И, весело перемахнув через подоконник, приземлилась в снег и довольно зашагала прочь. Смогла найти двоих – значит, третьего уж точно найдет!
Но это вдруг оказалось не так уж просто: анима молчала и, как Гвен ни воображала деревню в виде огромного кома счастья и золотого сияния, как ни искала в этом сиянии темные пятна, все казалось идеальным. Да тут еще Ульвин заворочался и высунул голову из-за ее воротника. Глаза у него были осоловевшие: желудь и правда оказался слишком велик для его хлипкого тельца. Гвен с нежностью погладила его пальцем по голове. Как же все-таки трудно делать добро так, чтобы никому не навредить и чтобы все были довольны!
– Еще не все? – сонно спросил он. – Я уже тебе очень хорошо помог, я тебя грел, а теперь устал и домой хочу. День такой длинный, а я простой зверек. Ну, не совсем простой, но все же…
Гвен охнула, взяла Ульвина под мышки, рывком вытащила из-за пазухи и уставилась на него.
– Ты гений, – прошептала она.
– Я? – усомнился Ульвин. – Кажется, нет.
Но Гвен уже сосредоточилась на другом. Мама сказала «помочь троим жителям деревни», но не сказала «людям», а значит… вдруг можно найти в деревне несчастливое животное? Бедный объевшийся Ульвин не считался, он из леса, и Гвен, зажмурившись, изо всех сил всмотрелась в живых существ деревни. Она их всех знала, искать их сознание было странно, но ее так гнало желание поскорее попасть домой, что она легко нашла собак молочника (полностью счастливы и ужинают), всех деревенских котов (приглушенное тихое довольство), кур (они не особо-то умные птицы, поэтому все их счастье заключалось в сытости, а кормили их отлично), коров и…
Стоп. Коровы. Гвен вгляделась сильнее – скопление теплых живых душ, мычащих и непритязательных. Они любят свежую траву, но согласны и на сено, раз уж за окнами зима. Спят стоя, любят тепло и ощущение соломы под копытами и… Гвен победно вскрикнула от радости.
Одна из коров казалась темнее, чем другие, у нее было какое-то мрачное настроение, кажется, что-то болело, а говорить-то они не умеют. Гвен бросилась к дому молочника, но тут Ульвин заныл.
– Идем домой, ну пошли, а? Эй! Мне уже надоело бродить!
Гвен вздохнула. Она уже столько анимы потратила на задание, что у нее ноги подрагивали, а перемещение объектов, и особенно живых, дело затратное, надо бы сказать Ульвину, чтобы шел своими ногами, и все же… Гвен представила, как он нетвердо побредет к себе в лес по сугробам, пропахивая круглым животом снег, потому что на ветках в таком состоянии не удержится, и решила, что ради него анимы не жалко, тем более бедняга уже снова начал засыпать.
– Ты дома, – прошептала она и, взяв Ульвина обеими руками, вытянула их перед собой. – Сейчас твоя мама тебя обнимет, и будешь спать до завтра.
– А как же приключения? – пробормотал он, не открывая глаз. – Я хочу!
– У нас будет еще много приключений, – тихо сказала она и отработанным усилием сердца передала аниму рукам.
Золотое сияние докатилось от груди до ладоней, и Ульвин начал растворяться. Его вес на ее руках становился все меньше, пока не исчез совсем. Гвен почувствовала ноющую пустоту от потери очередного куска анимы, но только шире улыбнулась сама себе. Подумаешь, еще накопит! И однажды действительно станет величайшей из волшебниц. Может быть, даже искуснее, чем мама!
На этот раз ощущение зова стало совсем ясным – видимо, чем больше тренируешься, тем лучше получается. Не сворачивая, Гвен твердо дошла до ручья. И дети, и рыбаки уже ушли домой, снег продолжал валить, и все промерзли, так что вдоль ручья она шла в полном одиночестве: мимо мельницы, лопасти которой уже затихли до завтра, мимо дома молочника, где горели окна и слышался детский смех. Собаки, увидев Гвен, выскочили из смешного собачьего домика, устланного внутри толстыми одеялами и соломой, и вопросительно посмотрели на нее.
– Тихо, – сказала Гвен. – Я на минутку, вылечить корову.
Гвен мысленно постаралась перевести слова на их язык, и, кажется, получилось. Собаки молча ушли домой, и Гвен зашла в хлев.
Там было восемь коров и один угрюмый молодой бычок в уголке. Гвен понятия не имела, у кого из них неприятности, но, зайдя, и без всякой магии сообразила: у бычка. Остальные коровы глядели спокойно и мирно, пока она шла мимо, а он насупился и сердито посмотрел исподлобья. Гвен остановилась напротив. Она снова почувствовала то, что чувствовала очень редко, то, что мама назвала «бояться»: надо было зайти в его загон, а бык здоровенный, и рога у него страшные. Но потом она представила, как мама обнимет ее и скажет, что она очень храбрая, и, распахнув загон, скользнула внутрь.
Живые существа очень сложные, нужно прикоснуться, чтобы точно понять, что не так. Ну, ладно, ничего ведь не случится! Она зажмурилась, встала на цыпочки и тронула мохнатый лоб между прядающих ушей. Бычок тяжело дышал, но не мычал – то ли он был слишком гордым, чтобы звать людей на помощь, то ли молчать было не так больно.
Ага, вот оно! Гвен попыталась увидеть историю бедняги, отмотать время назад, и бычок оказался в этом плане покладистее деревьев: спокойно разрешил увидеть, как он жевал солому, а в ней попалось что-то острое. Видимо, старший сын молочника – любитель погрызть орехи – опять выбросил скорлупу куда попало, и вот пожалуйста. Бык поранил горло и сам не понимает, что у него так болит. Гвен выдохнула. Она еще не пробовала никого лечить, хотя звучало это очень просто: коснуться больного места и послать туда немного анимы. Гвен попыталась это сделать, положив дрожащую ладонь на горло быка, и сразу поняла, в чем сложность. Видимо, надо коснуться именно раны, а если рана внутри…
Чем меньше думаешь, тем меньше, наверное, успеваешь испугаться. Гвен попросила быка открыть рот и запустила туда руку, стараясь не думать о том, что будет, если он не вовремя закроет свой здоровенный рот. Как же трудно быть волшебником!
