Признаться честно, я сам не вполне верил в то, что наговорил, но мне было приятно, что друг оценил мою логику.
– И это всё? – спросил я.
– Да какое там «всё»! Короче, менее чем через две недели после того, как Крылову выписали из хирургии и она непонятным образом сразу же стала ходить в центральную столовую, бах – её снова переводят в хирургию! Но за несколько дней до этого, в самом начале мая, выписали Димку-Енота. Если в прошлый раз мы с Димой прожили в Двойке вместе более полугода, то в этот раз были вместе меньше заезда. Всего месяц, можно сказать. Я приехал в начале апреля, а он 6 мая уже уехал.
«Чего так рано? – удивился я. – Выписка ж вроде в середине месяца».
«Ну да! Пятнадцатого или шестнадцатого. Но бывает, что уезжают на день или два раньше… А у Димки там дома проблемы какие-то у родителей – знали, что не смогут забрать позже. Договорились на 6 или 7 мая».
Не знаю, как у вас, а у нас в Двойке выписка – это праздник! И не только у того, кого выписывают. Ну, с того, кто отваливает – всякая вкуснота. Конфеты, мармелад, зефир. Чаще, конечно, просто конфеты. Когда за кем-то приезжают, то забирают обычно в тот же день – на всё про всё не более часа. Ну, максимум полтора, если родители хотят ещё получить какую-то консультацию от лечащего врача. А так – приехали мама с папой, или один из них, пообнимались дружбаны по палате, переоделся парень, получил документ – и всё. Считай, он «на гражданке». Но Енот и тут своё «Э, нет…» вставил.
Его прямо со второго урока позвали, мол, мама с папой приехали! Какая уж там учеба! Нет, на самом деле, Андрюх, у нас там всё строго, даже со школой! Когда родители просто приезжают и приходят на свидания, то фиг тебя кто с уроков отпустит! Гулять с родителями по территории Санатория не запрещается, но только в свободное время. Свободное как от процедур, так и от учебных занятий! Школа ж – святое!
Димыч – он нормалёк как учился. Короче, без проблем ему вывели четвертные и, значит, годовые оценки ещё в начале мая… «Всё, – сказали. – Мог бы и без четвёрок, если б не сачковал. Гуляй!»
Пошёл, короче, Димка с урока, даже не попрощавшись.
Слышу Алинкин шёпот сбоку:
«Вот ведь, даже „до свидания“ не сказал». Алина, кстати, тоже в нашем классе учится. Вдруг на перемене Енот к нам снова заваливается:
«Не ждали, гады? – говорит. – Э, нет, я от вас так просто не уеду!»
Мы таращимся на него, а он продолжает:
«В общем, так: во-первых, я ещё одну ночь с вами! Уезжаем мы завтра, родители остановились в гостинице, а я с вами переночую. А во-вторых, наш ждет интересный вечер после ужина! Так что попрошу не задерживаться в столовой. После ужина сразу в палату!»
Тут он на Алинку глядит и, прямо как дАртаньян, ей:
«И вас, сударыня, я тоже приглашаю к нам в палату!»
Алинка, значит, хмыкнула так безразлично:
«А я тут при чём?» – говорит.
И тут Енот – в открытую. Вот уважаю его за это. Умеет!
«А при том, – говорит. – Кто тебе сам всё списывать приносил на блюдечке?… Ну, если ты не успевала. И как ты думаешь, почему?»
Вот ты знаешь, Андрюха… чтобы Алинка покраснела и ресницами захлопала – это надо уметь так её к стенке припереть.
А Енот ей:
«Так что с тебя должок – мне отдельное „до свидания“. А с меня тебе – ум, честь… и печенье с шоколадкой!»
Прямо учиться у Енота можно, Андрюх, как девочек обламывать.
Тут в класс… ну, в палату то есть, вошла училка.
Енот – нам:
«Э, нет. Сами учитесь, без меня теперь! У меня уже табель в кармане!»
А Алина ему:
«Иди отсюда, пока по лбу не получил».
А вечером собрались, значит… Из центральной столовой Димка смылся, как только поел. Его родители ждали у входа. А когда из централки вернулись мы все, то в палате уже были расставлены столы один к другому в длинный ряд. Ну, почти так же, как когда палату в класс превращают, но только в линию.
Всё как полагается – конфеты, вафли, сок, лимонад… Андрюх, прикинь, даже пепси-кола… Ничего, таможня дала добро!
– Знаю, читал про пепси-колу, – кивнул я. – Хоть и дефицит, зато «не рекомендуется к употреблению детям с заболеваниями нервной системы и опорно-двигательного аппарата, особенно в больших количествах».
Серёга продолжил:
– Родители Димки, между прочим, тоже в палате были – помогали столы накрывать.
Димкин батя по палате даже без халата ходил. Медсестра потом уже сказала:
«Халат всё-таки наденьте, а то сейчас дежурный врач как заявится, так получим и я, и вы».
