И поэтому я счастлив в подчинении у Мари.
Конечно, я вижу её недостатки. Равно, как Мари видит мои…
К примеру, Мари не умеет и не любит готовить. У неё, правда, есть пара любимых рецептов – пирожки с картошкой и беляши, – но вкушать приготовленный ею обед мне приходится крайне редко. К тому же Мари много курит. Она погружена в свою йогу, отвлекающую внимание от детей, мамы, меня. Но все эти мелочи только оттеняют достоинства Мари, придавая им присущие человеку, а не кукле, шероховатости…
* * *
Понять внутренний мир моей жены невероятно сложно, но невозможность её включения в шпионскую схему очевидна для любого наблюдателя-профессионала.
Я не хочу подвергать риску Мари. Единственную женщину, которую я любил и люблю. Степень риска для неё ни в коем случае не увеличивается ни на йоту. От того, расскажу я или нет разгаданную мною историю, её жизнь не станет безопасней. Для Мари уровень опасности определяется уровнем наших отношений.
Если бы тогда, в девяносто втором, мы не встретились, как бы она жила?
Странный вопрос, ответ на который я не могу найти. Если бы тогда, двенадцать с лишним лет назад, я знал то, что знаю сегодня. Если бы тогда я понимал, насколько эти знания опасны, не оттолкнул бы я её тогда? Начинал бы ухаживать по стандартной схеме – приглашая в рестораны и завязывая шнурочки на маленьких зимних сапожках? Когда остановился бы?
1.6. Встреча
Москва. Вторая половина восьмидесятых – начало девяностых годов.
Впервые я увидел Мари за праздничным столом. Мы сели напротив друг друга совершенно случайно – в этом я не сомневаюсь, так как я сам выбрал одно из десятка свободных мест, – и только потом увидел сидящую напротив миниатюрную красавицу. Улыбка с примесью печали и грустная мягкость в каждом движении. Грациозность? Естественность? Чистота? Никто, никогда не сумел сформулировать, какие детали нас в человеке поражают, после чего он вдруг навсегда становится для нас самым близким, даже если сам человек и не подозревает о произведённом впечатлении. Даже если ты сам пока ещё не подозреваешь, что встретил того, любить которого обречён до конца жизни.
* * *
Началось с обычного флирта – без примеси надежд на будущее, – глядя на неё, я понимал, что шансов нет: такая женщина обязательно любит и такую женщину обязательно любят. Такой женщине нет необходимости принимать заигрывания и играть самой. Рядом с ней обязательно есть спокойный, уверенно и достойно влюбленный муж, двое очаровательных детишек – мальчик и девочка, причём мальчик обязательно на пару лет старше. У неё хорошая работа и понимающий начальник (у таких женщин не может быть плохих начальников – любой босс незамедлительно попадает под её чары). К ней любят забегать на огонёк бывшие одноклассники, несмотря на то, что школа закончена двадцать лет назад. И даже подруги смотрят без зависти, безропотно признавая её превосходство. Обаяние такой женщины так же естественно, как ее дыхание… Я смотрел на неё и знал, что проваливаюсь в пустоту.
Когда мы вышли на мороз перекурить и я спросил кого-то, что это за дама в элегантном черном свитере с белой брошкой сидит напротив меня, а парень вдруг удивился, как это я до сих пор не знаю, и обрисовал даму несколькими выпуклыми штрихами, то даже тогда не появилась надежды на нечто большее, чем застольное знакомство, – статус дочери начальника и жены коллеги никакой надежды не вселял.
* * *
Оказалось, что заочно я Мари знал – с того самого момента, когда я позвонил домой Стасу, нашему новому сотруднику, и женский голос ответил, что Стаса дома нет, когда будет, сказать не берусь, попробуйте перезвонить попозже.
С тех пор мы со Стасом проработали вместе несколько лет – иногда сидели в кабинете одновременно, что-то писали, читали, подчеркивали, вырезали. Выходили вместе и порознь покурить. Бегали в замечательную подвальную столовую.
По всей стране, в пунктах общественного питания, травились ежедневно сотни человек, но только не в нашем заведении. Попасть к нам в качестве обслуживающего персонала считалось одним из высших благ, доступных смертному, посему те, кто удостаивались, продукты не воровали. Немедленно избавлялись даже от тех, кого ловили на нарушении незначительных правил. Поэтому даже столовые ножи у нас не пропадали.
* * *
Женой Стаса была Мари – дочь Глеба Сергеевича Голикова (в просторечии – Глеба), нашего любимого начальника, полковника Советской Армии, начальника Специального аналитического бюро Второго главного управления Генерального штаба вооруженных сил СССР.
В историю женитьбы Стас не вдавался, так как у нас не принято было делиться подробностями личной жизни. Мари в здании никогда не появлялась (да её бы и не пустили, несмотря на двойное родство и с начальником, и с одним из старших офицеров). Иногда звонила мужу. Иногда трубку брал я (телефон был общим) и, если мужа не было на месте, просил перезвонить.
Звонили не только Стасу и не только Мари, но жена Стаса выделялась из сонма всех остальных жён, матерей, подруг и детей: она никогда не спрашивала, где находится муж (а находиться он мог где угодно – в столовой, в библиотеке, в кабинете у начальства, в курилке, в кинозале, в дискуссионной, где на полках, расставленных вдоль стен, пылились сотни томов самых разных энциклопедий, а на больших столах лежали десятки физических, политических, экономических, этнических, исторических и других карт мира). Мари никогда не задавала вопросов о том, когда супруг вернётся на рабочее место, и не просила перезвонить, как только вернётся.
Тогда я считал, что на поведении Мари сказывались отцовские гены и школа мужа, и именно поэтому она не проявляла ненужного любопытства: любой аналитик понимает, что даже по простейшим ответам на безобидные вопросы можно, в конце концов, накопив материал и тщательно его проанализировав, воспроизвести правдивую картину работы сотрудников бюро, определить их привычки и пристрастия, а это уже достаточная основа для их разработки.
(В идеале нас всех стоило посадить за высочайшие железные стены и не выпускать в город даже по большим праздникам, однако, идеал недостижим. Да и люди, ограниченные в правах до уровня заключенного, не способны думать продуктивно).
В любом случае Мари любопытства не проявляла. Благодарила, если мужа на месте не оказывалось, прощалась и вешала трубку. Уже гораздо позже я пытался вспомнить, о чём Мари и Стас болтали по телефону, если тот оказывался на месте. Ничего на память не пришло. Видимо, традиционные темы: «не забудь купить хлеб», «ужин будет на столе, я поехала к маме», «звонила Люда, у них в магазине шкафы болгарские завезли, спрашивает, не нужно ли нам».
* * *
Стаса убили в восемьдесят седьмом. Кто убил, за что, почему, этого коллеги так и не узнали – нас расследование не касалось.
1.7. Пляж (продолжение)
Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.
…Мы бредём по пустому пляжу. В воскресный день, на южном берегу Португалии, в курортном местечке, где вода всегда холодна, но где прекрасно проводят время любители спокойного неторопливого отдыха. Например, семейные пары после долгих лет жизни.
Пора начинать разговор. Через несколько минут отдых закончится. Точнее, закончится отдых Мари. Для меня с самого начала это не отпуск, а отчаянная попытка найти решение в безнадежной ситуации.
* * *
Я люблю Мари, и я знаю, что Мари любит меня. Двенадцать лет – срок достаточный для того, чтобы понять и оценить наши чувства. Я обречён на эту любовь до конца дней, сколько бы их ни оставалось. Что же касается Мари, то если меня не станет, ей придётся второй раз пройти через пытку, уже однажды испытанную.