Не думать о жутких зубах и о пахнущем прелой травой языке, который скользко поблескивал в полутьме, было трудно, и Гвен поскорее коснулась царапины в горле, – руку тянуло к ней, как к беде, которую надо исправить. Бык вздрогнул всем телом, но Гвен уже почувствовала, как от прикосновения теплого сияния на кончиках ее пальцев, осветившего темную глотку, горячий узел боли развязывается и исчезает.
Гвен рывком вытащила руку, бычок со щелчком захлопнул пасть – видимо, терпел уже из последних сил, – и замычал во все горло. Остальные коровы тут же подхватили. Гвен облегченно прислонилась к загородке загона и тут поняла, что кое-что не продумала. Чтобы чудо было засчитано, нужно получить благодарность за него, а животное вряд ли на это способно.
– Благодари, – жарко выдохнула Гвен, схватив бычка за голову. – Подумай, как ты мне благодарен. Ты просто животное, я знаю, но давай же, давай!
Бычок уставился на нее своими темными глазами – выдающимся умом этот вид животных не отличается, – и Гвен, потратив очередной кусок анимы, передала бычку способность мыслить и говорить, как человек. Она сделала это так отчаянно и быстро, что даже подумать не успела, как именно это получилось: мама учила ее менять свойства существ, и она много тренировалась на Ульвине, но ни разу еще не получалось так уверенно и гладко.
– Тебе лучше? – выпалила Гвен.
– М-м-мда, – пробасил бык.
Ощущаться его присутствие теперь стало по-другому, хаотичные образы в голове животного начали обретать человеческую стройность и яркость. Бычок благоговейно застыл, глаза у него удивленно распахнулись.
– Скажи: «Благодарю тебя», – прошептала Гвен. – Давай же! Быстро!
Бычок посмотрел на нее.
– Я. Вижу. Странно. И красиво. Много. В голове, – неразборчиво прошептал он.
– Благодари!
– Благодарю, – покорно изрек он, завороженно глядя на нее.
Гвен почувствовала, как несколько слабых, едва различимых, как пыль, крупинок звериной анимы поплыли к ней, нетерпеливо схватила их прямо в воздухе и вбила себе в грудь. И тут же забрала у бычка способность думать и говорить по-человечески, потому что на ее поддержание уходило невероятно много сил.
– Стой! Я хотел спроси-и-у-у-у… – начал бычок, но речь ему уже изменила, и он снова замычал. Гвен нежно похлопала его по холке и выбежала из хлева, спотыкаясь на дрожащих ногах.
От слабости ее мутило, но Гвен все равно неслась вперед, ее захлестывало невероятное, огромное счастье: она все сделала, она выполнила задание! Это лучший день, лучший день! Ноги давно заледенели от мокрого снега, она даже пальцев не чувствовала, ну, ничего, сейчас посидит в кадке с теплой водой, и все пройдет.
Стены ее дома мягко искрились под лунным светом, снегопад наконец-то прекратился, и гигантские нетронутые сугробы, которые намело за три дня, громоздились вокруг, как холмы.
– Я дома! – завопила Гвен во весь голос. – Я дома!!!
Вот сейчас мама выскочит на порог и поймает ее, обнимет и закружит, и… Но окна почему-то были темными, дверь не открылась. Гвен помчалась еще быстрее и влетела в дом, пыхтя и поправляя сбившуюся на глаза шапку.
Никого. Мамы не было дома. Гвен поняла это сразу, но все равно промчалась по всем комнатам, чтобы убедиться. Ну как же она могла куда-то уйти и не встречать ее после такого важного приключения?
Мало того: тут и там вещи были брошены как попало, – мама куда-то торопилась, иначе никогда бы не оставила все так неаккуратно. Ну, значит, дело было важное. Гвен устало остановилась посреди большой комнаты и тут увидела кое-что такое, отчего сердце у нее сжалось.
На столе около печи лежала брошь в виде чайки – та самая, которую мама никогда не снимала. Гвен чуть не села мимо лавки. Мама не объясняла ей, как и почему возникают печальные чувства, поэтому ощущение, которое захлестнуло ее, было безымянным и оттого еще более ужасным. Сердце словно превратилось в камень, и этот камень медленно оседал в живот, больно расталкивая все на своем пути.
– Мама, – шепотом проговорила Гвен и погладила чайку кончиками пальцев. – Ты где?
За окном были чудесные разлапистые ели, укрытые снегом, и сквозь их узорчатые ветки лунный свет падал особенно таинственно, отражался от брошки, бросая холодные отблески на стены. Нужно было просто немного подождать. Мама задержалась где-то, а чайку в спешке забыла надеть. Да, точно! Гвен уронила голову на руки. Она придет. Обязательно придет. Вот сейчас. Через минуту. Через пять.
Но сгустилась ночь, а никто так и не пришел. Гвен медленно встала, пошатываясь от голода и усталости. Она же волшебница, она может сделать кое-что получше, чем просто ждать! Эта мысль затопила ее таким облегчением, что Гвен тут же приободрилась.
Сил оставалось совсем мало, но она все равно села на пол и прижала обе руки к доскам, с трудом заставив себя тронуть их после утреннего провала. Хорошо, что менять их не надо, – нужно просто вглядеться в них и чуть отмотать время назад. Если хорошенько вглядеться в историю вещи, можно поймать момент, когда рядом с ней происходило то, что тебя интересует. Гвен уловила чье-то чужое, не мамино, присутствие, босые ноги, ступающие по их полу, гул двух тревожных, сердитых голосов – маминого и второго, незнакомого, – шум падающих на пол вещей. Больше ничего не смогла разобрать – голова закружилась, и все исчезло. Слишком много потратила за день, много, как никогда, эта потеря теперь ощущалась, как дыра в груди, как пустое пространство там, где недавно было что-то чудесное. Но если мама вернется, будет такое счастье, что дыра тут же затянется. Гвен хлюпнула носом и выпрямилась.
Вот что надо сделать. Как она сразу не подумала! На свете полно существ: домовые, полевые, множество разных духов, они вездесущие, и хоть кто-то да видел маму там, куда она отправилась так срочно! В их доме существа бывали частенько и подолгу разговаривали с мамой, но Гвен еще ни разу не звала их сама. Да ладно, что тут сложного, – смогла засунуть руку в рот быку, сможет и это. Она сосредоточилась, представила себе всех существ, с которыми знакома, и позвала их. Но никто и не подумал явиться. Гвен продолжила звать, как человек, который готов бесконечно стучать в дверь, пока ему не откроют.