Между прочим, Димка ту медсестру, Татьяну Никитичну, попросил остаться после восьми вечера, когда заканчивалась её смена. Это была любимая Димкина медсестра. Да и мне тоже она нравится.
Ну вот – расселись. И вот мы все за столом. Все пацаны нашей старшей группы, воспитательница, медсестра… и, прикинь, Андрюха – Анька и Алинка – две красотки! Я прибалдел. Ну, Алинку я мог ожидать… а вот Аньку! Как ему удалось её пригласить, зачем – пока сидел, всё ломал голову… Сам Енот – во главе стола, как именинник… то есть в торце. Я – справа от Енота и прямо напротив девчонок. Воспиталка, медсестра и родители тоже сели за длинный стол, но в противоположной части.
С Алиной Димка более-менее дружил. Да и на меня она, честно говоря, иногда поглядывала… уж не знаю, Андрюха, с какой такой целью. Наверно, запомнила с прошлого года… Но ты же знаешь – я здесь лечусь, девки меня тут не интересуют, меня Верка ждет, как дембеля! Да не лыбься ты так… Понятное дело, дружить с красоткой я сам не откажусь.
А вот почему Енот позвал Аньку – для меня это было дико странно. Я не видел между ними никакой дружбы – так, здоровались они. Да ещё после того, что мне Димка про неё понарассказывал! Хотя… может быть, я чего-то и не замечал?
Короче, Димыч взял слово… Андрюх, у меня просто челюсть отвисла! Он со своим ДЦП так собрался – говорил без запинки, так красиво… Ну, прямо диктор в телевизоре! Всем пожелал всего хорошего, что можно было придумать… всем, типа, выздороветь совсем и вообще – хорошего настроения. Я прямо гордился им! И тут он прямо к Алинке и Аньке обращается. Вроде так:
«Дорогие Алина и Аня! В вашем лице я благодарю всех дам нашего отделения за то, что вы всегда поддерживали нас своим обалденным мужеством, героизмом и оптимизмом… и не давали нюни распускать. С вами всегда было не скучно, всегда весело и интересно жить! И вот теперь я уезжаю и оставляю вас на попечение моего лучшего и самого надёжного в мире кореша – Серёги Лучина. Вы его ещё до конца не знаете! Он – крутой! Если вас кто обидит, сразу к нему обращайтесь – он разберётся. И если вас, красавиц наших, захотят украсть городские… а они, как звери лютые, поглядывают сквозь наши заборы, кричите „Серёга!“ Если он даже сразу не успеет, он потом вас… и их заодно из-под земли достанет!»
Андрюха, я просто не знал, куда деваться! Так я ещё никогда не краснел.
Потом, когда Димыч закончил речь и пепси за всех хлебнул, народ загалдел. Димке пожелали всего самого доброго. Сладости сразу схомячили, пепси-колу выпили. Многие потом разбрелись по палатам животы растрясти, чтобы ещё для сока места осталось… Столы пока не стали убирать… Девчонки отпросились ненадолго и пообещали вернуться. Родители Димки тоже куда-то вышли.
Тут ко мне Енот подсаживается. А я как сидел, так и сижу – в ушах звенит ещё от его речи. И тыкаю его в живот тростью, как копьём… ну, как он меня когда-то при первой нашей встрече.
«Ну, ты и зараза!» – его же слова повторяю.
Он мне:
«Да, ладно! Ещё спасибо скажешь!.. Писать-то мне будешь?»
«Не, – говорю. – Завтра же попрошу Аньку, чтобы мне на фиг всю память о тебе стёрла!»
Енот – нормальный друг, угрозу мою пропустил.
«Ну, ты постарайся ещё что-нибудь выяснить, – говорит. – Эх… как жаль, что у нас так ничего и не получилось!»
Тут я как будто обиду услышал в его голосе. И мне что-то вдруг дико жалко его стало. Я – ему:
«Ничего, я выясню. Постараюсь. Я очень постараюсь!»
«Спасибо, друг! – вдруг снова прямо так торжественно мне Димыч говорит. – Я на тебя надеюсь! Ты моя единственная надежда в этом вопросе! Я пытался к этому делу Алинку подключить – умный она человек, чувствую! Но… бесполезно! Не видит она ничего!.. Или не хочет видеть».
Я прибалдел от его последних слов. Спрашиваю:
«Ты хочешь сказать, что Алинка всё знает и у неё какой-то уговор с Анькой?!»
«Э, нет, – отвечает мне Енот. – Хотя готов признаться, что у меня как-то однажды мелькнула такая мысль. Нет, успокойся. Алинка – нет. Алинке можешь доверять! Да, Алинка тоже какая-то странная бывает. Но это другая странность! Человеческая, так сказать… А вот Анька…»
Я этого как раз ждал!
«А зачем ты Аньку сегодня позвал? – причём шёпотом его спрашиваю. – Сам же с ней, как это… с пантерой какой-нибудь в джунглях… интересно и страшно. И как уговорить-то удалось?»