Мари вспоминала, как однажды, через несколько дней после гибели Стаса, он пришёл к ней. Стоял прямо перед глазами – молча, тихо, печально. Смотрел, прощаясь, протягивая руку, пытаясь что-то сказать. Был реален и ощутим. Даже тепло исходило от тела. Потом стал удаляться, уменьшаться, уходя в рамочку, похожую на экран телевизора. И ушёл навсегда.
В тот момент, когда Стас появился, Мари лежала на диване и плакала. Плакала в сотый раз за те жуткие недели после выстрелов в прихожей. Заснула? Забылась? Привиделось? Мы слишком материалисты, чтобы верить в приход призраков. Мари понадобилось ещё два года для того, чтобы боль утихла и спряталась.
Ещё через пару лет появился я (несколько неровных связей с симпатичными партнерами не считаются). С первым мужем Мари прожила пятнадцать лет, со мной пока меньше.
* * *
Пора начинать разговор. Я теряюсь. Я всегда теряюсь, когда знаю, что веду себя по отношению к Мари не очень честно (хотя никогда ей не лгу). Но у меня нет выхода.
– Ты помнишь нашу первую поездку?
– Черногория? Где вдоль пляжа ездил чуть ли не игрушечный паровозик, на котором можно было доехать до рынка?
Улыбаюсь. Понятно, почему Мари вспомнилась Черногория. Горячий пляж, усталость, поход к далёкому городку. Жаль, что здесь, в Португалии, нет такого паровозика. Правда, в Черногории был не паровозик, а автомобильчик, украшенный игрушечной паровозной трубой, с десятком прицепов-вагончиков. Всё равно удобней, чем топать пешком несколько километров по песку.
– Нет, путаешь. В первый раз мы вместе ездили в Аргентину!
– Разве?.. Подожди… Да, действительно. Но ведь мы не вместе летели?
– Ты невнимательна. Я спросил, помнишь ли ты нашу первую поездку. А как именно мы до Аргентины доехали или долетели, я не спрашивал.
Мари смеётся. Она привыкла к подобным шутливым уколам, незаметным собеседнику, от которых получаю удовольствие только я – эксперт и профессионал по вылавливанию подобных противоречивых мелочей, автоматически их отмечающий даже в разговоре с женой. Остальным – нормальным – людям эти тонкости не нужны.
– Помню. Я прилетела из Москвы, а ты из Нью-Йорка. Ты встречал меня в аэропорту Буэнос-Айреса. Летела я больше суток, с тремя посадками, меня укачало, какой-то дядька весь полёт напрашивался на знакомство. Была полумертва от усталости. Пройдя таможню, шла к выходу, не зная, сохранил ли ты чувства, о которых говорил перед расставанием. Мы переписывались, переговаривались по телефону, но в первый раз встречались после большой разлуки длиною в нескончаемые три месяца.
– Да, в Нью-Йорке я просидел в два раза дольше, чем предполагалось.
– Помню. Когда ты сказал по телефону, что задерживаешься, мне показалось, будто ты не хочешь встречаться. Сейчас не помню, плакала ли, положив трубку, или сдержалась. Но было очень больно. А когда ты сказал, что командировка продлевается из-за поездки в Аргентину, я поняла, что больше мы не увидимся.
– Странный ты человечек, Мари. Ведь я же сказал тогда, что ты должна прилететь, что я буду ждать тебя в аэропорту, что коллега купит и привезёт билет.
– Да, конечно. Но тогда я не знала тебя так, как сейчас. Мне казалось, будто всё это отговорки и пустые обещания. Пока не появился какой-то парень, не вручил торжественно билет и не забрал паспорт, чтобы проставить в нём визу, – немного помолчав, она продолжила: – В аэропорту Буэнос-Айреса я очень боялась встречи. Боялась ощутить равнодушие, рыцарский долг сохранять дружеские отношения, прощальный подарок – перед расставанием джентльмен свозил бывшую любовницу в экзотическую страну. И только увидев тебя, увидев, как ты на меня смотришь, вдруг стало легко. Очень легко. Примерно так же, как героям картин Шагала, летающим в оранжевых небесах.
Я сжимаю её ладонь. Наклоняюсь и осторожно целую в щёку. Я не знаю, что сказать. Я не умею выражать чувства словами. Поэтому Мари считает меня чёрствым и холодным. Но она любит меня, несмотря на мою холодность.
– В Буэнос-Айресе мне приходилось оставлять тебя каждый день, с утра до вечера. Я никогда не говорил тебе, зачем туда ездил…
– У тебя были какие-то встречи в посольстве. И с адвокатами. Но я не скучала. По-моему, мы не так уж плохо провели время.
Мари снова смеётся. Тогда мы действительно неплохо провели время. Утром, когда я уходил, Мари ещё спала – из-за разницы во времени с Москвой для неё местное утро было поздним вечером. Мне, прилетевшему из Нью-Йорка, было легко вставать, быстренько завтракать и бежать по делам. Мари же мучительно медленно просыпалась после полудня, прихорашивалась, пила кофе с местными булочками – свежайшими, ароматными и невероятно вкусными, – а затем шла гулять по огромному городу-монстру.
Гостиница стояла в самом центре, поэтому Мари удавалось обойти модные магазины и сувенирные лавки, не заходя слишком далеко. К пяти вечера возвращался я, и тогда мы вместе отправлялись на настоящую прогулку по таинственным портовым кварталам и старинным улочкам. Два дня из семи мы были вместе с утра до вечера. В первый из них покатались на прогулочном катере по дельте реки, во второй отправились в пригородный посёлок за покупками – там одежду продавали оптом, а значит, дешевле.
Затем Мари улетела в Москву. Я же, проведя в Аргентине ещё три дня и слетав на север, вернулся в Нью-Йорк, где проработал ещё пару недель, после чего отправился домой, где сразу же, прямо с аэродрома, поехал к Мари, у которой и остановился. Решение жить вместе было принято обоими, без лишних разговоров и неловких просьб.
Если бы мы расходились, больней всего было бы именно изгнание меня из её квартиры – не потому, что мне эта квартира необходима, а потому, что невероятно больно, когда ты вдруг понимаешь, что это не твой дом и тебе, оказывается, только позволили примоститься на постели хозяйки по ее величайшей милости. Но Мари не выгнала бы меня, даже если бы разлюбила. Она не умеет причинять боль. Да, Мари мягко дала бы понять, что мне пора уходить, но не поступила бы подло. Мари не умеет совершать низкие поступки. Мари не способна на подлость.
* * *
– Мари, я расскажу тебе, зачем ездил в Аргентину. Хорошо?
– Как хочешь. Столько лет прошло…
Она пожимает плечами. Она никогда не задаёт вопросов и никогда не скажет, что ей неинтересны мои рассказы о поездках, случайных встречах в самолётах и поездах, о прочитанных книгах и услышанных разговорах. После всех лет, проведенных вместе, даже я, человек, получающий зарплату за разгадывание тайн человеческого поведения (но не только за это), так и не могу понять, слушает ли Мари меня с интересом или же только терпит ненужную ей болтовню, не желая обидеть.
Но пока Мари не понимает, что сейчас я заговорю о том, что на самом деле важно. Впереди два часа неспешного похода. Два часа, за которые надо рассказать главное, чтобы Мари осознала значение событий. Чтобы оставалась надежда на красивый финал сказки.
