и товарищи по учебе уже уехали домой. Никто не знал, что она пропала. Даже когда девушка не вышла на работу в детский сад утром в четверг, заведующий решил, что она просто уехала к себе в Монтану, не доработав неделю до конца, так как после рождественских каникул собиралась уволиться. В конце концов, студенты не раз выкидывали подобные номера, особенно когда экзамены за семестр были позади, а соблазнительный отдых вот-вот должен был начаться. Как бы то ни было, заведующий не стал бить тревогу и обращаться в полицию.
Тело было обнаружено в пятницу утром в Вашингтон-парке. Следствие сумело установить цепочку событий только до полудня среды, когда Тереза позвонила из садика автомеханику в мастерскую – тот показал, что слышал в трубке детские голоса, – и узнала, что ее машина готова. Тереза предупредила, что заберет «фольксваген» сегодня после работы, но сначала заедет в банк. Ни того ни другого она так и не сделала. В среду около полудня девушка попрощалась с заведующим детским садом и ушла. После этого никто больше не видел ее живой. За исключением убийцы, разумеется.
Мне достаточно было одного взгляда на фотографии, чтобы понять, почему погибшая так запала в сердце Шону и почему он отдавал расследованию ее убийства всю свою душу. В дело попали не только посмертные, но и прижизненные снимки. Среди них я обнаружил фотопортрет Терезы, сделанный, должно быть, перед самым выпуском из школы. Со снимка на меня глядела юная привлекательная девушка, у которой вся жизнь была впереди. Темные вьющиеся волосы и яркие синие глаза, в каждом из которых блистала искорка – отражение света фотографической лампы. Имелся в деле также и любительский моментальный снимок, на котором Тереза представала в полный рост, в шортах и топике. Улыбаясь, она вытаскивала из какой-то машины большую картонную коробку. Эластичные молодые мускулы на тонких загорелых руках были напряжены, так что казалось, будто ей неудобно или тяжело стоять перед фотографом с увесистым ящиком в руках. На обороте снимка я прочел несколько слов, написанных довольно небрежным почерком, как я предположил – рукой кого-то из родителей: «Терри в университете! День первый. Денвер, Колорадо».
Все остальные снимки были сделаны уже после смерти. Их было так много, что я удивился: ну зачем копам столько фотографий? Каждая выглядела в моих глазах чем-то сродни бесцеремонному и страшному вторжению в чужую тайну, хотя девушка, конечно, была уже мертва и не могла пострадать от этого еще больше. На полицейских снимках глаза Терезы Лофтон утратили живой блеск, и хотя они оставались открытыми, их радужная оболочка, подернутая молочно-белой пеленой, казалась какой-то мутной и тусклой.
На общих планах я увидел тело жертвы, лежавшее на пологом заснеженном склоне среди низких кустов, которые неряшливыми пучками торчали из-под снега. Газетные статьи не соврали – труп был разрезан поперек. Затянутый вокруг шеи узкий шарф и неестественно большие, выпученные глаза ясно указывали, какой страшной смертью бедняжка умерла. На этом, однако, убийца не успокоился – он рассек труп пополам почти на уровне диафрагмы, после чего водрузил нижнюю часть тела на верхнюю в таком положении, что у всякого, кто видел эту жуткую картину, создавалось впечатление, будто убитая совершает сама с собой половой акт в извращенной форме.
Неожиданно я почувствовал на себе взгляд Векслера, который сидел за соседним столом, наблюдая за моей реакцией, пока я просматривал эти тошнотворные снимки. Я по мере сил постарался скрыть свое отвращение. Или, если угодно, триумф. Теперь я точно знал, почему Шон не хотел говорить со мной на эту тему, от чего он старался меня уберечь. Никогда в жизни я не видел ничего страшнее.
В конце концов я поднял взгляд на Векслера:
– Господи Исусе!..
– Вот именно.
– Помнится, в газетах писали, что этот случай напоминает дело Черной Делии, которое некогда расследовали в Лос-Анджелесе. Это действительно так?
– Да. Я знаю, что Шон даже купил книгу, посвященную тому старому делу, и звонил в Управление полиции Лос-Анджелеса кому-то из тамошних ветеранов. Кое-какое сходство действительно есть. В обоих случаях поработал настоящий мясник, однако убийство Черной Делии произошло пятьдесят лет назад.
– Возможно, оно вдохновило кого-то из подражателей.
– Возможно. Твой брат думал об этом.
Я спрятал фото в конверт и посмотрел на Векслера.
– Тереза была лесбиянкой?