А мне на это Енот такое говорит:
«Ну и что? Всю жизнь в страхе жить мне прикажешь? Нет уж! Я бы не смог так уехать… Прямо подошёл к ней, прямо в глаза посмотрел и говорю прямо: „Вот ты такая… такая красивая и классная, что я и подходить к тебе боялся…“ И прямо приглашаю: „Придёшь?“ А она мне так просто, без всяких этих девчачьих штучек, мол, подумаю там, посмотрю на твоё поведение. „Спасибо, – говорит. – Приду, конечно! Ты классный парень!“ У меня прямо камень с души упал. Мне, знаешь, даже стыдно стало за то, что я её с умыслом приглашаю… Ну, как Шерлок Холмс. Думал, может, удастся как-то её спросить, намекнуть… Может, расколется она. Ещё не вечер, Серёга. Если вернутся, вот прямо возьму и спрошу».
Мне, Андрюх, жутко интересно стало.
«И о чём ты её спросишь?»
«А не знаю, – мне Енот честно говорит. – Как получится. Может, ты подскажешь…»
«Эдак я тебя и подставить могу, – отмахиваюсь я от Енота. – Подскажу, ты спросишь, что у неё там внутри, ещё показать попросишь… на бис! А она – раз! Достанет свой бластер инопланетянский – и нет Енота! Кучка пепла! Батя твой войдет: „Где Дима?“ А нет больше Димы!.. Сам думай! Только палку не перегни… вон трость свою. И кстати, – ещё говорю, – даже если я всё про неё узнаю, я ж не смогу тебе это прямо в письме написать. Сам знаешь – у нас могут и подсмотреть, что я там понаписал…»
Но тут Димка сразу нашёлся:
«А ты так напиши тогда: „Прочитал я тут классный научно-фантастический рассказ“… и дальше пиши, как будто пересказываешь… Я умный, я пойму».
«Ну, если память мне оставят», – намекаю я.
«Хорошо, я тебя понял, – принял моё условие Енот. – В общем, тебе, старик, я оставляю раскручивать эту загадку. Кстати, будь начеку: бьюсь об заклад – через пару дней её снова заберут в хирургию!»
«Ты чё, совсем спятил? – не выдержал я. – Её ж недавно оттуда выписали! Только в централку начала ходить».
Он мне:
«Я тебе сказал. Вспомнишь мои слова и мне напишешь… И что-то мне подсказывает, что её очередной перевод в хирургию – это далеко не самое интересное, что тебя ждёт».
Тут Енот как-то очень хитро ухмыльнулся и по плечу меня похлопал. Я даже подумал, а не успел ли он с девчонками договориться, чтобы меня подкалывать…
Тут как раз медсестра в палату вошла и Дымыча позвала… И сама к нему подошла.
Знаешь, Андрюха, хорошие она ему слова сказала. Тихо… Но я слышал… Это и меня касается. Всех нас. Она, значит, ему говорит:
«Дима, пообещай мне, что будешь учиться только на пять! Пообещай. Я знаю, что говорю. Тебе это необходимо! Очень необходимо!»
А Димыч ей на это:
«Я хорошо учусь».
А медсестра ему:
«Я знаю. И всё же, я тебе ещё раз говорю: учись только на пять. Ты не дебил – и это главное! Ты очень многое можешь, если захочешь! Ты очень многого можешь добиться в этой жизни. Дим, мне уже много лет. Мне на пенсию скоро. Я много лет проработала в этом Санатории и в этом отделении. Многое и многих видела. Поверь, я не каждому говорю то, о чём говорю сейчас тебе. Но ты – действительно можешь! Можешь всё! Несмотря на внешность – это не главное, поверь. Ты можешь выучиться – и не только в школе, но и дальше, ты сможешь работать. И семью ты тоже сможешь завести! Сможешь! Я серьёзно! Только не опускай руки. Иди, если нужно, даже против течения; но иди вперёд, только вперёд…»
Вот. Расцеловала его в обе щеки, извинилась и вышла ненадолго.
И прямо тут же девчонки возвращаются… Довольные чем-то. И тут, Андрюха, такое началось!
Серёга замолк – и такая странная улыбка у него на лице появилась, что я съёжился, ожидая услышать всё, что угодно. Хоть про цирк с титановыми пластинами!
Серёге понравился мой взгляд, и он продолжил:
– Так вот. Алина снова садится, сок себе наливает. А Анька к Еноту подходит и говорит ему:
«Дима, можно тебя на минутку?»
Димыч, вижу, даже струхнул чутка и отвечает:
«Можно… А что случилось?»
А Крылова и говорит ему, но так, что вся палата слышит:
«Да ничего не случилось. Просто давай потанцуем на прощание. Ты ж этого хотел…»
Енот сначала чуть не рухнул…
«Так это… мафона нет», – говорит.
Да я и сам чуть со стула не свалился. И тут меня какое-то злорадство схватило… «Ага! – думаю. – Огрёб! За что боролся, на то и напоролся!» И тут я сам себе, Андрюха, такой последней сволочью показался! Вижу, что Димыч и рад бы уже, но его начал ДЦП клинить… ему скулы даже свело… Слова выговорить не может!