Очень хочется надеяться, что история нашей жизни завершится красивой фразой: «…и они жили долго и счастливо и умерли в один день». Надеяться, что этот день наступит очень и очень нескоро, что наша история не заканчивается сегодня.
* * *
– Почему мы летали в Аргентину… Рассказывать придётся подробно. Если что-то не поймёшь, спрашивай, но детали нужны, поверь. Поэтому я о них и рассказываю. Не обижайся, если лекция покажется долгой и нудной.
– Вадим, мне всегда интересно тебя слушать, особенно раз речь пойдёт о вашей работе. Ни папа, ни Стас, ни ты никогда не говорили, чем вы там занимаетесь.
– Нет, Мари, интересно не будет. Будет печально. Многое, наверно, покажется длинным и ненужным, однако иначе не получится. Если ты не поймёшь всего, то я не смогу просить тебя о помощи.
– О чём ты? Вадим, ты разве сомневаешься в моей готовности тебе помочь?
– Не сомневаюсь. Но хочу, чтобы ты действовала не вслепую.
Диалог звучит вычурно и пафосно, напоминая сценки из мексиканских сериалов, и я пытаюсь придать ему иронии. Не знаю, получается ли. А впереди долгий монолог, рассказ как о событиях сорокалетней давности, так и о делах последнего месяца.
* * *
Мне до сих пор не удалось разгадать, слушает ли Мари мои повествования внимательно или только делает вид? Но сегодня ей придётся слушать. Потому что мне не удастся научить Мари, как действовать, если она не поймёт цели.
Студента можно сколько угодно заставлять заучивать формулы и даты. Однако, до тех пор, пока он не осознает, для чего эти даты и формулы нужны, ждать отдачи не имеет смысла. Любая информация бесполезна, если человек не понимает её значения.
Поэтому мне приходится подробно рассказывать Мари о событиях тех лет. Тогда мы только-только познакомились. И тогда же Глеб, ещё не представляя себе, что вскоре станет моим тестем, направил мне в Нью-Йорк дипломатической почтой заметку из «Ла Насьон».
Справка: покушение на Джона Кеннеди22 ноября 1963 года, в 12.38 по средневосточному времени США, самолет президента США Джона Фицджеральда Кеннеди приземляется в далласском аэропорту Лав-Филдс, штат Техас. Через четверть часа президентский кортеж отправляется в город. В 13.30 на площади Дили-Пласа в автомобиль президента трижды стреляют. Одна пуля попадает в голову Кеннеди.
Раненного доставляют в Паркландскую больницу, где он и умирает приблизительно в 14 часов (точное время смерти в разных источниках различается на несколько минут).
В 14.38, после срочных консультаций с министром юстиции страны Робертом Кеннеди – братом покойного, – вице-президент Линдон Джонсон приносит присягу в качестве тридцать шестого президента США.
Одновременно задержан человек по имени Ли Харви Освальд, которому предъявляется обвинение в убийстве президента и который при бегстве с места покушения застрелил ещё и патрульного полицейского Типпита.
Тело Кеннеди доставляют в центральный госпиталь ВМС. Похороны состоялись на Арлингтонском кладбище в понедельник 25 ноября.
За день до похорон, 24 ноября, некий Джек Руби, несмотря на многочисленную (до семидесяти человек) охрану, проникает в здание полицейского управления Далласа и убивает Освальда пистолетным выстрелом в упор. На допросах Руби утверждает, что стрелял по собственной инициативе, дабы наказать убийцу президента. Руби приговаривают к пожизненному заключению.
Через три года он умирает в тюремной больнице от рака.
Согласно заключению следствия, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, неуравновешенным типом, страдающим шизофренией.
Вокруг покушения немедленно возникают слухи и споры. Журналисты, эксперты, политики отмечают огромное количество неувязок в официальных заключениях. Утверждается, что следствие намеренно скрыло истину.
Ходят упорные слухи о связях Освальда с ЦРУ. Говорят об участии в покушении нескольких стрелков. Прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон проводит независимое расследование, доводит дело до суда, но суд оправдывает обвинённых им лиц.
Утверждают, что за первые четыре года после покушения было убито не менее двадцати пяти человек (иногда говорят о шести десятках), имевших хотя бы отдалённое касательство к событиям в Далласе.
Летом 1968 года от пуль убийцы погибает Роберт Кеннеди, выдвинувший за неделю до гибели свою кандидатуру на пост президента страны.
Спустя несколько месяцев Жаклин Кеннеди, вдова президента, неожиданно выходит замуж за греческого корабельного магната Аристотеля Онассиса и уезжает на маленький островок в Эгейском море, где и живет в одиночестве, почти не встречаясь с новым супругом. В 1972 году Жаклин покидает Грецию. В 1994 году она умирает.
Летом 1999 года в авиакатастрофе погибает Джон Кеннеди-младший, сын убитого президента.
До сего дня различные комиссии и комитеты вновь и вновь возвращаются к расследованию покушения. Несмотря на постоянные официальные заверения, что заговора не было, так и нет ответа на многочисленные вопросы по самым разным сторонам дела.
На сегодняшний день опубликовано не менее трёх тысяч книг, посвящённых анализу покушения, следствию, личностям жертв, свидетелей, подозреваемых и других участников событий. В том числе вышли в свет мемуары сотрудников различных президентских служб, а также рассекречены десятки ранее закрытых материалов.
Странностей в деле Кеннеди так много, что практически никто не сомневается в том, что всю правду люди никогда не узнают.
Глава вторая. Прикосновение
2.1. Вдова
Аргентина. Весна 1992 года.
Газета «Ла Насьон» от 20 декабря 1963 года. Первая страница.
«Буэнос-Айрес. Как стало известно, Жаклин Бувер Кеннеди, вдова убитого меньше месяца назад президента Соединённых Штатов Америки, собирается в ближайшие дни посетить Аргентину, где она проведёт рождественские праздники и Новый год. Кроме Буэнос-Айреса, госпожа Кеннеди собирается посетить север страны.
Согласно нашим сведениям, госпожа Кеннеди рассматривает возможность приобретения в Аргентине уединённого ранчо, где она могла бы проводить время вдали от мирской суеты. Представители вдовы уже установили контакты с одним из самых престижных аргентинских агентств недвижимости, поручив ему поиски вариантов.
Поездка госпожи Кеннеди носит частный характер. Правительство Аргентины с пониманием относится к желанию вдовы покойного президента избежать протокольных мероприятий и встреч с прессой. Слишком сильна в её памяти пережитая трагедия. Никаких официальных заявлений по поводу поездки не будет».
Любопытно. Вдова президента не должна планировать вояж в далёкую страну спустя месяц после злодейского убийства супруга. Тем более на Рождество. Она не принадлежит себе. У неё есть обязанности, главная из которых – провести эти дни вместе с горюющим народом. Если вдова не понимает, в чём заключается её долг, ей подскажут советники и брат покойного.
Но Жаклин не была взбалмошной девчонкой. Раз она запланировала поездку в Аргентину сразу же после гибели мужа, значит, на то были причины.
* * *
Глеб нашел заметку, копаясь в архивных завалах. Советские посольства слали в центр любые попавшие в руки материалы о покушении. Шли первые недели, никто не понимал, что происходит, кто стоит за убийством, куда выведет расследование. Каждый репортёр пытался найти что-то своё, обнаружить изюминку, впечатляюще её подать.
В основном печатали откровенную чепуху, но иногда всплывали и факты. Например, эта заметка, присланная нашим военным атташе в Аргентине среди вороха других статей, осталась незамеченной, так как сообщения из далекой страны никого не интересовали.
Как только Глеб увидел «аргентинский след», он понял его важность: понял значение первого шага президентской вдовы после случившейся трагедии.
И в Аргентину я летал, пытаясь нащупать неуловимую, едва заметную ниточку. Пытаясь разобраться, зачем и почему вдова только что невинно убиенного лидера самой мощной державы планеты, принимает решение лететь в далёкую, мало кому известную страну с непролазными джунглями и позабытыми городками, на обширных пространствах которой успешно затерялись в своё время чуть ли не дивизии беглых гестаповцев.
* * *
Я – профессионал. И за неделю работы мне удалось найти маклерскую контору Patagonia Inmobiliaria, занимавшуюся в те далёкие времена подбором ранчо для проживания безутешной вдовы, благо контора была серьёзная, а такие фирмы живут десятки лет.
Удалось порыться в архивах – убалтывая библиотекарей по стандартной схеме: журналист пишет очередную биографию Жаклин. В реестрах городских архивов Буэнос-Айреса нашёлся контракт, в котором чётко изложены выдвинутые условия – ранчо для постоянного (!) проживания двух десятков человек, включая саму вдову. Место подыскивалось достаточно уединённое, с возможностью снабжения, но с ограниченным доступом для посторонних.
Прочитал присланный самой Жаклин отказ от выполнения контракта – в связи с изменившимися обстоятельствами и с гарантией выплаты неустойки. Причем контракт подписывался 15 декабря 1963 года, а расторгнут был через неделю, на следующий день после публикации махонькой заметки о готовящейся поездке в «Ла Насьон», подхваченной затем аргентинскими газетами «Пренса» и «Кларин».
Слетал я и на север, где обнаружил старика, возившего в те дни по подобранным поместьям статного американца, говорившего по-испански с кубинским акцентом. Убедился, что поездка действительно была отменена сразу после того, как несдержанный на язык сотрудник конторы, в надежде урвать призовые, проболтался журналистам, причём вдова даже не пыталась сослаться на нарушение конфиденциальности сделки, оговоренной в контракте.
И убедился в очередной раз, что жизнь, это не кинофильм о шпионах. В реальной жизни обязательно возникают бухгалтерские отчёты о выдаче непонятных сумм, корешки авиабилетов, хранящиеся в архивах турагентства, хрупкие пожелтевшие листочки, подшитые десятки лет назад в толстенные городские реестры, нотариальные записи, забытые газетные заметки…
В кино, как правило, если нужно показать таинственность происходящего, наклеиваются усы или напяливаются тёмные очки. В реальной жизни секреты операции сорокалетней давности вскроются самым обыденным образом.
В поисках истины самая большая сложность – уговорить бухгалтерию оплатить проезд и выписать командировочные. А остальное – проще простого.
Если поиск ведёт профессионал, разумеется.
* * *
Вернувшись в Нью-Йорк, я вновь полез в архивы и мемуары. И убедился, что в те месяцы вдова планировала поездки в Югославию, Швецию, Индонезию, Панаму, Аргентину, Финляндию и Бразилию. В некоторые из этих стран даже слетала на пару дней.
В Бразилии пробыла неделю, поездив по джунглям Амазонки и наметив новую поездку. Но новый визит отменила после местного путча и появления Бразилии на первых страницах газет (только тогда и стало известно, что в марте шестьдесят четвёртого года Жаклин тайно в этой стране побывала).
Все планируемые и совершённые поездки объединяла странная черта: выбирала вдова страны удалённые, никого не интересовавшие, не игравшие никакой роли в борьбе за мировое господство. Более того, ни одна из этих стран не была членом военных и политических блоков, не собиралась выдвигаться на первые места в экономике, не испытывала особых внутренних потрясений. То есть в первые месяцы после гибели мужа Жаклин выбирала для своих поездок не любимые ею Францию или Англию, а задворки мира, хотя задворки стабильные.
И каждый раз, как только сведения о готовящейся поездке вдруг просачивались в печать, визит отменялся. В Индонезию, например, Жаклин решила не ехать, когда в начале апреля министр иностранных дел страны господин Субандрио обмолвился на пресс-конференции, посвящённой окончанию переговоров с голландским коллегой, что в ближайшее время в Индонезию из США собирается переехать на ПМЖ некая весьма важная и знаменитая дама, дабы найти отдохновение после обрушившейся на неё трагедии. Уже купленные на рейс Нью-Йорк – Джакарта билеты были сданы на следующий день после выступления болтливого министра.
Но в апреле шестьдесят четвёртого года, как отрезало. Никаких очередных подготовок к странным поездкам. Никуда. Как будто дама и её друзья убедились в невозможности сохранять инкогнито в этих богом забытых странах. Как будто приняли решение жить только дома, осознав, что самое незаметное место – это самое заметное.
Итак, создавалось впечатление, что Жаклин собиралась поселиться в Аргентине, а когда не получилось, решила обосноваться то ли в Бразилии, то ли в Индонезии, то ли в Югославии (стране социалистической, но стоявшей особняком, в друзьях Советского Союза не числящейся).
Впечатление надо было подтвердить или опровергнуть.
Проверять Бразилию и Индонезию не имело смысла. Найти следы пребывания вдовы я бы сумел и там, но зачем? Для подтверждения выводов достаточно было слетать в близкую Черногорию – тихий осколок былой Югославии. Поэтому, решив плодотворно использовать положенный отпуск, я взял Мари и укатил на Адриатическое море.
Побеседовав с тамошними пенсионерами из горисполкома, убедился, что в феврале шестьдесят четвертого Жаклин действительно собиралась купить жильё в Югославии. Кстати, в Черногории искать её следы было легче, всё-таки «социализм – это учёт и контроль». Поэтому вместо беготни по десяткам контор достаточно найти человека, сидевшего когда-то на нужном месте в тихой и уютной госконторе, и мило с ним побеседовать.
Я сделал очевидный вывод: сразу же после гибели мужа Жаклин пытается найти место подальше от США, потише, понезаметней. Место, где можно укрыться от людских взглядов и спокойно жить, будучи забытой окружающим миром.
На тот момент практических аргументов в пользу версии почти не было, но алгоритм поведения вдовушки просматривался чётко: когда люди пытаются что-то скрыть, но вынуждены действовать хаотично, в спешке, они ищут необычные тайники. В ходе поисков люди убеждаются, что таинственное и замысловатое убежище привлекает больше внимания и информация быстрее просачивается наружу. Наконец, они приходят к выводу, что лучший тайник – место под боком, обычное и потому незаметное.
Оставалось понять, почему Жаклин так стремилась уединиться, почему так долго и тщательно выбирала надёжное место. Что скрывала? Что прятала?
Если бы она просто хотела отдохнуть от надоедливых репортёров, то достаточно было выбрать любой фешенебельный курорт, доступ к которому охранялся сворами цепных псов и ватагами добрых молодцев, прошедших не одну войну. В те времена и папарацци не умели так просачиваться, как сегодня, и жизнь репортёрская ценилась не столь высоко. Так что желанием отдохнуть в одиночестве поведение Жаклин не объяснить.
Отбрасывая по схеме Видока имеющиеся версии, я, в конце концов, увидел верную. Ту самую, которую Глеб поручил обнаружить мне, понимая, что ему самому – человеку за порогом старости, почти оглохшему, хотя и пытающемуся наивно-трогательно старческую немощь скрывать – найти разгадку уже не удастся.