Она думала, что почувствует их приближение, но не почувствовала ничего: просто в конце концов скрипнула входная дверь и зашел лесовик, седовато-рыжий коротышка в огромных валенках.
– Приветствую тебя, дочка волшебницы, – прошептал лесовик, и Гвен сразу поняла: неприятности не только у нее. – Да, я знаю, что твоя мама куда-то исчезла, я больше не чувствую ее покровительства. – Он виновато глянул на нее. – Это очень печально, но помимо этого случилось что-то еще очень плохое. Магия днем вдруг стала слабее. Я никогда такого не чувствовал. Никогда.
Гвен нахмурилась.
– У кого она стала слабее?
– Не у кого-то. Сама магия, она как будто сжалась. Анимой мы не питаемся, мы дети самой земли, но даже с землей словно что-то не то. Я хотел спросить твою мать, в чем дело, звал ее, но она не отвечает.
– И что мне делать? – отчаянно спросила Гвен.
– Деточка, я не знаю. Я вижу, ты расстроена, но я не знаю, не знаю, как тебе помочь. Все очень боятся, и нам хочется быть поближе к дому. Разрешишь мне идти?
«Боятся». Опять это слово.
– Иди, – выдавила Гвен.
Лесовик ласково коснулся ее руки и торопливо ушел, а Гвен некстати подумала: «Что, если Ульвин был такой сонный не только из-за желудя? Что, если он тоже ослабел, когда ослабела магия земли? Что вообще происходит?»
– Мамочка, – шепотом сказала она. – Пожалуйста, вернись.
Но мама не вернулась, и тогда Гвен легла, уткнулась лицом в пахнущий мокрой шерстью ковер, весь истоптанный ее валенками, которые она так и не сняла, и горестно заревела. Плакать вредно для анимы, но ей вдруг стало наплевать: мамы нет, а раз ее нет, то зачем анима, зачем вообще все?
Идея, которая выглядела как самая большая ошибка в ее жизни, пришла Гвен в голову тогда, когда даже плакать надоело. Мама говорила здесь с кем-то, кого она, судя по сердитому голосу, не рада была видеть. И если Гвен дотянулась до лесовика, что мешает ей дотянуться до этого таинственного гостя? Этот человек – ну, или не человек, тут уж неизвестно, – видел ее последним и, наверное, знает, где она.
Гвен подумала, что мама просто обязана сейчас появиться, хотя бы для того, чтобы ее остановить, но мамы не было, и Гвен снова прижала руки к полу, отмотала время назад и вгляделась в босые ноги с бесцветными ногтями и голубыми венами. Рассмотреть гостя целиком не получалось – только ноги и бесформенный темный наряд. Что-то испугало ее в этих ногах, которые невесомо и мягко касались пола, что-то с ними было не так, на том, что тут произошло, словно стоял знак «вход воспрещен», пульсирующее алое ощущение запрета, но Гвен продолжала всматриваться, пока не сообразила, что же не так: от босого господина исходил лютый, ужасный холод. «Надо отвернуться», – подумала Гвен, но только сильнее вцепилась в это призрачное прошлое, которое хранили доски пола, вцепилась в ногу босого господина и позвала его. Не голосом, а так, как звала лесовика и маму: всем своим сиянием, всей своей анимой, зов, который способен преодолеть любые расстояния. В груди больно дернуло, и Гвен почувствовала: там, прямо в воспоминаниях, темная фигура развернулась к ней, словно тоже пыталась разглядеть ее сквозь время. Гвен захотелось отпрянуть, но она только потянулась ближе и позвала еще раз. И тогда фигура шагнула прямо к ней.
Гвен отпрянула и заорала так, что сама чуть не оглохла. Она только пару мгновений спустя поняла, что в комнате никого нет, что она по-прежнему в безопасности, и с трудом перевела дух. Пожалуй, лучше все-таки сидеть и тихо ждать и ни во что не лезть, мама обязательно придет.
На улице, за дверью, еще приоткрытой после ухода лесовика, раздались мягкие, поскрипывающие на снегу шаги, и сердце у Гвен ухнуло вниз.
– Пригласишь меня зайти? – спросил мягкий голос. – Я знаю, что ты там, и знаю, где твоя мама. Но не скажу, пока ты не пригласишь меня.
У Гвен застучали зубы, и до нее не сразу дошло, что это не только от страха: в доме стало по-настоящему холодно, даже дышать больно. То, что в гости явился кто-то, кого впускать не следует, было ясно как день, но любовь ныла внутри, Гвен даже не думала раньше, что чудесная привязанность к маме может быть такой болезненной, удушающей и полной тревоги, и поэтому открыла рот, даже зная, что это наверняка окажется большой-большой ошибкой.
– Заходите, – сказала она.
Глава 3
Босая госпожа
Дверь распахнулась. На пороге, черная на фоне белоснежной зимы, стояла босая женщина. У нее было длинное черное платье, слишком тонкое для такой погоды, – сквозняк легко взметнул тончайшую ткань подола. Волосы тоже были темные, очень длинные. Судя по некрасивым, мертвенно-бледным и холодным ступням, Гвен ожидала увидеть кого-то совсем не симпатичного, но лицо у босой госпожи было очень правильное, красивое, только болезненно-белое.
– Вот так неожиданность, – сказала гостья, даже не вздрагивая от холода, и спокойно зашла в дом.
Дверь за ней захлопнулась, хотя босая госпожа к ней и не прикоснулась. Гостья по-хозяйски оглядела комнату, прошла мимо Гвен и села на скамейку около давно остывшей печки, удобно скрестив босые ноги.
– Поразительно, – сказала она и зубасто улыбнулась. – От кого я не ждала никаких сюрпризов, так это от тебя.
– Почему? – высоким от волнения голосом спросила Гвен.
– Ну, ты ее дочь. – Она пожала плечами, все еще разглядывая комнату, а вовсе не Гвен. – В вашем нежном плюшевом мире, которому, к счастью, скоро придет конец, особо скорбеть не положено, как и слишком уж сильно любить. – Она вдруг заговорила другим голосом, будто передразнивала кого-то: – «Настоящая любовь – опасная штука, она обязательно разобьет тебе сердце, а грустить вредно для анимы». И посмотрите на это! – Она вдруг улеглась на скамейку, удобно подперев голову рукой. – Ты так любишь ее, потому что она любила тебя по-настоящему, верно? Наверное, знала, что ты – ее последний ребенок.