И тут Анька свою «канадку» к столу ставит… и просто кладёт Димке руки на плечи – хоп! И он вдруг выпрямился… Она как будто его приподняла над полом. Андрюх, ты не поверишь: у меня было полное ощущение, что он над полом, как в невесомости, поднялся… Ну, не высоко, конечно… Сантиметра на два, на три. И всё – отпустило Димыча сразу… Представляешь?! А она, Анька, значит, и говорит ему:
«А зачем нам музыка? Мы и так можем… У тебя такое воображение, Дима, что ты всё можешь представить и даже сделать… Вспомни свою любимую. Мы про себя послушаем».
Димыч, похоже, в себя пришёл.
«У битлов классный медляк есть – „Лэтитби“», – говорит.
«Вот под него и будем», – Анка ему на это.
И знаешь, начали они танцевать. Нормально так! Тут тишина вокруг могильная… А они что-то там улыбаются, шепчутся – ничего не слышно. Воспиталка с медсестрой на них смотрят – застыли, как статуи. «Ага, – думаю я. – Момент истины! Сейчас она расколется Еноту!» А сам краем глаза на наших пацанов смотрю… Ну, на тех, что по койкам, как на диванах, развалились. «Вот если заржёт сейчас кто, – думаю, – сразу по кумполу тростью получит! Убью!» Но и пацаны все… как будто им «замри!» сказали… сидят, рты разинули, только глаза пучат. И ни гугу.
Я потом спросил Енота, о чём шептались они. А он улыбался так загадочно. «Да она мне то же самое, что медсестра наша, Никитишна, говорила. Только – ещё душевнее! Проникновенно так!» Енот, он такие словечки знает! Но это – потом уже было.
А тут Алина… Смотрит на меня с той стороны стола и говорит:
«Ты чего друга не поддержишь?»
«Как?» – спрашиваю.
«Вот недогадливый какой-то! – ржёт, значит. – Хоть бы меня пригласил… Раз уж ты теперь такой старший вожатый на наши головы».
Я – в отрубе! Андрюх, я ж даже с Веркой никогда не танцевал. Ну, это… не могу. Комплекс у меня. Верка всё понимает. С обниманцами у нас с ней нормально и без танцулек.
Я – Алинке:
«И чего? Я на этих скрипеть перед тобой буду?» – И стучу тростью по аппарату, чтоб погромче звенело.
А она мне:
«На этих и будешь! Ты что, лётчика Маресьева забыл?»
Встаёт, стол обходит и… и знаешь, прямо как башня надо мной. Как маяк! Глаза над железками её так и светятся! И руку свою так в сторону отводит… как когда вальс танцуют, только немного ниже. И говорит. Точнее приказывает:
«Трость поставь к столу. Обопрись правой».
Я, как под гипнозом, команду её выполняю. Кладу руку на её ладонь. Чувствую – холодная. Тоже волнуется.
«Вставай! – говорит. – Поднимайся!»
Я другой о спинку стула опёрся, встал.
«Теперь, – говорит, – этой рукой мне на плечо опирайся… Ничего. Я буду за кавалера. Не стесняйся», – так и говорит.
Мне куда деваться! Положил ей правую руку на плечо.
«Стоишь?» – спрашивает.
«Стою, – отвечаю ей. – Только не понял я, кто у нас старший вожатый и на чью голову».
Она смеётся. В общем, обстановка слегка разрядилась. Она говорит:
«Давай тоже что-нибудь любимое вспомним. Может, что-нибудь из Дассена?»
«Ну, из Дассена, так из Дассена, – говорю. – Названий не знаю. Ты мелодию напой. Я вспомню».
Она и напела… Она тихо напевала, и мы танцевали! Прикинь! Мы танцевали, кореш! Я тебе скажу, так я бы смог целый час танцевать тогда… Только воспиталка хватилась. Про поздний ужин вспомнила, за кефиром побежала! А там и проверка уж пошла… Дело к отбою… В общем, дискотеку пришлось сворачивать… столы выносить и всё такое. А у меня всё это перед глазами ещё и ночью стояло… И эта музыка. Дассен… Алинка же выше меня. Пока танцевали, у меня прямо перед носом этот обруч от корсета её, это наше проклятое железо! И так мне её жалко стало, Алинку! Думаю, как она с этим жутким ошейником живёт, с этим чёртовым таганом! Головы ж не опустить! Но она молодец – год назад и шевельнуться не могла.
– И после всего этого ты её ещё «Павлинкой» кличешь, – не мог я выйти из роли инквизитора.