– Нет. Во всяком случае, насколько нам известно. В Бьютте у нее остался дружок. Вроде бы неплохой парень. Мы тщательно его проверили, но он чист. Кстати, Мак некоторое время разрабатывал эту версию; как и тебя, его навело на мысль положение, в котором убийца оставил части трупа. Он считал, что кто-то мог отомстить девчонке за то, что она была лесбиянкой. Или попытаться что-то кому-то доказать подобным мерзейшим способом. Но эта версия ни к чему его не привела.
Я кивнул.
– У тебя осталось сорок пять минут.
– За все это время я в первый раз услышал, как ты назвал его Мак…
– Кончай базар. Не отвлекайся, приятель.
После фотографий читать заключение судмедэкспертизы было намного легче. В первую очередь я обратил внимание на то, что, по оценкам экспертов, смерть наступила в день исчезновения Терезы. К тому моменту, когда тело обнаружили, девушка была мертва уже больше сорока часов.
Следствие отработало значительное число версий, но это ничего не дало. Рутинный опрос членов семьи Терезы, ее бойфренда, однокурсников, коллег по работе и даже родителей воспитанников из ее группы в детском саду также не принес никаких результатов. Почти все, кто попал в этот широкий круг потенциально причастных к преступлению, рано или поздно отпадали: либо благодаря наличию алиби, либо в результате определенных следственных действий.
Все свидетельствовало о том, что Тереза Лофтон не была знакома с убийцей и что их дороги пересеклись, скорее всего, случайно. Иными словами, ей просто не повезло. Во всех докладах неизвестный преступник упоминался только в мужском роде, хотя жертва не подверглась изнасилованию и прямых доказательств его половой принадлежности не было. Предположение это основывалось лишь на том, что все самые жестокие убийства женщин, сопровождавшиеся расчленением, были совершены мужчинами; кроме того, чтобы рассечь хрящи и кости, требовалась немалая физическая сила. Между тем никакого режущего орудия так и не было найдено.
Несмотря на то что бедняжка полностью истекла кровью, экспертиза обнаружила следы нескольких трупных пятен; следовательно, между смертью и расчленением тела прошло некоторое время. В соответствии с заключением экспертов, не больше двух-трех часов.
Любопытным показалось мне время, когда труп был подброшен в парк. Если верить утверждениям специалистов, тело обнаружили почти через сорок часов после того, как Тереза Лофтон была убита, однако Вашингтон-парк слыл довольно людным местом, куда многие приходили погулять или пробежаться перед завтраком. Навряд ли тело, лежа практически на открытом месте, могло оставаться незамеченным так долго, хотя из-за ранних снегопадов число гуляющих в парке заметно сократилось. Согласно предположению одного из членов следственной группы, труп пролежал на склоне не больше трех часов, прежде чем ранним утром его обнаружил один из любителей бегать трусцой.
Если так, то где же находилась убитая все это время? Следствие так и не нашло ответа на этот вопрос, хотя ему в руки попал один ключ.
Анализ обнаружил значительное количество чужеродных волосков и хлопчатобумажных волокон на теле и в волосах жертвы. Они могли бы помочь установить личность преступника, но, увы, – только после того, как будет определен круг подозреваемых. Мое внимание привлекли несколько строк в рапорте, которые были подчеркнуты. Там говорилось о специфических волокнах растительного происхождения, собранных с тела в значительном количестве и идентифицированных как капок – растительный пух. Тридцать три семечка с длинными легкими ворсинками были найдены на трупе, что указывало на непосредственный контакт с их источником. Из примечаний к рапорту я узнал, что, хотя капок и схож с хлопком, однако встречается он гораздо реже и применяется при изготовлении изделий, основным требованием к которым является способность держаться на поверхности воды: в частности, лодочных сидений, спасательных жилетов и некоторых типов спальных мешков. Непонятно было только, почему это место в рапорте оказалось подчеркнуто, и я спросил об этом у Векслера.
– Шон считал, что эти волокна, не так уж широко распространенные, помогут ему установить, где именно труп пролежал все это время. Если бы мы нашли место, где встречаются такие семена, то его почти наверняка можно было бы считать и местом преступления. Но мы так ничего и не обнаружили.