– Как это – последний? Я единственный, – обиделась Гвен.
Гостья вдруг рассмеялась, прохладно и звеняще, как будто сосульки зазвенели.
– О, ну конечно. Слушай, а у вас еда какая-нибудь есть? Меня никто из ваших еще ни разу не приглашал зайти, хочу получить все возможные удовольствия.
Гвен молча встала, пошарила в ларе и поставила на стол варенье, мед, миску орехов и оставшиеся блины.
– Подогреть? – спросила Гвен, наконец решившись посмотреть гостье в глаза, серые и прозрачные.
– Ха, забавно, – сказала гостья и жадно вгрызлась в блин, свернув его в четыре раза. – Вообще-то и я без еды отлично обхожусь, мне и физическая форма не особо нужна, но опыт весьма интересный.
– А вы кто? – выдавила Гвен, и гостья подняла брови.
– Я? О, ну какая жалость, она обо мне не рассказывала! Я – Тень.
– Тень чего? – брякнула Гвен.
– Всего, – кратко ответила Тень и отхлебнула варенья через край миски. – Все на свете отбрасывает тень, даже самые лучшие вещи. Отрицать это было большой ошибкой.
– Где мама?
– О, я от нее избавилась.
У Гвен защипало в носу. Ей впервые в жизни хотелось сделать что-то плохое. Причинить этой женщине какую-нибудь неприятность.
– Верни ее, – тихо попросила она, потому что причинять неприятности ее никто не учил.
– Да, конечно, уже бегу. Знаешь, что самое смешное? Моя сестрица напоследок угробила кучу своих драгоценных сил, чтобы защитить от меня этот дом. Я никогда не смогла бы сюда попасть, если б ты сама меня не пригласила. Вот поэтому вы все и вымрете, мои золотые. Как можно быть такими болванами?
– Сестрица? – тупо переспросила Гвен, уловив главное. – Вы моя тетя?
– Твоя добрая-добрая тетушка, да. – Тень облизала миску. – Это тебя не спасет, если что. Родственные чувства – не мое.
Она вытерла рот и встала.
– Ну, прощай, моя племянница номер даже не знаю который, уже давно сбилась со счета. За угощение не благодарю, вам и так благодарности доставалось выше крыши.
Тень снисходительно посмотрела на нее сверху вниз, а потом вытащила прямо из воздуха что-то похожее на сгусток черного дыма и запустила Гвен в грудь, как дети во время игры запускают снежки.
Дым оказался очень, очень холодным. Гвен вскрикнула и села на пол, прижимая руку к груди. Это точно была магия, но какая-то незнакомая, плохая, она будто гасила сияние внутри ее, проглатывала саму аниму. «А я ведь не успела найти маму, – тупо подумала Гвен, раскачиваясь из стороны в сторону от боли. – Наверное, я плохо искала».
Эта мысль вдруг придала ей сил, чтобы нетвердо встать на ноги и попытаться оторвать от себя холод, расползающийся по груди. Тот неожиданно легко собрался ей в руку, и Гвен швырнула его обратно. Тень поймала его, легко и весело, как ловят мяч во время игры, сжала в кулаке, и черный сгусток исчез.
– Весьма любопытно, – сказала она. – Напомни, как тебя зовут?
Гвен забралась на скамейку с ногами и выпрямилась, чтобы их лица оказались на одном уровне. Тень подняла брови.
– Я Гвендолин. Где мама?
– Ох, ну конечно! Точно! – Тень щелкнула пальцами. – Та самая Гвендолин. Прошлое я не очень хорошо запоминаю, моя область – будущее: пророчества, планы, предсказания. Баюкать воспоминания – по вашей части, зато с планированием все ну очень плохо.
– Говори, где мама, – прошелестела Гвен. – Я хочу ее вернуть. Говори, или я… Я…
– Даже не буду спрашивать: «И что ты мне сделаешь?», это просто глупо. Вы беспомощны, как дети. Да ты к тому же и есть ребенок, так что совсем не страшно. – Тень подобрала со стола медную чайку и подбросила на ладони. Гвен хотела отнять, но сил не было. – Как это душераздирающе: матери оставляют детям бесполезные штуки, чтобы те их вспоминали. Мир – это крайне печальное место. Но без печали было бы так скучно! – Она бросила чайку обратно на стол. – Я передумала, убивать тебя не буду, пусть этим займутся те, кто придет утром, так будет гораздо мрачнее. Твою мать я устранила, а на тебя мне наплевать. Но увидеть ее дом и съесть ее еду было увлекательно. Прощай, Гвендолин.
– Эй, вы, – выпалила Гвен, кривясь от слез. – Я вас не отпускала. Верните ее, она мне нужна.
– Ого, – присвистнула Тень. – И что ты мне готова отдать, если верну?
– Что угодно.
– М-м, неплохо! Тоска, отчаяние, решимость – все, как мне нравится. Поэтому вам и не положено так уж сильно любить, – назидательно сказала Тень. Ее, кажется, забавлял этот разговор. – Ваш выбор – ущербная, сладенькая и поверхностная любовь золотых волшебников, потому что настоящая заставляет совершать ужасные ошибки, а ошибки вы ненавидите. – Она помолчала. – Все что угодно, говоришь? Ладно.
Гвен чуть не завопила от радости. Да! Она знала, знала, что все получится!
– Время таких, как ты, прошло и никогда больше не вернется, – задумчиво протянула Тень. – Уж поверь: я вижу будущее, за это меня и ценят мои новые соратники. Но будущее не предопределено, решения меняют его каждый день. – Глаза у нее загорелись, взгляд бегал точно как у мамы, когда та вглядывалась в прошлое вещей. – О да, так все рухнет даже более эффектно. Ты именно та, кого мне не хватало. В остальном роли уже заняты: Магус, стриж, его помощник, молодой солдат-Ястреб, но… А знаешь что, Гвендолин? Я могу предложить тебе сделку. – Она задумчиво взяла в руки чайку. – Это просто медная дешевка, но если ты наполнишь ее своей магией и сделаешь так, чтобы птица целиком засияла золотом, я верну твою мать.
– Она ведь жива? – жалобно спросила Гвен.