– Ты сегодня злой, Андрюха! – уже привычно отмахнулся Серёга. – Ну, ты ж соображаешь… видишь всё сам. Алина же, она ведь покрасивее Веры будет… Зато Вера моя душевнее, теплее… ага… Но я-то хоть и в железе, но сам-то ведь не железный. Мне в Алине нужно какие-то недостатки видеть, чтобы крыша не съезжала. Ну вот… А последнее время у меня сильное ощущение, что она на меня глаз положила и прямо следит. Вот я и выставляю заслоны. Хотя кто знает – может, они с Енотом обо мне сговорились. Енот, он себе на уме. От него всякого прикола можно ждать. Вот слушай и объясни мне потом…
Значит, Димыча выписали на следующий день. За ним пришли сразу после завтрака. Он в «гражданку» переоделся, пришёл, со всеми чин чином простился. Руки пожал. У нас один чувак, из послеоперационных, он на кровати лежал. Взял его руку и не отпускает. Говорит:
«Ну-ка смотри. Давай быстро ответы!»
И показывает ему задания лабораторной по химии, которая предстояла в тот день. Димыч ему быстро дал ответы на все задания. Парень записал, говорит:
«Спасибо! Вот теперь – до свидания!» Вот такой он, Енот! Головастый!
А потом уж мы прощаемся, и он вдруг говорит:
«Знаешь… а всё-таки хороший она человек… Хоть и странный, но хороший…»
«Кто „она“?» – сразу не врубился я.
– Аня Крылова.
Я ему в открытую:
«Димыч, ты что, напоследок после вчерашнего и вправду влюбился? Нет, ну, ты меня удивляешь. При первой встрече ты меня „мешком по голове“, и вот теперь при расставании – тоже».
Дальше я решил поприкалывать его. Говорю, мол, Димыч, а ты вообще сам всё помнишь, что здесь происходило и что ты мне про Аньку рассказывал?
А он мне:
«Э, нет, это ты зря спросил! Этим ты меня не возьмёшь! Всё я прекрасно помню! И как пластины с ноги вытягивала, помню; и как операций уже несколько ей делали. Загадок там много. И всё-таки добрая она, я это чувствую! И в этом тоже загадка! Может, и главная загадка. Я ведь больше тебя наблюдал за ней. И многое видел. Видел, как она малым помогает всегда… Не пройдёт мимо, когда кто-то уронил что-то или другая помощь кому-то нужна. Но не только это я тебе сейчас сказать хотел. Анька – это одно. Сможешь разгадать эту загадку – будешь „молоток“. Не сможешь – значит, не судьба нам».
Я смотрел на Димыча и уже не знал, что сказать. А он вдруг ещё больше меня обломать решил. Хитро так щурится и говорит:
«А вообще, может, и не было никакой загадки, а? Ну, показалось. Показалось – и всё!»
Я не выдержал:
«Димыч, ты что, с дуба рухнул?! – чуть не ору на него. – Или она тебя вчера и вправду так охмурила на танце, что ты сейчас под гипнозом у неё?»
«Охмурить меня невозможно, – гордо так отвечает. – У меня аналитический ум. А ты, кстати, к Алинке присмотрись. Она так на тебя смотрит…»
Вот зараза-провокатор! Я ему:
«Да при чём тут Алинка? Не интересует меня никакая Алинка. Меня наше дело интересует!»
А он вдруг скучный такой сделался. Артист он, а не аналитик! И говорит, прямо в обиду напоследок играет:
«Ну, вот и разбирайся с этим своим или нашим делом. А мне лишь одного жалко – не успел поспать на веранде. А так хотелось! Ты ж помнишь, как нас тут закаливают. Прошлый раз ещё в начале октября, считай, на улице спали. Но это после лета, я понимаю… считай, по инерции… А сейчас ещё после зимы холодно… Но ты сном на веранде тоже не увлекайся, чтоб не заболеть перед операцией. А теперь мне пора. Родители уже ждут… – И добавляет: – Да ладно. Без обид. Держись!»
И обнимает меня, как настоящий кореш. Андрюх, его словно подменили в то утро! Я не помог понять, что произошло. Какая веранда? При чём тут веранда? Что у него за мысли? Ещё сутки назад мы оба жалели о том, что нам не удалось раскрыть тайну этого робота, и вот теперь он знать ничего об этом не хочет – вместо этого несёт про какой-то сон на веранде. На том он и уехал. А недели через две я получил от него письмо. И это письмо ещё больше сбило меня с толку…
Часть вторая
Мы помехи в секретном проекте?
Я невольно отвернулся, посмотрел в сторону Аньки-робота. Она теперь весело болтала со своей подружкой из Второго, гуляя с ней вокруг площадки… то есть толкая перед собой её коляску.
Пора было идти в столовую…
– Так и знал, что всё не успею, – без особой досады вздохнул Серёга. – Минут 30–40 у нас, наверно, до отбоя ещё будет… Вот держи! – Из внутреннего кармана синей курточки (который мы нередко пришивали сами) Серёга достал сложенный пополам почтовый конверт «авиа» с синими и красными полосками по краям. – Как говорится в «Семнадцати мгновениях весны», это тебе «информация к размышлению». Письмо Енота. Может, вы поужинаете раньше и у тебя время будет. Только Андрюха, прошу – никому! А тебе я доверяю. Давай встретимся у павлинника…
Серёга прикинул время.