Доклады и рапорты располагались в досье в хронологическом порядке, и я видел, как одна за другой выдвигались и отбрасывались различные версии. Одновременно я почти физически ощущал, как в сердцах тех, кто вел следствие, нарастают безнадежность и отчаяние. Все их усилия ни к чему не привели. Уверенность моего брата в том, что Тереза Лофтон пала жертвой маньяка-убийцы – преступника, выследить которого практически невозможно, – казалась очевидной. В досье обнаружился даже ответ из Национального центра ФБР по анализу преступлений, совершенных с особой жестокостью: его специалисты составили по запросу Шона предполагаемый психологический портрет преступника. Мой брат сохранил также семнадцатистраничную копию контрольной анкеты, которую он посылал в ФБР для сверки с «Программой по раскрытию тяжких преступлений», однако компьютерный поиск выдал отрицательные результаты. Убийство Лофтон не походило ни на одно убийство в стране; во всяком случае в нем не оказалось достаточного количества типичных деталей, которые позволяли бы ассоциировать его с другими случаями и привлечь особое внимание экспертов.
Психологический портрет преступника, полученный Шоном, был составлен некоей Рейчел Уоллинг, агентом ФБР. Там содержалось множество сведений общего характера, на мой взгляд абсолютно бесполезных: убийца, скорее всего, мужчина и принадлежит к белой расе; возраст от двадцати трех до тридцати лет; страдает комплексом неполноценности и является женоненавистником. Ну и много это, по-вашему, дает следствию? Возможно, злоумышленник рос в семье, где влияние деспотичной матери было доминирующим фактором, в то время как отец либо вовсе отсутствовал, либо был чрезмерно занят добыванием средств к существованию, полностью перепоручив супруге воспитание ребенка и формирование его личности. Кроме того, психологический портрет классифицировал преступника как «организованного», склонного к планированию и приверженного методичности, это означало, в свою очередь, что, осуществив задуманное и избежав ареста, он может пойти на совершение новых злодеяний того же типа.
Последними в первой папке были подшиты краткие выжимки из подробных бесед с теми, кто на первый взгляд мог иметь отношение к преступлению или что-либо о нем знать; сведения, полученные в частном порядке (читай: слухи и наветы), но тем не менее тщательно проверенные; прочие мелкие подробности, которые могли не значить совсем ничего в момент записи, но теоретически способны были оказать решающее влияние на ход следствия в перспективе. И, просматривая все эти документы, я видел, как менялось, становилось более личным отношение Шона к Терезе Лофтон. Если на первых страницах дела она фигурировала в основном как «жертва» или изредка «Лофтон», то несколько позднее он начал использовать имя «Тереза», а на самых последних страницах, датированных нынешним февралем, совсем незадолго до трагедии, Шон все чаще и чаще называл убитую «Терри», то ли переняв это уменьшительно-ласкательное обращение у родителей и друзей, то ли позаимствовав его с оборота любительского фотоснимка, который зафиксировал ее первый день в университете. День радостный и счастливый.
У меня оставалось всего десять минут, когда я закрыл первую папку и взялся за вторую. Она была намного тоньше и наполнена всякой всячиной – главным образом материалами, которые следствие еще не проверило до конца ввиду их второстепенного характера и сомнительной ценности. Среди них я обнаружил несколько писем от граждан, выдвигающих различные теории относительно убийства, и пространное послание от одного медиума, который утверждал, что дух Терезы Лофтон якобы все еще кружит где-то чуть выше озонового слоя и вещает с такой скоростью и в таком частотном диапазоне, что для нетренированного уха этот голос звучит как невнятное чириканье. Медиум брался расшифровать сии послания и предлагал, если Шон захочет, задать духу несколько вопросов. Никаких указаний на то, захотел этого Шон или нет, в деле не было.
Дополнительные материалы гласили, что авторемонтная мастерская и банк, в котором Тереза открыла счет, находились совсем недалеко от университета, так что до них вполне можно было добраться пешком. Детективы трижды прошли по маршрутам между общежитием, детским садом, банком и мастерской, но так и не обнаружили никого, кто видел бы Терезу Лофтон в ту злополучную среду после окончания занятий. Несмотря на это, версия, выдвинутая моим братом (и оформленная, кстати, отдельным рапортом), гласила, что Тереза Лофтон была похищена после телефонного звонка автомеханику, так и не успев зайти в банк, чтобы снять со счета деньги для оплаты ремонта.
Уже без особого любопытства я просмотрел ежедневные отчеты о предпринятых действиях, которые позволяли понять, каким порядком двигалось следствие. В первое время сразу четверо детективов из отдела по расследованию преступлений против личности занимались исключительно убийством Лофтон, однако, когда следственная группа покончила с основной массой рутинной работы, да и новых дел тоже поднакопилось, Шону и Векслеру пришлось работать вдвоем. Под конец мой брат остался один. Это расследование он все равно бы не бросил.
Последняя запись в отчетах была сделана в день смерти Шона его рукой. Всего одна строчка: «13 марта. РАШЕР, в „Стэнли“. С/б о Терри».