– Конечно. Ее попробуй убей! Я просто вывела ее из игры и могу оставить в таком виде на бесконечно долгое время. – Тень вложила чайку в руки Гвен и сомкнула ее пальцы вокруг брошки. – Но ты можешь ее вернуть поскорее, вопрос только в цене. Да или нет?
– Да, – хрипло сказала Гвен и, сжав птичку, передала ей немного анимы.
Та впиталась без следа – когда Гвен разжала руку, брошь была такой же холодной и обычной, как прежде. Гвен передала еще немного – и снова ничего.
– О, этого слишком мало, – хмыкнула Тень. – Чтобы она засияла, понадобится примерно миллион крупинок анимы. Ты до скольких умеешь считать?
– До тысячи.
– Ну, уже неплохо для такой глуши. Так вот, миллион – это тысяча тысяч.
Гвен приоткрыла рот.
– Но это же… Это слишком много! Столько ни у кого нет!
– У, малышка, я разве сказала, что это легко? Но, как утверждает ваша драгоценная золотая магия, и это редкий случай, когда я согласна: желания – величайшая сила во вселенной. Человек даже представить не может, на что способен, если по-настоящему захочет. Мои пророчества вообще-то ценятся, прости за каламбур, на вес золота. Так что услышь мое предсказание. – Она глубоко вдохнула, подняла руки ладонями вверх и заговорила заунывным, надтреснутым голосом, будто опять кого-то передразнивала: – Когда эта копеечная медная птичка засияет, как золото, магия такой силы вернет твою великую, хоть и ненавистную мне мать обратно.
Тень весело открыла глаза и протянула Гвен руку. Гвен пожала ее, стараясь не морщиться от холода. Тени, кажется, тоже не очень-то понравилось: она быстро отдернула руку и подула на пальцы, словно обожглась.
– Я вас позову, когда закончу, – сухо сказала Гвен.
Тень засмеялась так, будто это очень смешная шутка.
– Не сомневаюсь! Когда это случится, просто скажи вслух: «Отдаю свет Тени», и я приду. До встречи, Гвендолин, ты меня отлично развлекла. Тебя в этой истории очень не хватало.
И с этими словами Тень развернулась и легкой походкой вышла за дверь. Проверять, ушла ли она пешком или исчезла с помощью волшебства, Гвен не стала, у нее было дело поважнее. Она опустилась на скамейку, протянула руку к чайке, лежавшей на середине стола, – и отдернула, когда что-то глухо застучало в ставни снаружи. Гвен бросилась к окну, распахнула его, она думала, Тень еще что-нибудь ей скажет, но там оказался Ульвин, и он… Он двигался очень странно, даже ставни открыть не смог и просто бился в них своим меховым боком, нелепо взмахивая передними лапами. Увидев Гвен, он вцепился в ее запястье и с трудом выдавил:
– Что-то не то. Что-то со всеми не то. Как будто земля вот-вот заболеет. Ой. – Гвен взяла его на руки и прижала к себе, поглаживая тощую мохнатую спину. – Я пришел узнать, как ты. Ты мой друг. Мне как-то. Ой. Нехорошо. – Он дернулся, и Гвен крепче прижала его к себе.
Нужно срочно вернуть маму, уж мама точно исправит все что угодно. Гвен отошла от окна, посадила Ульвина на стол и тоскливо уставилась на чайку. Ей совсем не хотелось этого делать, но вот теперь уж точно должно было получиться. Хоть она и потратилась сегодня, но осталось еще много, она все-таки волшебница. Снова накопит, всегда можно накопить. Гвен сжала брошку, и острие больно ткнулось в руку.
– Отдаю все запасы, кроме искры жизни, – прошептала она. Так мама называла ту часть анимы, которая служила не для создания магии, а просто для того, чтобы дышать. – Забирай.
Мир магии – это мир возможностей, великолепных открытых дорог и тесных связей, но в этот момент Гвен почувствовала, как все двери перед ней закрываются, дороги исчезают, связи тают, и сила, которая позволяла ей менять реальность, исчезает, перетекая в жалкую медную птичку. Гвен хрипло взвыла – ощущение было хуже не придумаешь, она даже представить не могла, что это будет так ужасно. Пальцы запульсировали горячим, а когда поток анимы иссяк, онемели, и Гвен опустошенно растянулась на скамейке. Она подозревала, что внутри у человека все заполнено какими-то важными органами, что вряд ли там так уж много пустых мест, но ощущение было именно такое, как будто она теперь – просто натянутая на скелет кожа. Ульвин на столе поскуливал, Гвен и не знала, что белки способны издавать такие звуки.
– Ты в порядке? – шепотом спросила она, чувствуя, что немного оглохла и немного ослепла.
Мир казался совсем не таким ярким, как пять минут назад, даже мех Ульвина, перебравшегося ей на грудь, как-то поблек. Гвен ватной рукой прижала его к себе. Ульвин издал какой-то мокрый тихий звук, а потом неразборчиво выдавил:
– Ты такая глупая. Что ты наделала? Зачем ты все отдала этой штуке?
Он протянул ей брошку, и Гвен застонала от досады. Она думала, та сияет во всю силу, но у чайки светились только приоткрытый клювик и голова, да и они медленно гасли, впитывая магию в себя. Если всего, что у Гвен было, хватило только на это, сколько же нужно, чтобы собрать тысячу тысяч крупинок?
«Я ведь могу забрать все из чайки назад», – подумала Гвен, но уже знала: не заберет.
Анима восстанавливается, это долго, но возможно. Гвен будет копить, пока не заполнит чайку до конца. Она сжала брошку в руке.
– Ой. Ой, – пролепетал Ульвин, и вот теперь он уже не за нее переживал, с ним действительно что-то было не то, рот плохо складывал слова, лапы хаотично дергались. – Это. Приключение. Мне. Не. Нра-а-а. А. Х-х-х!
Ульвин испуганно замолчал, сидя у нее на груди, а когда открыл рот снова, оттуда вырвался только беличий писк, в котором ни слова невозможно разобрать. Гвен на секунду забыла даже про свои неприятности – она потянулась к Ульвину, но он бессмысленно уставился на нее, словно был обычной белкой, дернул ушами и бросился наутек.
– Стой! – крикнула Гвен, но он уже выскочил в окно и был таков.
Она собиралась немного поплакать, но вместо этого уснула, а проснулась оттого, что вдалеке кричали незнакомые птицы.