– Хорошо, не переживай, – сказал я, взяв конверт с письмом.
На ужин был творожный лапшевник – единственное ненавидимое мною санаторское блюдо. Но я, конечно, поклевал его, чтобы не выглядеть объявившим голодовку. А по ходу думал, как ночью полезу в тумбочку за печенюшками, что прислали мама с папой в последней посылке… И приметил, с каким рвением наворачивает тот лапшевник Анька! «Точно – робот! – подумал о ней с весёлой злостью. – Нормальные люди такое есть не могут!» И странное чувство жалости вдруг мелькнуло в душе: бедным роботам, наверно, «вкусные» посылки не шлют, нет у них пап с мамами – вот и наворачивает.
… И я занялся под столом письмом, «замаскировавшись» стаканом чая. Никого моё занятие не удивило: подумаешь, парень решил письмо от родителей перечитать.
Развернул два листа, вырванные из середины тетрадки. Увидев ровный почерк Димки Балашова, я удивился, вспомнив, что у него ДЦП.
«Серёга, здравствуй!
Вот я и дома. Но мыслями всё ещё в Санатории. Всё ещё по привычке организм требует того же режима дня, обеда и ужина по часам и т. д. Также постоянно думается о том, а что бы делал в Санатории в то или иное время. Шутка ли – семь месяцев я провёл в нашей родной Двойке. Очень сильно хотелось домой, и даже не мог предположить, что так сильно будет хотеться вернуться обратно в Санаторий. Вот ложусь спать дома, а охота на веранду в нашу Двойку. Так охота под те одеяла из шкур. Тяжёлые они, но под ними так кайфово! А звёзды как падают по ночам!
Очень интересно, как вы там, чем занимаетесь? Учебный год, наверное, уже закончился. Скоро лето, море, катер… Но, увы, мне уже не положено по возрасту.
Тебе, как я понял, предстоит операция. Но ты ж не боишься, правда? Уж тебе-то бояться!!! Главное, чтобы в гипсе не сильно долго лежать, а то ведь жарко! А помнишь, как линейки засовывали в гипс, чтобы почухаться? А как потом после гипса колено с кайфом сгибается!!! Класс – правда? Ладно, не обижайся. Это всё из жизни – ты ж понимаешь. А может, тебе аппарат Илизарова поставят – ну, тогда смотри, гайки не крути!!!
Как там наши девочки – Аня, Алина? Алина ж так на тебя всегда смотрела! А ты не хотел этого замечать. Хорошая она девчонка! И Аня хорошая. Добрая Аня очень! Она ведь не пройдёт мимо, если кому-то нужна помощь, если у кого-то что-то упало, или ботинки нужно завязать, или ещё что-то. Она ж у младших девчонок всё свободное время пропадала. Откуда знаю? А она научила меня сквозь стены видеть. Проходить сквозь них только научить не успела – рано я уехал!
Ладно, Друг, расслабься, пошутил я! Ни через какие стены я не вижу. Просто наблюдательный – вот и всё. А Анькину доброту не заметить нельзя. И многому у неё стоит поучиться!
А то, что мы с тобой пытались выяснить, – да забудь ты, Серёга, обо всём. Ну, показалось нам, дуракам! Ты ж на самом деле не дурак, правда? Ты же понимаешь, что реально, а что нет.
Показаться может каждому, поверь! И это не диагноз, это не галлюцинации. Просто такое бывает в жизни. Правда – бывает!
Так что просто забудь обо всём! Забудь – и всё! Я знаю, о чём говорю, и зла тебе не пожелаю.
Пиши мне.
Енот (я за это слово на тебя, старик, не обижаюсь)».
Прочитав письмо, я ничего не понял, но особо мыслить было некогда, поскольку ужин закончился и все стали выходить из столовой.
Второе отделение после ужина уговорило воспитательницу ещё немного погулять и пойти к павлиннику – тут без настырной агитации Серёги дело, конечно, не обошлось. От «зоны активности» Первого отделения к павлиннику было рукой подать – и я подскочил туда, немного поиграв в настольный теннис у корпуса.
… И почти не удивился, когда вскоре туда, к «своим», подтянулась и Аня Крылова. Первой ей навстречу сразу поспешила Алина, и они о чем-то защебетали между собой.
– Ну, что? Прочёл письмо? – подойдя, шпионским шёпотом дохнул мне в ухо Серёга.
– Прочёл, – кивнул я. – Только скажу честно: я ни фига не понимаю!