Справка: Эжен Франсуа ВидокСхема Видока – стандартная система действий при проведении следственных мероприятий.
Эжен Франсуа Видок – родоначальник детективной службы Франции, ставший в 1811 году её первым начальником, впервые в истории разработавший и применивший научные методы следствия. Именно Видок ввел в обиход картотеки преступного мира с возможностью поиска преступника по отличительным особенностям. Он же впервые применил баллистическую экспертизу, создал картотеку ножей, начал делать слепки следов, основал фонд поддержки нищих, убедив власти, что траты на пособия окупаются снижением уровня преступности.
В молодости был грабителем, отсидел срок на каторге. Выйдя на свободу, посвятил жизнь борьбе с преступностью. На пенсии написал мемуары, в которых подробно рассказал о своих методах и о мерах, необходимых для успешной работы полиции.
Видок стал прототипом многих героев в мировой литературе. У Виктора Гюго в «Отверженных» и Жан Вальжан, и инспектор Жавьер списаны с Видока. Вотрен в «Отце Горио» Бальзака, беглый каторжник в «Больших Надеждах» Диккенса, сыщик в «Убийстве на улице Морг» Эдгара По и ряд других классических персонажей несут черты Видока.
До сего дня во всех следственных мероприятиях применяется схема Видока: перед началом следствия составляется так называемый план-список (название может меняться в зависимости от целей следствия и от ведомства). В план-список вносятся все возможные версии события. На самом деле версий не так много, как может показаться. Даже во всей мировой литературе существует всего около десятка основных сюжетов, а если каждый из них детализировать, то число их увеличится в три-четыре раза, не больше.
Версии вносятся в список в соответствии с имеющимся опытом. Из первичного списка не выбрасывается ни одна из них. И только по мере работы список сокращается.
В детективных романах никогда об этой схеме не говорится – она скучна. В романах и в кино сыщик добавляет всё новые версии по мере отказа от предыдущих, тогда как в действительности он приходит к очередному решению, вычеркивая предыдущие.
Любопытно, что при расследовании убийств под первым номером в первичном списке всегда стоит пункт «убийство совершено сумасшедшим без конкретной причины». И только по мере поступления дополнительных сведений, эта версия изымается. Но в любом случае убийства, совершенные безумцами, наиболее распространены.
Схема Видока применяется не только при расследовании преступлений. Те же методы используются в науке (на них, в частности, строятся принципы работы электронно-вычислительной техники), в политике, в военном искусстве. Дипломаты тоже начинают анализ действий оппонента с составления полного списка возможных его действий, а затем, по мере работы, сокращают количество вариантов.
Так же стандартно действует и военный аналитик. Работая над задачей, аналитик составляет полный список возможных решений, постепенно вычеркивая отпадающие. Среди вариантов присутствуют даже самые безумные, причём нередко именно безумные опции поначалу занимают первое место.
2.2. Память
Москва. Осень 1991 – зима 1992 года.
Заметка о готовности вдовы Кеннеди слетать в Аргентину, удачно легла в уже собранную колоду.
Осенью девяносто первого года Россия приняла решение вернуться к полузабытым событиям тридцатилетней давности и собрать для передачи Соединённым Штатам папку с когда-то секретными материалами по покушению на их президента…
Подготовить материалы решили с единственной целью – продемонстрировать победителю в холодной войне добрую волю, заработав на этом очки. Что с большой вероятностью затронет умы и сердца американцев и причинит наименьший вред российским спецслужбам, как не красивая передача такой информации? В реальности никакие секреты раскрыты не будут, однако интерес американской публики будет приятно взбудоражен.
Дело вёл Глеб – в девяносто первом у аналитиков особой работы не было – начальники в первую, и единственную, очередь мечтали только о том, как бы усидеть на месте. На постановку задач подчинённым времени не оставалось. Не то чтобы руководство всерьёз опасалось закрытия нашего ведомства на волне борьбы с остатками коммунистического режима – от военной разведки никакой новый правитель отказываться на станет, а «душителями свобод» мы не считались. Но новая метла по-новому метёт, мало ли что кому покажется. Поэтому когда чья-то умная голова предложила сделать американцам очередной подарок, начальство за идею ухватилось. А ухватившись, обратилось к Глебу.
Будучи хорошим аналитиком, Глеб почувствовал странности сразу. Пахло палёным от каждой бумажки. В деле не стыковались заключения разных комиссий, не сходились мнения различных служб, не совпадали показания свидетелей.
Всё бы ничего. О нестыковках в самом знаменитом покушении двадцатого века только ленивый не писал. Но Глеб заметил главную странность. А именно, профессионалы, которым по долгу службы полагалось работать тщательно и придирчиво, вели себя на удивление глупо.
Если спецслужбы принимали участие в покушении, они обязаны были спрятать свои следы так, чтобы и комар носа не подточил. Если умеют в президента страны стрельнуть, то для них стереть следы своей деятельности – раз плюнуть. А тут каждый уважающий себя журналист в каждой желтой газетёнке приводит улики, подтверждающие причастность рыцарей плаща и кинжала, причем улики яркие, выпуклые, – чуть щёлкни по литавре, и пойдёт труба гудеть.
Оправдания же спецслужб звучат на редкость бестолково, по-детски. Вне зависимости от того, в пушку у них рыльце или нет.
Пресса есть пресса – в погоне за наживой чего только не придумаешь. Но реакция властей совершенно не поддавалась логическому объяснению.
Если только не принять абсурднейшую версию – заговора не было, но вера в его наличие кому-то была крайне необходима.
Тогда возникает простой вопрос: если кто-то – причем кто-то из самых верхов, кто-то, расследующий покушение на президента Соединенных Штатов Америки, – если этот кто-то не желает на корню разбить абсурдную версию широкого заговора с целью убийства Джона Кеннеди, то для чего эта версия создана? Что прикрывает? От чего отвлекает внимание? Какие факты настолько важны, что власть подставляется под удар, создаёт и поддерживает впечатление своей причастности к убийству?
Поставив этот вопрос, Глеб продолжил работу по собственной инициативе.
Ему поручили всего лишь собрать бумаги, хранившихся в архивах советских ведомств, отсортировать их, выбрать наиболее эффектные для американцев (и наиболее безобидные для нас). В первую очередь материалы, связанные с годом жизни Освальда в Минске, куда того определили после предоставления ему убежища в пятьдесят девятом году, за четыре года до покушения. Затем реляции, докладные записки в ЦК, справки, донесения, вырезки из газет, тассовские релизы, донесения из посольств… Всё то, что уже не принесёт никакого вреда за давностью лет, однако пробудит у американцев интерес и преисполнит чувством благодарности.
Но Глеб был аналитиком. Глеб был хорошим аналитиком. Работая, он не мог пропускать несуразности. Поэтому, почуяв, что в глубинах скрывается бомба невероятно разрушительной силы, попросил меня этим делом заняться, избавив от остальной рутины.
* * *
Все сведения, необходимые аналитику, можно получить из открытой печати. Это аксиома. Чем больше о деле пишут в газетах, тем легче найти разгадку. Когда не видишь нужной информации, это всего лишь означает, что она в другом месте. Если время позволяет, ты это место найдёшь.
Через месяц, перекопав все московские архивы и поняв, что из них больше ничего выудить не удастся, я поехал в Нью-Йорк. Разрешение Глеб пробил быстро. Визу ставили в дипломатический паспорт, вписав меня в состав какой-то российской делегации то ли в ЮНЕСКО, то ли Всемирной организации здравоохранения.
Я не собираюсь рассказывать сказки. Правильная версия пришла мне в голову сразу же. Для этого не надо было быть очень умным.
Точнее, ввёл правильную версию в схему Видока сам Глеб, как только сообразил, что кроме событий, лежащих на поверхности, в деле есть нечто, тщательно охраняемое от посторонних глаз. Поступил стандартно, согласно правилам.
Элементарно, Ватсон… Если быть очень привередливым, то у Глеба только одна заслуга – он понял важность скрываемой информации. А поняв, поставил на раскопки меня.
И я тоже прикоснулся к истине…
Справка: комиссия УорренаСледствие по делу об убийстве президента США Джона Кеннеди Конгресс США поручил комиссии Уоррена, названной так по имени её председателя Ирла Уоррена. Комиссия была создана 29 ноября 1963 года по предложению депутата Чарльза Гудела. После споров о составе утверждена в количестве семи постоянных членов и четырёх кандидатов.
Официальное заключение комиссии состоит из 26 томов. К тому же в качестве приложений фигурируют ещё несколько десятков томов дополнительных материалов. Всего в досье 254 тысячи страниц. В них приведены 3100 отчётов и рапортов спецслужб, описаны 264 следственных эксперимента, приводятся протоколы допросов 522 свидетелей. Общий вес хранящихся в архивах бумаг и улик по делу составляет свыше семи тонн.
Материалы комиссии общедоступны. Утверждения об их секретном характере – вздор! Мнение о недоступности материалов основано на первоначальном решении, согласно которому протоколы должны были сохранять секретность в течение семидесяти пяти лет. Однако, начиная уже с шестьдесят четвёртого года, гриф секретности постепенно был снят со всех материалов.
Все члены комиссии имели отношение к государственным службам – Аллен Даллес в течение девяти лет возглавлял ЦРУ, Джеральд Форд (будущий президент США) контролировал ЦРУ со стороны конгресса, Ричард Рассел занимал пост председателя сенатского комитета по контролю над вооруженными силами, Джон МакКлой работал в министерстве обороны, к тому же занимался вопросами, связанными с работой полиции. Иными словами, в комиссии Уоррена были собраны прекрасные организаторы, вплотную знакомые с системой расследований серьезных дел. В помощь им были приданы сотни следователей и экспертов.
В десятках томов официального заключения очевиден серьёзный, вдумчивый, профессиональный подход. Упоминаются все версии, включая абсурдные. Но даже неприкрытая чепуха не отвергается просто так. Вывод о несоответствии истине делается, только когда улики проверены, свидетели допрошены, следственные эксперименты проведены.
При внимательном изучении выводов комиссии сомнений в их правдивости не остаётся.
Понятно, кому и зачем необходимо на всех уровнях утверждать, что выводы следствия весьма спорны, – для репортёров и любителей теорий заговора это хлеб насущный. Непонятно, почему сами власти мнутся и не пытаются толково оправдаться, поддерживая вот уже десятки лет мнение о том, что комиссия Уоррена скрыла реальные факты.
(Часто в исследованиях по делу Кеннеди упоминается церковный комитет конгресса, в него, мол, входят представители разных религий. Якобы церковный комитет занимался собственным расследованием покушения и пришёл к иным выводам. На самом деле речь идёт о так называемом Church Committee. Название не имеет отношения к церкви (church по-английски – церковь). Комитет был назван по имени его председателя Франка Чёрча. Он расследовал обвинения в заговорах, направленных на ликвидацию зарубежных лидеров. Комитет Чёрча проверял на конституционность признание президента об участии США в подготовке десанта на Кубу; анализировал решение о блокаде Кубы, принятое 3 февраля 1962 года; рассматривал сведения о причастности США к убийству в ноябре 1963 года Нго Динь Дьема, южновьетнамского диктатора. Россказни о параллельном расследовании – результат путаницы в умах, а то и выдумки досужих репортёров).
2.3. Рассказ
Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.
Мари слушает. Отца она любит больше, тут ничего не поделаешь. Глеб – редчайший человек. Такие люди рождаются раз в столетие, и только у таких людей рождаются такие дочери.
Разница между Глебом и Мари огромная: у Мари нет аналитических способностей, она не умеет решать сложные задачи и разгадывать загадки. Мари не сможет скроить из разномастных газетных вырезок точную вязь событий, с достоверным предсказанием дальнейшего их развития и формулированием точных рекомендаций.
Впрочем, Мари любит кроссворды, а ещё во время Второй мировой англичане набирали аналитиков из числа победителей конкурсов кроссвордов. Однако умение разгадывать шарады – только основа. Затем требуется долгая и нудная подготовка.
У Мари есть одна общая черта с Глебом: она умеет любить и испытывать боль за любимых. И Мари очень добра. От неё исходит притягательная сила, лечащая любую хандру, заставляющая самого злого и обиженного жизнью человека приходить в себя и оглядываться.
* * *
Мари понимает, что ситуация необычна. Я никогда не говорил с ней о работе. Никогда не рассказывал о методах анализа. Если сегодня, сейчас, на этом пляже она вдруг впервые слышит от меня такой рассказ, следовательно, происходит нечто невероятное.
Закуриваю. Мари тоже берёт сигарету – тоненькую трубочку Vogue. Подношу зажигалку, Мари автоматически кивает, затягивается.
– Версия о том, что президент остался жив, казалась слишком фантастической, чтобы рассматривать её серьезно. В план-список, конечно, она попала, но только чтобы отсечь после получения первых серьёзных контраргументов. Повторю, версия не мне принадлежит. Из трёх десятков возможных ответов на вопросы о странностях дела Кеннеди, этот вариант у нас считался наиболее безумным. Наряду с инопланетным заговором. У меня, кстати, мелькала мысль, что абсурдные варианты добавляются в схему с единственной целью – начальству всегда можно с гордостью доложить о подтверждении ложности трёх версий. Начальство всё понимает, но ему тоже приятно, что аж три версии отмели… – дело движется, есть о чем отчитаться.
– Подожди, Вадим… О чём ты? Я сегодня впервые услышала, что ты занимался расследованием убийства Кеннеди. А ты начинаешь с самого невероятного…
– Нет. Мы с твоим отцом не занимались расследованием убийства. Мы готовили материалы для передачи американцам. В ходе работы наткнулись на странный клубок противоречий. И в Аргентину я поехал, сообразив, что именно там находится кончик ниточки. Насколько ниточка окажется реальной зацепкой, знать я не мог. Возможно, эфемерная надежда. Однако без поездки вывод сделать было нельзя.
В этот момент мы сидим на горячих камешках и курим, отдыхая после первого часа пути. Мари поднимает голову и смотрит мне в глаза. Потом резко произносит:
– В Аргентину ты брал меня в качестве прикрытия? Это у вас так называется?
– Нет. Кого волновало в Аргентине, один человек приехал или с подругой?
(Немного кривлю душой, конечно. Если бы вдруг аргентинцы решили обратить внимание на странного русского дипломата, то увидели бы человека, днём бегающего по агентствам недвижимости, а вечера проводящего в обществе привезённой из Москвы леди с другой фамилией, несомненно, чужой жены. Обычные проделки среднего клерка. Но и Мари я сейчас не лгу – без неё я невероятно скучал и больше не мог выдержать даже неделю).
Не сомневаюсь, что Мари всё поймёт, но для понимания необходимо время. Именно поэтому мне приходится терпеливо и нудно, бродя по кругу, вспоминая подробности, возвращаясь к уже изложенным деталям, рисовать ей картину происходящего.