Было очень рано, рассвет едва-едва проредил ночную темноту. Гвен встала, с трудом распрямляя затекшую спину, и побрела на улицу глянуть, что там происходит.
Сон как рукой сняло. Над деревней парили хищные птицы, каких она ни разу не видела в их краях, – у них бывали мелкие соколы, которые охотились на полевых мышек, но не такие огромные и не столько сразу. Птицы то и дело камнем падали вниз, а обратно не взлетали. Из деревни раздавались редкие вскрики и плач, в них звучали отчаяние и печаль. Гвен растерянно пошла туда, тяжело ступая валенками по глубокому снегу, – так и не сняла их со вчерашнего дня.
Она ожидала увидеть в деревне птиц, которые воруют животных или разоряют амбары, но, как ни странно, птиц не было. Зато на улицах появились люди в темной одежде, и за плечом у каждого клубились сгустки тьмы, смутно напоминающие разных зверей и птиц. Незнакомцы молча заходили в дома и вытаскивали оттуда детей в наспех натянутых шубах и валенках. Дети что-то лепетали, но не вырывались, родители слабо протестовали и затихали, не веря, что все это происходит на самом деле.
Гвен замерла. Костюмы незнакомцев были чем-то похожи на темный наряд Тени, – что, если они с ней заодно? Но подумать об этом как следует она не успела, потому что одна из пугающих черных фигур уже двинулась в ее сторону.
«Ой», – подумала Гвен.
Дети вокруг, понимая, что творится что-то плохое, тихо, неумело плакали. Сын молочника, которого провели мимо Гвен, твердил, что не успел дорисовать картинку и что ему срочно нужно домой, но темная фигура даже не слушала. Та, что шла в сторону Гвен, приближалась, и она со всех ног бросилась наутек. Не ждать же, пока ее тоже схватят!
Ее дом – особенный, он волшебный, он ее защитит. Ноги вдруг коснулось что-то ледяное, обернулось вокруг лодыжки, потянуло назад. Гвен рывком выдернула ногу из холодной петли и помчалась дальше, торопливо оглядываясь через плечо. Темная фигура, несмотря на длинные ноги, явно не привыкла бегать по глубокому снегу, зато Гвен, которая тут выросла, мчалась, как заяц-беляк, петляла между деревьями, высоко вскидывая колени и уворачиваясь от черных дымных штук, которые фигура бросала ей вслед.
Фигура вдруг превратилась в птицу. От нее убежать было бы труднее, но ближе к дому рос частый ельник, и Гвен нырнула под низкие ветки, проползла, добежала до двери и захлопнула ее за собой. Птица всем телом гулко впечаталась в дверь, от столкновения вспыхнули золотые искры, и птица, неуклюже развернувшись в воздухе, полетела обратно с такой скоростью, будто старалась убраться от этого дома подальше. Гвен прислонилась лбом к стене. Значит, мама и правда защитила дом. Тут ее не достанут. Даже если это все правда и магии, которая была в земле, больше нет, мамины чары все еще действуют. Все хорошо, она в безопасности.
Медная чайка лежала на столе. В комнате было полутемно – с горизонта надвигалась тяжелая грозовая туча. Гвен подошла и тронула брошку. Несколько секунд смотрела на нее, потом решительно взяла и спрятала поглубже в доме, чтобы не было соблазна забрать из нее магию. Снаружи продолжались печальные звуки и хлопанье крыльев, и Гвен, подойдя к окну, уставилась в щель между ставнями. С холма ей было хорошо видно, как темные фигуры тащат детей к большим телегам, в которые запряжены приземистые смирные лошади, черные как ночь. Родители сбились вместе и тихо, недоуменно плакали, пока их детей сажали в телеги. И Гвен даже отсюда, даже на таком расстоянии и без всякой магии почувствовала все, что чувствовали они: непонимание, растерянность, уверенность в том, что все это сейчас как-то разрешится и прекратится. Девочек почему-то сажали в одну телегу, а мальчиков – в другую, и по их позам без единого слова было ясно: всем очень грустно. Очень грустно.
«Если бы мир был полон несчастных, то наша работа была бы очень простой», – говорила мама, и… План развернулся перед Гвен, такой великолепный, что она чуть не засмеялась. Да это же то, что ей нужно! Печаль и неприятности – везде. То, что еще вчера казалось роскошью, – найти хоть чем-то недовольного человека или хотя бы животное, – вдруг стало доступным, как яблоки осенью. Дети, взрослые, даже лошади, запряженные в телеги, даже те странные ряженые, которые отнимали детей и распределяли их по телегам, выглядели грустными.
Гвен медленно выдохнула. Нужно просто решить, кому она больше пригодится: детям, покорно сидящим в телегах, или взрослым, испуганно сбившимся вместе. Она вспомнила, как грустил Рыжик, когда сжег печку, и как она сама переживала из-за исчезновения мамы, и подумала: «Дети, кажется, умеют печалиться куда лучше взрослых. Бард, вон, нарочно пытался, и то не получалось!» Она обвела взглядом дом, родной волшебный дом, безопасное место, где ее никто не найдет, и натянула шапку.
Пора было уходить. Вдруг это ненадолго, вдруг уже через полчасика всех вернут обратно? Нужно торопиться, нужно успеть собрать все, что можно.
И, распахнув дверь, Гвен вышла наружу.
Как это часто бывает, делая что-то выдающееся, люди не думают о том, какой невероятный поступок совершают. Они думают о том, как им страшно, и как немеют ноги, и как им дорого то, чего они надеются достигнуть. Точно так же и злодеи чаще всего думают не о том, что поступают плохо, а о всяких незначительных, бесполезных для будущей истории деталях.
Гвен шла навстречу темным фигурам, не зная, что делает то, о чем никто из волшебников не подумал, а если и подумал, то не решился действовать. Золотая магия, может, и не помогает сражаться и побеждать врагов, зато может утешать и согревать проигравших.