– Я тоже ничего не понял, – пробурчал Сергей. – Особенно в самом начале, когда первый раз прочёл это письмо. Злой был как собака! Это ж надо, – думаю, – стоило им один раз потанцевать – и всё! Она его охмурила по полной, а он растаял… Или память отшибла. Но потом я всё же сделал более интересные выводы. Думаю, Енот просто испугался и решил выйти из игры. И, думаю, было чего испугаться. Ладно… Коротко и по порядку, а то времени мало. – Он осторожно оглянулся на девчонок. – Так и знал. И она здесь!.. Сразу скажу, я больше в письмах Еноту ни о чём таком не писал… Просто даже назло. Только вот после этого письма в ответном как бы намекнул Еноту: «А это правда, что ты тогда, когда с Анькой танцевал, над полом приподнялся? Сантиметра на два. Типа, антигравитация». Так знаешь, что он мне ответил, зараза?! «Каких там два сантиметра! Я тогда от кайфа на седьмое небо вознёсся!» Так и написал: «вознёсся»! Откуда он только такие словечки берёт?!
Шёпота у Серёги уже не получилось, он снова опасливо оглянулся на девчонок… и «завис» на несколько секунд. Те заметили его взгляд, и Серёга поспешил отвернуться… И тут вдруг донёсся до нас голос Алины – такой её нарочито «громкий шёпот», тоже «по секрету» обращенный к Ане:
– Ты видела? Посмотрел на меня, прямо как волк тогда, помнишь?
Тут уж мы оба с Серёгой слегка «зависли», глядя друг на друга…
– Это я, что ли, «как волк»? – хлопнул глазами Серёга.
– Да ладно… в голову не бери, – попытался я успокоить друга. – Это ж девчонки: у них главная задача по жизни – нам мозги вынести.
– Андрюха, какого-то волка они раньше вместе видели! – жарко зашептал Серёга. – Сечёшь? Пусть в зоопарке! Но значит, они раньше знали друг друга. Ты понимаешь, что это значит?
– Не понимаю, – признался я.
– … И я не понимаю, – мотнул головой Серёга. – Не два же они робота… Ещё и по зоопаркам шныряли… Не, с ума сойти с девчонками можно. Не смотри, не смотри на них! Давай я пока дальше расскажу, а то опять не успею.
… В общем, как и напророчил Енот, сразу же после его отъезда Аньку снова отправляют в хирургию. После этого снова всё повторяется – те же «проводы» в операционную возле лифта. Я в этот раз уже подхожу ближе к девчонкам, тоже выглядываю за дверь… Смотрю: вывозят к лифту на каталке. Всё как положено, строго. Медсестры, которые везут каталку, – в масках! Сама Анька – в зелёной шапочке на резинке – волосы полностью спрятаны вовнутрь. На её лице – улыбка и вроде как, ну, полное отсутствие страха! Ещё бы, чего роботу бояться!.. А может, предварительно укольчик сделали… Помню, одна девчонка хвалилась, что уже после укольчика, пока везли, ещё прическу под шапочкой поправляла… Прямо перед операционной.
– А чего роботу улыбаться? – перебил я.
– Слушай, тебе лишь бы к чему-то придраться, – повысил голос Серёга и тут же осёкся. – Ты уже как Енот: то не то, это не этак. Ну, научили робота улыбаться, чтоб подозрений поменьше было! Башковитые инженеры у нас в стране – мы же, кажется, это уже с тобой обсуждали.
– Ладно, ладно, – примирительно сказал я, – давай дальше.
– А что «дальше»? – И вдруг Серёга замер в молчании, куда-то вдаль стал смотреть…
И словно холодным сквозняком дунуло.
– Ты чего, – спрашиваю, – затих?
Серёга словно очнулся:
– Да что-то вспомнил, как сам лежал на каталке… на той самой площадке перед лифтом туда… – Серёга поднял трость вверх резинкой и указал в темневшие небеса. – В операционную на третьем. Всё! Ты уже не свой… в смысле, себе уже не принадлежишь совсем… как-то всё звенит вокруг, и вроде как холодный такой сквознячок дует… Да ты ж сам, наверно, помнишь такое, хоть и не здесь тебя везли.
– Нет, не помню, – сразу поспешил возразить я. – Меня ж, считай, почти не было, пока меня везли и всего сшивали… Это уж потом… как ночью в тёмной ванне… а в ней не вода – а сплошная боль вот прямо до самого горла. Ни вздохнуть, ни пё… – Я тогда осёкся не из цензурных соображений, а просто горло и вправду перехватило.
Серёга понимающе кивнул и сказал:
– Енот, он умный. Он как-то мне говорил: «Все пацаны и девчонки в мире делятся на три отряда. Тех, которые уже на каталке и их в операционную везут. Тех, которые на это глаза таращут и не дышат от ужаса, – и Енот глаза на меня выпучил. – А почему? А потому что знают, что и их черёд может наступить… И тех, которые не знают и даже никогда в жизни не узнают, как это всё бывает… И их почему-то больше всех на свете. Несправедливо, да?» Это Енот спрашивает меня: «Несправедливо, да?» А я что могу сказать. «Не знаю», – говорю ему.
– И я не знаю, – поспешил я снова поддержать друга и осторожно ткнул его в плечо своим плечом. – Ты давай дальше рассказывай, что было. Не отвлекайся на мелочи.
– Дальше – Аньку завезли в лифт, – ободрившись, продолжил Серёга. – Дверь закрылась, а я вместе с девчонками вернулся в отделение. Среди девчонок была и Алинка. Спрашиваю её потом: «Алина, а чего это Аньку второй раз за месяц на операцию повезли?» А она мне: «Серёж, ты что, тронулся? Её ещё не оперировали. С кем это ты путаешь?» У меня слов не было! Я ж точно помнил, что эта же компания провожала Аньку три недели назад в операционную. И Алинка там тоже была – я это точно помню, хоть и не подходил тогда близко. Андрюх, она – Анька – точно у всех память стирает, чтоб забывали то, что помнить не положено.
– А когда Аню везли, а ты среди девчонок стоял, она тебе ничего мысленно уже не говорила? – спросил я друга, уже начиная гордиться собой как заправским Шерлоком Холмсом. – Как тогда в столовой.
– Знаешь, ничего не почувствовал, – пожал плечами Сергей. – Может, она меня не успела заметить… Я практически позади девчонок стоял… Хотя, думаю, она видела…
На следующий день я был дежурным. И вот приходим мы вместе с другими дежурными и санитаром вечером на проверку в палату старших девочек, идём по палате, и вдруг я вижу на одной из кроватей Аньку! На том же самом месте, где и всегда стояла её кровать. Ничего не могу понять, у меня полный ступор головного мозга! Я знаю, что Анька в хирургии, что её только вчера прооперировали… А тут она – передо мной. Лежит и улыбается! Даже обувь её, кроссовочки такие бело-красные, ровненько возле кровати стоят – не придерёшься. Я уже хотел открыть рот, чтобы спросить: «Тебя что, уже выписали из хирургии?», но какая-то сила заставила меня молчать. В следующий момент я как будто услышал Анькин голос: «Интересно, да? Считай, что это ещё один фокус за твоё хорошее поведение. А теперь проходи мимо, забудь всё, что видел, и продолжай быть хорошим мальчиком!» После этого Анька исчезла. Причём вместе с кроватью! А потом пустая кровать появилась.
Тут меня дежурная старших девок толкнула:
«Ты чё на пустую кровать уставился? Это – Крыловой. Она ж в хирургии. Ты ж сам вчера видел, как её увозили на операцию».
Ну, я что-то ей промямлил, как дурак! Мол, «нечаянно засмотрелся». Тут же и огрёб, конечно. Слышу голоса их гнусные за спиной, хихикают, заразы:
«Ну, переживает парень за девочкой. Любовь у мальчика! Да не переживай ты так! Операцию сделали, всё нормально. Через пару дней будет в палате».
И ржут! Я им за разговорчики в строю чуть «пару» не вкатил. Меня уж дежурная их одернула. И тоже ведь с подначкой:
«Ладно, пошли, пошли, кавалер ты наш… Ну, замечаний нет? И вообще, из уважения к отсутствующей Ане пять? Да?»
Я махнул рукой – лишь бы отстали. Голова ж у самого квадратная. Ты прикинь, миражи какие!
Вот так, Андрюха! А ты меня «седьмой кроватью» пытался удивить. Как говорится, и не такое видали… И после этого ты хочешь, чтобы я поверил письму Енота, в котором он пишет, что «нам показалось»?
Ну, слушай дальше. Проходит примерно неделя после того, как Аньку прооперировали… Да, как раз неделя. Её во вторник прооперировали, потом в среду был весь этот мираж с кроватью, и уже новый понедельник наступил. Я как раз был в кабинете электролечения в нашем отделении. Заканчивал процедуру. Вдруг слышу – шум в коридоре. В той самой части коридора, о которой я тебе уже говорил. Там обычно не шумят, там только в банные дни детей много… ну и разве что кто с ума сходит возле туалетов. А тут слышу – шум, топот…
Смотрю: а там вроде уже не совсем наши девчонки стоят… ну, не совсем нашего возраста девчонки… а гораздо старше… выше… ну, уже прямо студентки какие-то… лет на двадцать тянут… и в то же время – вроде они же… Причём все в белых халатах, шапочках, масках.
Андрюха, я потом подумал даже, что мне электростимуляции лишней дали. Мозги наэлектризовались. Потому что не может такого быть, что мне в те минуты чудилось. И вот они все галдят: «Аня, привет! Привет, Аня!» Я догадываюсь, что на кровати – Анька Крылова и это они её встречают из операционной. А потом они сами повезли кровать к палате… Воспиталка сзади.
А впереди, сбоку от кровати, первая и самая высокая вроде как Алинка! Только без корсета!.. Да ещё в маске! И с косой такой обалденной через плечо! Под шапочкой такую точно не спрячешь!.. Чёрная, как воронёная, коса! Но вот брови, глаза – точно Алинкины! Строгие! И цвет косы, волос – тоже как у неё. Я сразу понял: это должна быть она… только как будто намного старше… И они так торжественно стали Аньку катить… и мимо меня катят… гляжу между ними: точно – на кровати Анька Крылова! Они двигают кровать, а меня будто не замечают. Ноль внимания! И слышу потом Анькин голос:
