Если сама она еще переживала по поводу «брата Дугласа», поняла вдруг Анна, то мадам Лерош уже обо всем этом забыла. Так что, наверное, все хорошо…
– Боже мой! – вскричала мадам Лерош. – Ты понимаешь, что это значит? А если немцы появятся здесь, в Англии? – И поскольку Анна могла только беспомощно молчать, мадам Лерош опять закричала: – Не надо просто так здесь стоять. Иди домой, ради бога! Тебя ждут родители!
Анна вышла из школы. Снаружи все было залито солнцем. Улицы выглядели как обычно. Но Анна побежала, обгоняя идущих по тротуару пешеходов. Когда ей стало трудно дышать, она пошла быстрым шагом. Потом опять побежала – и так до самой гостиницы «Континенталь».
Папа, мама и кузен Отто были в холле. Их окружали возбужденные немцы, чехи и поляки. Глаза кузена Отто сверкали поверх его большущего еврейского носа, а растрепанные волосы спадали на лоб. Все говорили одновременно, и даже портье за своим столом то и дело обменивался красноречивыми взглядами с остальными.
– Немцев нужно раздавить! – вдохновенно заявил кузен Отто. – Вот что должны сделать англичане. Англичане пойдут и разнесут немецкую армию в клочья. И, безусловно, французы им в этом помогут, – добавил он, немного подумав.
Кузен Отто совершенно по-детски восхищался англичанами. Каждый англичанин был для него человеком высших достоинств. И он сильно расстроился, когда папа с ним не согласился.
– Я не доверяю Чемберлену, – заметил папа. – Я не уверен, что англичане готовы к войне.
– Ты просто не понимаешь их, – возразил кузен Отто. – Может, со стороны и кажется, что Чемберлен ничего не делает. Но это не означает, что он действительно ничего не делает. Такой человек, как Чемберлен, может действовать секретно. Секретные действия типичны для англичан. Без шума, без суеты – и раз! Немцы окажутся в дураках.
– Кажется, он дурит и британский парламент, – сказал папа. – И я понимаю, почему сейчас в парламенте всеми силами хотят от него избавиться.
– Нашли время для выборов! – причитала дама из Чехии, одетая в твидовое пальто и нелепую шляпку с цветами – будто она приготовилась прямо сейчас бежать от немцев.
Кузен Отто выглядел озадаченным.
– Парламентская процедура, – произнес он, успокаивая себя этим англицизмом.
Вряд ли можно быть более лояльным по отношению к Англии, чем кузен Отто, подумала Анна. А вот к самому кузену Отто приютившая его страна не была в той же мере добра. Несмотря на две ученые степени по физике, кузен Отто смог найти работу только на обувной фабрике.
– Единственное, чего я хочу, – кричала престарелая дама, тыча костлявым пальцем ему в грудь, – так это знать, кто будет за все отвечать!
– Давайте поднимемся наверх, – сказала мама.
В будние дни в гостинице «Континенталь» обедом не кормили. И между завтраком и ужином они обычно перекусывали в папиной комнате. Кузен Отто с благодарностью принял приглашение.
– Умираю от желания выпить чашечку чая, – признался он, когда мама поспешно удалилась в свою комнату и вернулась с чайником, чашками и булочками.
Кузен Отто, сидя на папиной кровати и попивая чай с молоком (как истинный англичанин), обратился к Анне. Может, ей хочется что-то передать своему брату? Во второй половине дня кузен Отто отправится в Кембридж в надежде найти работу.
– Какую работу? – заинтересовалась мама.
Кузен Отто принялся стучать по всем деревянным поверхностям, до которых мог дотянуться.
– Постучите по дереву! – приговаривал он. – Работа по моей специальности. Один профессор, у которого я учился в Берлине, теперь работает в Кембридже. И он предложил мне встретиться.
– Отто, это было бы замечательно! – воскликнула мама.
– Постучите по дереву! Постучите по дереву! – и кузен Отто снова стал стучать по всему деревянному.
Старушечьи суеверия кузена вынуждали забыть, что ему нет и тридцати.