Сержант Два Три, который управлял группой захвата, присмотрелся, краем глаза заметив единственного, кто шел в их сторону, а не мчался наутек. У Сержанта был четкий, понятный приказ: тех, на кого среагирует теневой браслет, чувствительный к сильной золотой магии, немедленно уничтожить с помощью теневого оружия, потому что золотые волшебники – лидеры своего народа, и неизвестно, чего от них ждать. Если же найдутся те, в ком будет заметен анимус, близкий по духу Ястребам, то есть те, кто сопротивляется, дерется или хотя бы сохраняет мужество перед лицом опасности, то подобных взрослых уничтожить, потому что они могут представлять угрозу для Империи, а детей взять с собой и отправить в одну из школ, где из маленьких дикарей вырастят Ястребов, которые забудут, кем были раньше. При виде девочки, которая решительно приближалась к нему, глубоко утопая в сугробах, Сержант Два Три сунул последнюю добычу – двух младенцев-близнецов – в руки удивленному мальчику постарше и пошел ей навстречу. Сержанта звали Эрб, и ему не нравилась его работа, хоть в последнее время запрещено было даже мысленно употреблять словечки вроде «нравиться» и «хотеть». На острове Ястребов, еще до того, как Магус захватил власть, суровая, но добрая и многочисленная семья Эрба держала рыбную лавку, и Эрб скучал по временам, когда не нужно было бесконечно куда-то лететь, кого-то побеждать и иметь дело с таким количеством детей. Была бы его воля, он торговал бы себе соленой и свежей, копченой и жареной рыбой, а по вечерам лениво сидел на камнях, глядя на море.
Браслет при приближении девчонки не нагрелся, и, значит, никакой золотой магии в ней не было, а вот анимус, судя по всему, был: все золотые народы – слабаки, на них только глянешь сурово, и они уже сдаются, так что любой смельчак сильно выделялся на общем фоне. Поэтому Эрб взял девочку за шкирку и посадил на заснеженную скамейку: он понятия не имел, как сказать на ее языке: «Подожди здесь и не вздумай бежать».
Она вообще-то должна была обрадоваться и решить, что ее оставляют в деревне и никуда не заберут, но вместо этого девочка тут же вскочила, сказала ему что-то, чего он не понял, и показала в сторону телег. Эрб посадил ее обратно, но она заплакала и опять потянулась к телегам. Эрб заколебался. Другие офицеры были слишком заняты, чтобы он мог проконсультироваться, решение требовалось срочно, да еще на Сержанте висело задание, которое ему уж совсем не нравилось: проникнуть в дом на холме, защищенный золотой магией, которая почему-то не погасла после уничтожения места силы, и любым способом выцарапать оттуда тех, кто там засел и кого так бесславно упустил рядовой Шесть Шесть Один.
Девочка между тем ревела и пыталась ползти в сторону телег. Наверное, у нее там были братья или сестры, и Эрб вдруг разозлился, потому что вспомнил своих собственных братьев и сестер, которых не видел с тех пор, как их забрали из дома и отправили в разные школы. Думать о них было страшно, и, чтобы заглушить страх, он сердито схватил девчонку за шиворот и встряхнул. Больше никого с анимусом в этой деревне явно не было, так что ему предстояло тащить ее в когтях, в птичьем облике, до самой ястребиной школы далеко на западе. Заниматься этим Эрбу было лень. Он знал, что в Селениях, куда отправят всех этих детей, куда хуже, чем в почетных ястребиных школах, и подумал: «Безмозглая дикарка, если хочет отправиться с ними, пусть отправляется». А если в ней есть анимус – хотя, может, и нет, вон как она некрасиво громко ревет, – то он пригодится, чтобы наполнять предметы. Поэтому Эрб, воспользовавшись тем, что никто в его сторону не глядел, схватил плаксивую дуру за шкирку, дотащил до телеги с девочками и в сердцах швырнул в гущу свернувшихся там детей.
От тут же отвернулся, делая вид, будто очень занят другими делами, чтобы никто не заметил этой сцены и не увидел, что девочка тут же перестала плакать. Она выпрямилась, вытерла глаза и удобнее села в телеге, растолкав остальных девочек.
Эрб, конечно, ни малейшего представления не имел о том, какие последствия будет иметь его халатность. Благодаря его желанию поскорее разделаться с делами Гвен попала именно туда, куда хотела: в гущу несчастных, побежденных детей из золотых народов. Туда, где волшебство нужно было больше всего на свете.
– Не бойтесь, – прошептала Гвен, спокойно глядя на перепуганных девчонок: в руки старшим сунули всех младенцев женского пола, которые истошно орали, не понимая, где их мамы и почему так холодно. – Все будет отлично.
– Твоя мама нас спасет? – с надеждой спросила дочь мельника.
– Пока что нет, – тихо сказала Гвен. – Но я временно за нее, и у меня есть план.
Вот так все и началось.
Глава 4
Запертые двери
План был проще некуда: пока их не спасли, а это наверняка будет очень скоро, собрать с остальных детей как можно больше благодарности. Анима, которая уже была внутри людей, наверняка никуда не делась, осталось вдохновить девчонок ею поделиться.
Что до магии, которая недавно наполняла мир вокруг, она и правда куда-то исчезла, Гвен кожей чувствовала: это не глупость и не выдумка, что-то в мире действительно погасло и перестало работать. Даже вес самого воздуха изменился, цвета поблекли, звуки стали тише. Гвен пробрала дрожь, когда она по-настоящему это осознала, а еще – когда поняла, что телега, куда их всех загрузили, не останавливается уже несколько часов, их везут и везут, и конца этой дороге не видно. Как выяснилось, за оврагом, обозначавшим границу деревни, мир был очень большим.
Две темные фигуры, которые их сопровождали, выглядели грубо и неприятно: одна правила лошадью, то и дело косясь через плечо, вторая и вообще не отрывала от детей тяжелого взгляда. Так сердито на Гвен еще никогда не смотрели, и, чтобы отвлечься, она решила запоминать дорогу, но скоро уснула, привалившись к одной из девочек.
Когда они проснулись, телега уже куда-то доехала: вокруг были одинаковые дома, скупо освещенные факелами, тут и там сновали темные фигуры с закрытыми тканью лицами, но они Гвен не очень-то заинтересовали. Куда больше, потирая слипшиеся со сна глаза, она поразилась тому, сколько других детей толпилось около домов, наблюдая за их прибытием. То, что все это девочки, Гвен поняла добрых пару минут спустя, – они были коротко пострижены и одеты в одинаковые серые штаны и рубахи.
Опустевшая телега уехала, и к ним подошла темная фигура, в которой Гвен, несмотря на одежду, закрывающую все, кроме глаз, опознала существо тоже женского пола: по тонкой переносице и обрамленным длинными ресницами глазам.
– Я Смотритель Один Один. Говорить на ваш язык, – произнесла женщина свистящим, неуверенным голосом. Те двое, что везли их в телеге, понятными словами не разговаривали, только перебрасывались звуками, будто какие-то птицы. – Все объяснить.
Гвен снисходительно прослушала невнятную и полную бессмыслицы речь женщины в маске. Оказалось, что темные фигуры называют сами себя Ястребами, потому что умеют превращаться в ястребов (подумаешь, достижение, мать Гвен еще и не такое умела). Они взяли земли золотых магов себе (разве так можно?), уничтожили места силы (что?!), а детей переместили вот в такие Селения, где все они до подросткового возраста будут достойно трудиться, в данном случае – прясть, а после отправятся в игровое Селение и будут играть там в очень интересную игру (какая-то ерунда). Золотая магия побеждена и запрещена, сбежать из Селения невозможно, а за любые нарушения Ястребы иссушат, то есть отберут саму искру жизни (да ладно, кто ж так поступает!).
Другие девочки от таких новостей нашли в себе силы заплакать, хоть для анимы это и вредно, но Гвен только задумчиво покивала. Пока что все выглядело, конечно, безумно, но очень удачно: боялись не только девочки, приехавшие с ней, но и те, что жались у домов вдалеке, молча наблюдая за новоприбывшими. Страха и уныния тут было столько, сколько в родной деревне за всю жизнь не отыщешь. Гвен улыбнулась и широко, с удовольствием зевнула. Смотритель Один Один глянула на нее с неодобрением, и Гвен запоздало прикрыла зевающий рот рукой.
– Извините, – добродушно сказала она, захлопнув челюсти. – А у вас ткань на лице, наверное, как раз для этого, да? Зевай, сколько влезет, и даже руку поднимать не надо!
Смотритель Один Один моргнула, медленно, как сова.
– Вы трудиться на благо Империи, начало – завтра утро, – сказала она, с трудом отведя от Гвен какой-то непонятный взгляд. – Имена говорить нельзя, завтра всем присвоить номера. Спать все в разные дома. Я отвести.
Дочка плотника рядом с Гвен тихо, безнадежно заплакала, и та пихнула ее в бок.
– Ты уже и так вся распухла, – прошептала Гвен. – Ну, не плачь! Аниму беречь надо.
Она испытывала непреодолимое желание коснуться руки соседки и передать ей немного анимы, чтобы та перестала лить слезы и вспомнила, как хороша жизнь, но все запасы теперь хранились в чайке, и Гвен изо всех сил затолкала поглубже панику от внезапной мысли: какая же она теперь волшебница, если у нее нет магии?
Всех младенцев Смотритель нагрузила на руки четырем девочкам постарше и куда-то их повела, так что Гвен решила воспользоваться ее отсутствием.
– Давай я тебе очень смешную шутку расскажу, а ты меня поблагодаришь? – с жаром забормотала Гвен, дергая плачущую соседку за рукав. – Это мне Ульвин рассказал, слышал от кого-то из лесных. Заходят однажды в лес кот, бык и гусыня, а бык и говорит…
Но бедняга только пуще заревела. Она уже, кажется, не могла остановиться, и Гвен зашептала что-то успокаивающее, как делала мама. Потом еле слышно запела колыбельную, потом скорчила смешную рожу, но это тоже не помогло, наоборот – заслышав тихое пение Гвен, к рыданию присоединились все, кто стоял вокруг, и Гвен растерянно замолчала. Все оказалось немного сложнее, чем она представляла.
– А можно спросить? – обратилась Гвен к Смотрителю Один Один, когда та вернулась и повела ее и еще человек пять к одному из домов. – Нас когда отпустят?
– Не отпустить, – поколебавшись, ответила та.
– В каком смысле? – не поняла Гвен. – Ну просто скажите, когда?
– Плохо слушать? Быть здесь всегда до дальнейшие распоряжения. Не задавать вопрос. Не говорить с друг друг. Не нарушать порядок.
– А плакать можно? – в шутку спросила Гвен, потому что на раздающиеся отовсюду рыдания Смотритель не обращала внимания и никого не пыталась утешить.
– Нужно, – удовлетворенно кивнула Смотритель. – Плакать, бояться, сердиться. Это питать анимус Селения.
– Что такое анимус? – не поняла Гвен, но Смотритель уже распахнула дверь дома, втолкнула всех пятерых туда и закрыла за ними дверь.
Окон не было, но к темноте глаза скоро привыкли. На полу лежали ряды матрасов, и с них пялились на новоприбывших девочки, жившие тут еще до них. Гвен рухнула на ближайший свободный матрас и огляделась. Здесь Ястребов не было, а значит, настало время попробовать.
– Я была золотой волшебницей, – шепотом сказала она, когда все перестали шуршать и улеглись. Тишину нарушал только еле слышный плач тут и там. – У меня больше ничего нет, но я вам кое-что расскажу, а если вам понравится, вы меня поблагодарите. Хорошо?
– Нам нечем благодарить, – угрюмо ответила незнакомая девчонка.
– Мне хватит самой крохотной крупинки, – успокоила Гвен. – А если анима у вас подрастет, вам точно хватит расплатиться. В общем, слушайте. Да, магия куда-то делась, но моя мама – лучшая из волшебниц, и она мне рассказывала главное правило: все на свете находится в этом, в рав-но-весии. Если магии сейчас нет, то она где-то копится и, когда вернется, засияет так, что мы упадем от восхищения. Разумно?
Девочки переглянулись.
– Ну… да, – прошелестела одна, блестя глазами из темноты. – А когда это будет?
– Не знаю точно, в этом и есть приключение. – Гвен сложила ладони под щекой. От всех переживаний у нее начали слипаться глаза. – А мы пока аниму накопим. Только представьте, что сможете сделать, если у вас ее будет полно! Вообразите изо всех сил!
– Я заведу щенка, моего собственного, – мечтательно прошептала девочка у самой стены. – Мама несколько раз говорила, что разрешит взять у кого-нибудь из пастухов, если я буду хорошей.
– А я создам себе самые красивые наряды, – подхватил другой голос. – В моей деревне все бедные, даже плохонького волшебника нету, и мне все сказали, что я никогда много не накоплю. А я хочу такое платье, чтобы на нем вышитые цветы распускались, пока я по улице иду.