Когда Мари разберётся в ситуации, я смогу на неё опереться.
* * *
В нашей жизни не всё так просто. Иногда у Мари проскальзывает нотка горечи: ей кажется, что я не только холоден, но и равнодушен к её заботам и тревогам.
Однажды, когда я был в командировке, в доме кончились деньги. В шкатулке на моём домашнем рабочем столе хранится стопка банкнот на чёрный день. Когда я созвонился с Мари, чтобы расспросить о повседневных печалях и радостях, она пожаловалась на безденежье.
Мне и в голову не пришло напомнить о шкатулке. Ведь та не заперта, деньги на виду – бери и трать… Но Мари так не умеет. Ни взять без спроса, ни попросить разрешения. Только спустя годы я узнал, что тогда она обиделась на моё безразличие.
Когда мы вместе едем отдыхать, идём в кино или ресторанчик, Мари воспринимает как должное, что деньги трачу я, поскольку моя зарплата выше. Если у меня карманы пусты, Мари заплатит за билеты сама или купит приглянувшуюся книгу, которая, по её мнению, мне нужна (это удивительно – Мари удаётся улавливать мельчайшие оттенки моих увлечений в каждый момент жизни). Но Мари так и не научилась объединять наши средства. Что за этим стоит? Боязнь остаться одной? Подспудное недоверие даже ко мне? Опора только на собственные силы, когда человек принимает как должное любой подарок, вплоть до поездки куда-нибудь в Таиланд или Испанию, но не считает себя купленной куклой?
Для меня сделать Мари подарок, заметить искорку радости в её глазах – главное удовольствие в жизни. Но у Мари иногда проскальзывает нотка горечи, штришок сомнений. Поэтому мне трудно. Мне надо убедить Мари в том, что у меня нет другого выхода – без её помощи нам обоим не выбраться. Поэтому я продолжаю рассказывать ей то, что скрывал все эти годы.
2.4. Манипуляция с абсурдом
Москва. Осень 1991.
Наверно, отправной точкой для Глеба стал момент, когда он наткнулся на «ошеломляющие» доказательства участия в покушении не менее двух снайперов.
И сразу же у него глаза на лоб полезли. Не потому, что Глеб этой версии не знал – даже те, кого убийство президента Кеннеди не слишком трогало, наслышаны о двух убийцах, в противовес «лживому» утверждению следствия, что действовал убийца-одиночка. И не потому что сколько Глеб ни старался, никаких доказательств в пользу двух стрелков он так не нашёл.
А потому что попытки властей поддержать выводы комиссии Уоррена звучали жалко, беспомощно и наивно. Власти оправдывались настолько тупо, что складывалось впечатление, будто Освальд – второстепенная фигура (если он вообще имел какое-то касательство к покушению), а истинные зловещие убийцы надёжно властями укрываются.
Из года в год, из книги в книгу, из статьи в статью кочуют одни и те же удивительные подсчёты секунд, необходимых на перезарядку карабина. Мол, Освальд не мог стрелять в одиночку, так как не успевал свой Mannlicher-Carcano перезарядить.
Глеба не удивило появление версии о нескольких стрелках – ведь всех интересует, сколько человек стреляло и где снайперы располагались. Удивило то, что самому Глебу хватило пары дней, чтобы убедиться, что стрелял один человек – Освальд.
Журналистов и писателей понять можно – хлеб у них нелёгкий. Читатели верят на слово, проверять утверждения не торопятся. Это тоже понятно – читатель любит факты погорячее. А вот почему власть, вместо того, чтобы раз и навсегда закрыть тему, объяснив простейший фокус, застенчиво заикается, – вот что мучало Глеба, пульсировало в мозгу, не давало успокоиться. Ведь речь шла об одном из важнейших аргументов, опровергающих выводы официального следствия. А власть стыдливо отворачивается, подставляя себя нападкам.
Ошеломили Глеба и выводы Комитета по расследованию тяжких преступлений (есть такой в нижней палате конгресса) – в конце семидесятых этот комитет под давлением общественного мнения провёл повторное расследование убийства президента.
Комитет пришёл к заключению о возможности участия нескольких стрелков. Причём вывод делался на основании всё тех же подсчётов времени, необходимого для трёх выстрелов. Не успевал Освальд перезарядить свой карабин три раза за те секунды, что шла стрельба! Не мог! А выстрелов было три! Значит, кто-то ещё стрелял. Комитет конгресса тоже не заметил бросающийся в глаза идиотизм подсчёта.
Глеб же абсурдность исходной посылки увидел сразу. Проверил и перепроверил выводы. Убедился в смехотворности доказательств. Сначала подивился тому, что никто абсурда не замечает. Затем пожал плечами и сказал себе, что такого не может быть, – хоть один здравомыслящий человек у властей должен был найтись.
Раз смешные подсчёты не опровергаются, следовательно, задача ставилась иная – не разбить дурацкие домыслы, а посеять сомнения в выводах комиссии Уоррена, создать впечатление, будто бы в официальном заключении что-то нечисто.
* * *
Толпа впечатлительна. Манипулировать людьми легко. При работе с толпой нет необходимости в серьёзных аргументах. Людская психология устроена так, что человек принимает на веру самую тупую информацию, если она отвечает его запросам.
Если человек влюблён, то с готовностью верит пустым клятвам и заверениям в вечной любви. Если болен, то скорее поверит обещаниям псевдоцелителей, чем серьезным врачам.
А если человеку хочется услышать нечто любопытное, нарушающее размеренный ход скучно-постылого однообразия, то он готов поверить любой наукообразной теории.
Растиражируйте заявление о полевых экспериментах, в которых принимали участие независимо друг от друга десятки оружейников, доказавших невозможность трёхразовой перезарядки карабина за несколько секунд, и народ начнет в массовом порядке истово этим бредням поклоняться. Рождается вера в заговор с целью убийства президента.
Главное, чтобы бредни излагались с серьёзной миной. Это непреложное условие завоевания безграничного доверия! (Хотя если речь идёт о клятвах в вечной любви и мольбах не бросать её, то женщине дозволяется пустить слезу – помогает!).
Справка: сколько было снайперовУ версии о наличии двух или более стрелков, покушавшихся на президента США, четыре основных аргумента:
1. Всего стреляли трижды. С момента первого выстрела до последнего прошло 5,9 секунды. Это ясно видно на снятой случайным свидетелем киноплёнке, это подтверждено следственными экспериментами. Один снайпер не мог сделать три выстрела, так как на подготовку к одному выстрелу из карабина Mannlicher уходит не менее трёх секунд. То есть на три выстрела убийца должен был потратить девять секунд. Проводя опыты на полигонах, десятки снайперов-профессионалов пытались стрелять быстрее, но безуспешно.
Вопрос: как Ли Харви Освальд умудрился сделать три выстрела менее, чем за шесть секунд?
2. Десятки свидетелей показали, что явно слышали выстрел с поросшего травой холма на другой стороне площади, а не из книжного склада, откуда стреляли согласно официальному заключению. Другие свидетели слышали выстрелы и из склада, и с холма…
Вопрос: почему следствие проигнорировало показания этих свидетелей?
3. Некоторые свидетели явно видели дымок от выстрелов, поднимающийся с холма.
Вопрос: почему следствие не обратило внимания на заявления этих лиц?
4. Полицейские нашли на холме ещё одну винтовку!
Вопрос: почему в официальных выводах об этой винтовке ничего не говорится?
Эти четыре пункта и считаются убедительными доказательствами, опровергающими выводы комиссии Уоррена о стрелке-одиночке Освальде. Все эти пункты легко разбиваются:
1. За 5,9 секунды перезарядить карабин три раза и сделать три выстрела невозможно. Это верно. Но ведь учитывать надо только два выстрела – второй и третий! Время, затраченное на подготовку к первому выстрелу, в расчёт не принимается, так как Освальд заряжал карабин и целился до открытия огня. Нельзя учитывать и время, затраченное на выброс третьей гильзы. Таким образом, за 5,9 секунды было произведено всего два выстрела. А это средний показатель для недавнего морского пехотинца. Первым выстрелом Освальд поражает цель, два следующих – промахи, – несмотря на то, что медленно движущийся автомобиль находится на расстоянии 80 метров. Но даже знаменитые 5,9 секунды выдуманы прессой. На самом деле, стрельба длилась до восьми секунд. На плёнке Запрудера выстрелы следуют от кадра 210 до кадра 313. Длительность экранного времени от первого выстрела до последнего – 7,6 секунды. У Освальда оставалось время даже на четвёртый выстрел.
Вывод: затраченное на стрельбу время и её результаты соответствуют официальной версии.
2. Действительно, десятки свидетелей слышали звук выстрелов с холма. Следователи опросили двести десять человек из толпы. Шестьдесят из опрошенных подтвердили, что слышали стрельбу с холма. Еще около пятидесяти слышали выстрелы и с холма, и из склада. Но достаточно сверить схемы расположения этих свидетелей по отношению к холму и складу, чтобы убедиться в том, что речь идёт об элементарном эхе.
Вывод: свидетели, слышавшие выстрелы с холма, слышали эхо.
3. Дымок на холме, замеченный десятком человек, имел место. Чтобы понять, что это за дым, достаточно в жаркий погожий день найти в центре города травяной холм и посмотреть на него. С холма обязательно будет виться дымок… испарений. Воздух вибрирует, и это можно принять за дымок. Если рядом начнут палить из винтовки, а потом наблюдателя расспросить о виденном, то не стоит удивляться замеченному дымку от выстрелов.
Вывод: дымок на холме – не дым от пороха, а обычные испарения в жаркий день.
4. Винтовка, обнаруженная на холме. Первоисточник слуха определить не удаётся. Нет никаких фамилий, фотографий, свидетельских показаний. Возможно, слух родился после того, как репортёры заметили полицейских, несущих карабин Освальда мимо холма. Возможно, в винтовку на холме причудливо трансформировался найденный в помещении книжного склада игрушечный автомат, принадлежавший сынишке одного из работников. В любом случае никаких подробностей нигде не приводится. Кто нашел вторую винтовку? Когда? Кто первым об этом заявил? Ответа нет. Всюду, в любой публикации только ссылаются на предыдущую.
Вывод: довод придуман репортёрами в погоне за сенсацией. А может, и не репортёрами, а может, и не ради сенсации…
Несмотря на то, что все доказательства участия нескольких стрелков легко разбиваются, власти их не опровергают. В 1979 году Комитет конгресса по расследованию тяжких преступлений на основании именно этих доказательств делает вывод о возможности заговора.
Между тем писатель Бернард Корнвел в одной из книг о майоре Шарпе (знаменитая серия о наполеоновских войнах) описывает, как Шарп рисуется перед новобранцами, заявляя, что может за минуту выстрелить из ружья три раза, тогда как по регламенту полагается сделать один выстрел, а очень хорошие стрелки успевают сделать два. Шарп за минуту стреляет трижды! Солдатики поражены. И только старый сержант ухмыляется в усы. Он-то знает, в чем фокус – в первый раз Шарп заряжал ружьё до начала отсчёта…
Даже в историческом романе демонстрируется невинное мошенничество при подсчётах секунд. Власти США до сих пор не удосужились опровергнуть надуманные аргументы, подогревающие общественное мнение вот уже десятки лет.
2.5. Семья
Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.
«Все счастливые семьи похожи друг на друга…» Если все остальные счастливые семьи похожи на нас, то любопытно, сколько счастливых семей останется в живых через пару суток?
Мари в ответ на шутку посмеивается. Вообще-то, шутки мои ей не нравятся – она их воспринимает слишком серьёзно, а шутки у меня бывают резкими, иногда на грани жестокости. Часто Мари мягко просит не шутить. Но для меня чёрный юмор – отдушина, выплеск злости и раздражения из-за абсурдности ситуации. Конечно, так нельзя, я понимаю, что мои шутки могут быть неприятны. Но ничего поделать с собой не могу – мы все выплёскиваем раздражение на самых близких. Иначе облегчить душу не получается. Видимо, близкий человек должен принимать на себя часть наших настроений.
* * *
В чём-то Мари обычная женщина. Однажды давным-давно, в первые дни нашей любви, ей показалось, что я собираюсь её бросить – тогда мы ещё только притирались друг к другу. Она горько плакала, просила не уходить.
Я увидел, что она меня любит не меньше, чем я её. И с тех пор у нас не было размолвок. Или почти не было. В этом отношении мы – исключение из правил. Даже счастливые семьи иногда поругиваются. Мы же не ругались. Почти ни разу. А когда ругались, то виноват был я и только я – выходил из себя по пустякам, спускал на Мари ненужных собак, выпускал пары. Причина всегда лежала в стороне: нелады на работе… зуб болит… погода подкачала…
Но Мари невероятная женщина. Несколько поползновений к ссоре закончились ничем как раз из-за её реакции. Чего стоило спокойствие Мари, мне никогда не узнать, но после того, как она дважды или трижды не дала ссоре развиться, ссориться стало неинтересно.
Мари – единственный человек, кому я доверяю безоговорочно и безраздельно. Поэтому я не могу излагать дело профессионально. Срываюсь, перепрыгиваю. Волнуюсь как мальчишка. Топчусь-топчусь, а рассказ не двигается. Хотя Мари постепенно узнаёт сведения, необходимые для понимания. И то хорошо.
Сколько в Мари от Глеба? Сколько от мамы? Сколько от мужа, с которым провела долгие годы? От детей? От меня? Сколько только своего, только того, что было даровано природой только ей?
Пока я знаю одно – мы любим друг друга и готовы на всё ради друг друга. К нам не относятся утверждения, будто за дымовой завесой показной заботы о ближнем люди скрывают стремление обеспечить собственное благополучие.
* * *
Когда мы поженились, Мари рассказала, как убили Стаса.
Пулей. Точнее, шестью пулями. В дверь позвонили, он пошёл открывать. Не поглядел в глазок, не спросил, кто там. Открыл дверь, раздались хлопки – шесть тихих хлопков. Стас упал и умер. Обычно дверь открывала сама Мари. Если бы она открыла дверь и в тот раз, то сначала застрелили бы её, а потом Стаса.
Но открыл двери Стас, Мари осталась жива, и мы познакомились за праздничным столом, когда случайно оказались друг против друга во время празднования то ли годовщины свадьбы Глеба, то ли очередной круглой даты его военной службы. На ней был черный свитер и белая брошь. И у неё была мягкая, спокойная улыбка. Мари улыбается далеко не всегда – только у сумасшедших постоянно ровное и прекрасное настроение. Но с тех пор без её улыбки жить мне стало если не невозможно, то очень и очень трудно.
* * *
«…каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».
Вряд ли где-то в мире есть ещё одна семья, в которой сегодня происходит то же, что с нами… Значит, мы несчастливая семья? Поживём – увидим.
И они жили долго и счастливо и умерли в один день.