– Время истекло, Джек.
Я поднял взгляд на Векслера: тот указывал на свои часы. Я не стал возражать и закрыл папку.
– Что такое «С/б»?
– Сообщение. Это значит, что кто-то ему позвонил.
– А кто такой Рашер?
– Этого мы не знаем. В телефонной книге есть два или три человека с такой фамилией. Мы всех их опросили, но ни один из них вроде как не в курсе, о чем мы толкуем. Я, правда, пытался запросить информацию в национальной базе данных, но, располагая одной лишь фамилией, там просто нечего делать. Нам практически ничего не известно об этом человеке, мы не знаем, мужчина это или женщина. Нам неизвестно даже, встретился ли Шон с этим самым Рашером или нет. Во всяком случае, в «Стэнли» твоего брата никто не видел.
– Но почему Шон отправился на встречу с Рашером, ничего не сказав тебе и не оставив о нем никаких сведений? С какой стати он вообще поехал один?
– Кто же знает? – Векслер пожал плечами. – Мы получили так много звонков по этому делу, что только на записи можно было угробить не один день. Может быть, Шон и сам не знал, кто это такой. Может быть, все, что ему было известно, это то, что просто некто хочет поговорить с ним о подробностях преступления. Кстати, твой брат настолько запал на это дело, что готов был встретиться с любым, кто намекнул бы, что знает об убийстве чуть больше, чем он. Выдам один секрет: в досье кое-чего не хватает, но только потому, что Шон не хотел, чтобы ребята решили, будто он спятил. Короче, он съездил к этому придурочному медиуму, о котором упоминается во второй папке.
– Тот сообщил ему что-нибудь путное?
– Нет, конечно: стандартный треп о том, что убийца-де скрывается где-то поблизости и выжидает случая снова совершить какую-нибудь бяку. Шон на полном серьезе поблагодарил медиума за полезные сведения и отчалил, однако вся эта дребедень не для протокола, Джек. Я не хочу, чтобы люди считали, будто Мак съехал с катушек.
Я не стал говорить Векслеру, что его поведение лишено всякой логики. Мой брат покончил с собой, а Векс продолжал оберегать его репутацию: вряд ли она могла пострадать еще сильнее, если бы вдруг стало известно, что Шон консультировался с каким-то психом.
– То, что ты мне рассказал, не выйдет за пределы этой комнаты, – пообещал я. Немного помолчав, я счел возможным спросить: – А сам ты как думаешь, что же все-таки произошло? Разумеется, это тоже не для протокола.
– Что я думаю? Мне кажется, Шон поехал на встречу, а тот, кто ему позвонил, так и не явился. Для твоего брата это был еще один тупик, последняя капля, которая, видимо, и переполнила чашу терпения. Он отправился на озеро и… сделал то, что сделал. Ты собираешься об этом писать?
– Пока не знаю. Скорее всего, да.
– Послушай, я не знаю, как это лучше сказать, но попробую. Шон был не только твоим братом, но и моим другом, и я, возможно, знал его даже лучше, чем ты. Оставь ты это дело в покое. Пусть будет все как есть.
Я пообещал Векслеру, что подумаю, однако сделал это лишь для того, чтобы его задобрить. Для себя я уже все решил. После того как папки вернулись в шкаф, я попрощался и ушел, поглядывая на часы и прикидывая, успею ли засветло попасть в Эстес-парк.
Глава 6
На автостоянке возле Медвежьего озера я оказался только в шестом часу вечера. Она выглядела такой же пустынной и голой, как и в день гибели Шона. Это, впрочем, было понятно: озеро покрылось тонкой коркой льда и температура быстро понижалась. Пурпурно-фиолетовое небо темнело прямо на глазах. В такой поздний час ни местным жителям, ни туристам просто нечего было тут делать.
Разворачиваясь на стоянке, я призадумался: что в тот вечер заставило Шона приехать именно сюда? Насколько я помнил, Медвежье озеро никакого отношения к делу Терезы Лофтон не имело. И все же мне казалось, что я понимаю, почему брат выбрал именно его.
Остановившись на том же самом месте, где когда-то стояла машина Шона, я некоторое время сидел неподвижно и размышлял.
Под навесом возле будки сторожа горела лампочка, и я решил выйти из машины и проверить, на месте ли мистер Пенна, свидетель. Потом мне в голову пришла еще одна мысль. Пересев на пассажирское сиденье своего «темпо», я дважды глубоко втянул воздух в легкие и, резко распахнув дверцу, ринулся к лесу, громко отсчитывая секунды на бегу. На то, чтобы перевалить через снежный бруствер и достичь ближайших к площадке деревьев, мне потребовалось одиннадцать секунд.
Толщина снежного покрова в подлеске достигала одного фута. Я стоял там в легких кроссовках, то есть почти босиком, и, упираясь руками в колени, пытался перевести дух. Одиннадцать секунд… Гипотетический убийца, стрелявший в Шона, ни за что не успел бы добежать до укрытия и спрятаться, если Пенна действительно вышел из своей будки так быстро, как он сообщил полицейским.
В конце концов я перестал хватать ртом морозный воздух и не торопясь направился к сторожке. Теперь я раздумывал, как мне лучше представиться. Братом или журналистом? Журналистом или братом?..
За окошком будки я разглядел самого Пенну – его имя значилось на бейджике, приколотом к лацкану форменной тужурки. Сторож как раз запирал ящики стола, заканчивая рабочий день.
– Чем могу служить, сэр? Я уже закрываю.
– Простите, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?
Пенна вышел наружу и смерил меня подозрительным взглядом, ибо моя одежда – джинсы, кроссовки и вельветовая рубашка под толстым свитером, – безусловно, выглядела не самой подходящей для прогулок по зимнему лесу. Теплую куртку я оставил в машине, и мороз пробирал меня до костей.
– Меня зовут Джек Макэвой.
Назвавшись, я выждал несколько мгновений, надеясь по его реакции прикинуть, как лучше себя вести дальше, но никакой реакции не последовало. Скорее всего, сторож видел фамилию пострадавшего только в протоколах, которые ему приходилось подписывать; произносилась же она несколько иначе, чем писалась.
– Мой брат… – начал я. – Это ведь вы нашли его недели две тому назад, верно?
– А-а-а! – воскликнул Пенна, и в глазах его мелькнуло понимание. – Да-да, тот мужчина в машине…
– Я провел в полиции весь сегодняшний день, – поспешно перебил я. – Просматривал протоколы и тому подобное, и мне захотелось приехать на место самому. Нелегко, знаете ли, принять такое…
Пенна кивнул, пытаясь скрыть нетерпеливый взгляд, брошенный на часы.
– Я задам вам всего несколько вопросов, это не займет много времени. Скажите, вы были у себя, когда услышали звук выстрела? – проговорил я как можно быстрее, чтобы не дать сторожу перебить меня.
– Да. – Пенна снова кивнул, и на лице его появилось такое выражение, словно он долго пытался что-то про себя решить и вот теперь наконец решил. – Я закрывал будку на ночь, в точности как сегодня, – продолжил он. – Собирался идти домой и вдруг услышал хлопок. Я сразу подумал, что это выстрел, хотя и не знаю, почему мне так показалось. Потом я решил, что браконьеры гонят оленя, ну и бросился наружу как можно скорее. Первым делом я поглядел на стоянку и увидел эту машину. Ну, автомобиль вашего брата. Он был внутри. Все окна здорово запотели, но я все равно сумел рассмотреть водителя – он сидел за баранкой. Должно быть, в том, как он откинул голову назад, было что-то такое, что я сразу понял, в чем дело… Простите, может быть, вам тяжело это слушать?
Машинально покачав головой, я оглядел сторожку. Она состояла из небольшой конторы и маленькой холодной пристройки, и мне подумалось, что пяти секунд – именно столько времени, по словам Пенны, понадобилось ему, чтобы выскочить наружу, – было, пожалуй, более чем достаточно. То есть промежуток между выстрелом и тем моментом, когда сторож увидел стоянку, мог оказаться даже еще меньше.
– Он не мучился, – произнес у меня над ухом Пенна.
– Что?
– Вы, наверное, это хотели узнать? Я думаю, он не страдал от физической боли. Когда я подбежал к машине, ваш брат был уже мертв. Смерть наступила мгновенно.
– В полицейских рапортах я прочел, что вы не смогли добраться до него; все двери были заперты.
– Да, я попробовал открыть дверь. Но я видел, что он уже готов, и пошел звонить.
– Как по-вашему, сколько времени он провел на стоянке, прежде чем… решился?
– Понятия не имею. Я уже говорил полицейским, что мне из будки не видать, что делается на стоянке. Примерно за полчаса до того, как раздался этот выстрел, я выходил в сарай – у меня там запасной калорифер… Должно быть, все это время ваш брат находился здесь, думал или чего еще…
Я кивнул.
– Вы ведь не видели, чтобы он выходил из машины и подходил к озеру? – уточнил я. – Перед тем как выстрелить?