– Передай Максу, что мы его очень любим, и пусть он почаще нам пишет, – сказала мама.
– А от меня передай пожелание хорошо сдать экзамены, – добавила Анна.
– Ох, я совсем забыла, – спохватилась мама. – Экзамены же вот-вот начнутся! Передай Максу, пусть не пишет. Он и так будет занят.
– Передашь Максу пару слов от меня? – спросил папа.
– Конечно!
– Не мог бы ты ему сказать… – папа заколебался. Потом решился: – Я думаю, что теперь, когда немцы перешли в наступление, Макс захочет пойти добровольцем в действующую армию. И он, конечно, имеет право делать все, что считает нужным. Но не мог бы ты попросить его сначала посоветоваться со своими преподавателями, а потом уже принимать то или иное решение?
– Но ему только восемнадцать! – воскликнула мама.
– Не так уж и мало, – кузен Отто кивнул папе. – Обещаю. Поговорю с ним. А когда вернусь в Лондон, позвоню и все расскажу.
– Буду очень тебе благодарен, – ответил папа.
Кузен Отто посидел еще немного, попивая чай и болтая о разном, а потом поспешил на поезд. Скоро и Анна отправилась обратно к Бартоломью. Она обещала провести субботу с Джуди и Джинни. С тех пор как девочки приехали в Лондон, Анна едва успевала с ними общаться. Недавно они прекрасно провели время, играя в теннис и загорая в саду. Решили, что воскресенье нужно провести так же.
Большинство воскресных газет вышло с портретом Уинстона Черчилля, который стал премьер-министром вместо Чемберлена, и с рассказами очевидцев о вторжении немцев в Голландию. Внутрь страны с воздуха сбросили огромное количество нацистских парашютистов, одетых в форму британских и датских солдат. В довершение общей сумятицы голландские немцы, которые жили там в течение многих лет и которых никто не мог заподозрить в сочувствии нацистам, немедленно бросились на помощь германскому десанту. Датчане отступали. Французы и британцы двинулись им на помощь. Но немцы, очевидно, заняли прочные позиции. Газеты опубликовали карту Голландии, на которой ее пронзали черные жирные стрелки со стороны Германии. Заголовок гласил: «Что будет, если Германия захватит Данию и побережье Бельгии?».
Но Джинни сказала, что воскресные газеты обычно все преувеличивают и не стоит все это брать в голову.
В понедельник Анна пришла в «Континенталь», чтобы провести день с папой и мамой. Было очень жарко и солнечно. В такую прекрасную погоду было бы жалко сидеть взаперти. Вдруг Анне пришла в голову идея:
– Может быть, нам пойти в зоопарк?
– И правда! – ответил папа.
Он заметно повеселел после того, как Уинстон Черчилль стал премьер-министром. Папа считал Черчилля единственным человеком, который правильно понимает ситуацию. Мама беспокоилась, что им придется потратить на зоопарк деньги. Но потом признала, что устоять против солнца невозможно. Так что они решили позволить себе расточительность и отправились на прогулку.
Это был необычный день. Анна тысячу лет не была в зоопарке. Песочно-желтые и ярко-оранжевые с черными полосками тигры – будто кто-то вылил на них сверху краску; павлины с невероятными расписными хвостами; обезьяны с грустными глазами в элегантных бежевых шубках – Анна смотрела на них так, словно никогда раньше не видела, и не могла наглядеться. А жирафы! Как можно было придумать такое чудо!
И все это время Анна старалась уговорить себя, какую-то часть своего мозга, не думать о карте в воскресных газетах, о том нацистском ужасе, который просачивался из Германии в другие части Европы, до сих пор считавшиеся безопасными.
Они гуляли по зоопарку почти до вечера. Впечатления настолько переполняли Анну, что ей уже больше не требовалось специальных усилий, чтобы не думать о войне. Как будто долгие часы, проведенные на солнце, что-то изменили, и все уже не казалось таким безнадежным. У мамы и папы тоже на душе полегчало. Папа обнаружил в павильоне мелких кошачьих кота, который, по его словам, был ну вылитый Геббельс. И всю дорогу домой в автобусе папа придумывал, с какой речью этот зверек мог бы обратиться к своим сородичам в Германии и как учил бы их следить, чтобы евреи носили специальные значки. Анна и мама смеялись этим папиным выдумкам. И в гостиницу они прибыли приятно уставшими, как будто съездили куда-то на курорт.
После залитой солнцем улицы гостиничный холл показался темным. И Анне потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть портье, сидевшего за столом.
– Вам звонили из Кембриджа, – сказал портье.
Анна удивилась, что Макс решил позвонить. Обычно он писал письма…
Кто-то оставил на столе газету. Папа помедлил немного, прежде чем ее развернуть.
– В этой газете ничего нет, – сказал портье, наблюдавший за папой. – Но все плохо. Я слышал по радио.
– Что случилось? – спросил папа.
Портье, робкий человек с редкими волосами, уложенными на лысине аккуратными полосами, передернул плечами:
– Да то самое. Захватили Голландию. Нацисты теперь везде. Датская королевская семья бежала в Англию.
– Быстро, – заметил папа, и чувство, что они съездили отдохнуть, тут же исчезло, как будто его и не было.
Опять зазвонил телефон. Портье снял трубку и позвал Анну:
– Это вам звонят – из Кембриджа.
Анна бросилась в телефонную кабинку и схватила трубку:
– Макс?
Но это был не Макс. Это звонил Джордж.
– Тут произошла какая-то нелепость, – сказал Джордж. – Даже не знаю, как сказать… Но Макс… Его арестовали.
– Арестовали?
Какая-нибудь студенческая выходка… напился… сорвал с полицейского шлем… – пронеслось в голове у Анны. Но Макс никогда бы…
– Ты имеешь в виду, что его забрали в полицию? – глупо спросила она.
– Да… – сказал Джордж и добавил: – Как иностранца из враждебного государства.
– Но нельзя арестовывать людей за то, что они – «из враждебного государства»! – закричала Анна. – И в любом случае Макс – никакой не враг! Мы уехали из Германии много лет назад. И он вот-вот должен получить британское гражданство!
– Я знаю, знаю. Мы все это им говорили. Но им без разницы. Они сказали, у них приказ интернировать всех мужчин-иностранцев из враждебного государства. А имя Макса было в списке.
– Интернировать?
– Да. В специальный лагерь.
Анна внезапно почувствовала внутри совершенную пустоту: дальнейший разговор утратил всякий смысл.
– Анна, ты слушаешь? – спросил встревоженно Джордж. – Послушай, здесь все переполошились: я, тьютор Макса, администрация колледжа. Билл так бушевал в отделении полиции, что его выкинули вон. Но мы не смогли ничего поделать. Это приказ правительства. Если хочешь знать, это реакция на то, что случилось в Голландии.
– Да… – ответила Анна: от нее ведь ждали ответа?..
– Неизвестно, как долго все это может продлиться. Макс надеется, что твои родители смогут что-нибудь сделать. Через две недели экзамены. И он думает, что кто-то сможет объяснить полиции ситуацию. Он взял с собой только учебники по праву – и почти никакой одежды…
– Да… – повторила Анна.
– Это все ерунда какая-то, – голос Джорджа зазвучал подавленно, как будто на нем лежала вина за случившееся. – Если что-то станет известно, я сразу дам тебе знать…
Анна словно проснулась:
– Конечно… Джордж, спасибо! Спасибо за все, что ты делаешь. Я сейчас все расскажу родителям.
И это будет ужасней всего…
Глава пятая
Как и предполагала Анна, на маму и папу случившееся произвело ужасное впечатление. Папа почти ничего не сказал: арест Макса был для него частью страшной надвигавшейся на них катастрофы. На них, на Англию, возможно – на весь мир. Перед этой бедой папа чувствовал себя бессильным.
Мама пришла в страшное возбуждение, кричала и никак не могла успокоиться. «Почему Макс ничего не сказал полиции про папу? – спрашивала она снова и снова. – Почему ничего не сделала администрация колледжа? Где были все друзья Макса?» Когда Анна пыталась объяснить, что и сам Макс, и администрация, и друзья Макса сделали все что смогли, мама отказывалась в это верить и кричала: «Если бы я была там! Я никогда бы не позволила им арестовать Макса!»
По радио в девятичасовых новостях сообщили, что все мужчины-иностранцы из враждебного государства, проживавшие на юге страны и на восточном побережье, арестованы и отправлены в лагеря для интернированных. «Если бы только Макс приехал на День Святой Троицы в Лондон!» – кричала мама. Анна никогда не думала, что Кембридж считается прибрежным городом. Видимо, это самая крайняя точка восточного побережья. И наверное, эта область наиболее уязвима с точки зрения возможного вторжения. Правительство, объявил диктор, понимает, что его действия могут затронуть и невиновных людей, и выражает надежду, что со временем ситуация изменится.
Утешения в этом было мало. Остальные новости тоже не вселяли особого оптимизма. Члены датской королевской фамилии дали интервью, в котором рассказывали, что их жизнь висела на волоске и они чудом спаслись от нацистов. В самом конце транслировался фрагмент первой речи Черчилля в качестве премьер-министра. «Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота», – сказал он в палате общин.
* * *
На следующий день датская армия была разбита.
Эти новости Анна услышала вечером у Бартоломью.
– Как же это паршиво! – сказала Джинни. – Теперь они снова начнут опасаться воздушных налетов и ни за что не позволят нашей школе вернуться в Лондон. Вот увидите!
Джуди кивнула:
– Страшно даже подумать, что опять придется ехать в ту забытую богом дыру.
– Возможно, и не придется… – начал мистер Бартоломью, но, взглянув на Анну, внезапно умолк.
– Па, – закричала Джуди, – ты думаешь, нам придется возвращаться в Штаты?
– Ну откуда же это можно знать! – сказала миссис Бартоломью. – У вашего папы здесь есть дела. Если мы и уедем, то в самом крайнем случае. Так что пока не стоит об этом даже думать, – она повернулась к Анне: – Ты сегодня не говорила с мамой? От Макса нет новостей?
Анна покачала головой:
– Мы даже не знаем, где он. Мама звонила в полицию Кембриджа. Но они не имеют права что-либо нам сообщать. Звонок стоил больше двух шиллингов. И мама так надеялась, что сможет поговорить с Максом. Но в полиции ей только сказали, что Макс больше не в их ведении. И в любом случае ему бы не разрешили писать или сообщать о себе каким-нибудь другим способом.
– Как же я вам сочувствую! – вздохнула миссис Бартоломью.
– У него скоро экзамены… – Анна не могла отделаться от мысли, что вместо одежды Макс взял с собою учебники.
– Я слышала, что интернировали даже нескольких профессоров, – сказала миссис Бартоломью и добавила: – Полная неразбериха!
По-прежнему было жарко, и это только усиливало общую раздражительность. В среду после курсов Анна пришла в «Континенталь» и обнаружила папу совершенно подавленным, а маму – в страшно взвинченном состоянии. Они пытались найти кого-нибудь, кто мог бы помочь Максу или хотя бы посоветовал, что нужно предпринять. Но у них было мало знакомых, и никто ничего не знал.
– Наверняка что-то можно сделать! – нервно восклицала мама и в который раз перечисляла действия, на которые возлагала свои жалкие надежды: если кто-нибудь напишет в колледж, в университет, если Джордж снова сходит в полицию…
Она говорила и говорила и умолкла только тогда, когда у портье зазвонил телефон. Тогда она села, сложив руки на коленях, в надежде, что звонят ей и что сейчас ей что-нибудь скажут про Макса. Но это звонили от мамы Отто – передать, что и он интернирован. И профессор физики, к которому Отто поехал в Кембридж, – тоже.
– Видишь, это касается всех. Это делается ради национальной безопасности, – сказал папа.
Но мама, казалось, его не слышит.
У нее был неудачный день на работе. Вместо того чтобы сортировать бесчисленные счета и квитанции лорда Паркера, она обзванивала малознакомых людей – пусть они что-нибудь сделают для Макса, – и все безрезультатно! В конце концов ее начальник возмутился. И мама тогда закатила ему скандал:
