– Уже опаздываю!.. Мне пора, доктор Бент. Важная встреча.
– Всего хорошего.
* * *
Ясно было одно: Хамза Халид тоже пребывал в постоянном ожидании беды, и ему точно не помешало бы придумать какой-то способ совладать с ситуацией. Его темно-карие глаза безостановочно бегали, и он словно был не в состоянии хотя бы на полминуты сосредоточить взгляд на собеседнике. Всякий раз вздрагивал, если где-то раздавался громкий голос, а когда официантка уронила чашку, вдруг беспомощно задрожал. Это был щуплый, тощий мужчина пятидесяти лет. Черные волосы тронуты сединой на лбу и висках. Он словно ждал, что в любую секунду на него обрушится страшная беда.
Как если бы они по-прежнему преследовали его. Подручные ныне покойного Саддама Хусейна.
Джонас уже знал историю Хамзы, которая должна была лечь в основу документального фильма. Ему предложили написать сценарий, и он согласился без раздумий, хотя прежде ничем подобным не занимался. В его компетенции были детективы для телевидения – он мог продумать сюжет сам или адаптировать какой-то роман. Историй с политическим подтекстом в его карьере еще не было. Кроме того, Джонас ни разу не брался за картину, которая хотя бы отчасти имела документальный характер. Но ему предложили хороший гонорар, и это стало решающим фактором.
Хотя он понимал, что в нынешних обстоятельствах подобных вызовов принимать не стоило.
Он знал историю Хамзы. Киностудия предоставила ему общие материалы. В сентябре девяносто восьмого года Хамза Халид был схвачен у себя дома и доставлен в тюрьму. Долгое время он не знал, в чем его обвиняли, но постепенно у него сложилось впечатление, что это как-то связано с его другом, который, по всей видимости, имел неосторожность публично покритиковать режим. Этот человек тоже находился в тюрьме. Каждый, кто состоял с ним в близком контакте, попал в поле зрения спецслужб. Хамза подвергался пыткам, и полученные увечья обернулись в дальнейшем подорванным здоровьем. Потом к нему внезапно потеряли интерес и отпустили. Хамза никогда уже не смог стать прежним: он страдал от панических атак, анорексии и тяжелой депрессии. Не смог вернуться к нормальной жизни, какую вел прежде. Он был вынужден часто обращаться к врачам, брал отпуск по болезни, не появлялся на работе. Хамза так и не узнал, сказалось ли данное обстоятельство в том плане, что на него снова пало подозрение, но однажды он получил сигнал, что его снова намерены арестовать. Мужчина сбежал из квартиры через окно, буквально в последнюю минуту, когда люди из тайной полиции уже стояли перед дверьми. Он искал убежища у друзей, но никто не мог приютить его надолго: каждый опасался за собственную жизнь. Случай, который произошел в тот период, и сейчас то и дело оживал у него в памяти. При встрече Хамза первым делом поведал о нем, хотя Джонас, конечно, уже знал обо всех событиях.
– Меня в который раз перевозили из одного убежища в другое. В машине знакомого. Я прятался сзади, в ногах пассажирского сиденья, накрытый одеялом. Мы остановились на светофоре. С виду все было нормально. Под одеялом темно и слишком жарко, душно; все звуки слышатся приглушенно и доносятся как будто издалека…
– Но внезапно вы почувствовали опасность… – осторожно уточнил Джонас. Он внимательно изучил материалы.
– Да. Я почувствовал опасность. Почувствовал. До сих пор не могу объяснить, что предостерегло меня тогда. Внезапно пришло осознание: они здесь. Они рядом. Я задрожал, не мог вдохнуть…
Хамза запнулся. Его глаза стали еще темнее, лицо побледнело. На лбу выступил пот.
– Это подсознание. Со времен первого ареста ваше восприятие заметно обострилось, – пояснил Джонас. – Дикие животные обладают этим инстинктом. Они чуют опасность задолго до того, как что-то увидят или услышат. В тот момент ваши инстинкты сработали превосходно, мистер Халид.
Хамза сбросил одеяло, распахнул дверцу и выскочил из машины. По счастью, они стояли у перекрестка, который примыкал к небольшому заросшему парку. Хамза скрылся в кустарнике. Как выяснилось позднее, машина тайной полиции стояла через два автомобиля позади них. Захват должен был произойти через минуту-другую. И снова Хамза спасся в последний момент.
Позднее контрабандисты переправили его в Пакистан. При этом ему пришлось пройти немало испытаний, и один раз он едва не угодил в руки иракских шпионов. В конце концов оказался в Британии, где запросил убежище и получил одобрение. Его история захватывала дух, и вскоре кто-то свел его со знакомым журналистом. О нем написали в газете. И вот беглецом заинтересовались в киностудии. У Джонаса складывалось впечатление, что Хамза прямо-таки сгорал от нетерпения. Ему дали возможность рассказать всё. К нему прислушивались. На него обратили внимание. И главное – обратили внимание на беззаконие, которое учинили над ним.
Хамза был глубоко травмированным человеком, которого лишили нормальной жизни. Он выжил, но пока так и не смог вернуться к достойному существованию. Он по-прежнему жил теми событиями и не понимал, почему истории, подобные этой, не вызывали криков негодования по всему миру. Теперь Хамза хотел наконец-то услышать этот крик. И тогда все обернется к лучшему, он сможет перевернуть эту страницу и посмотреть в будущее.
Джонас сомневался, что надежды Хамзы оправдаются, но пока не хотел это обсуждать. Фильм не получит отклика, которого так ждал беженец. С тех пор в его стране произошло столько всего… Саддама Хусейна давно нет в живых, и в регионе борются с иными проблемами. Для общественности история Хамзы была вчерашней новостью. Без сомнения, она заслуживала внимания и нашла бы своего зрителя, но за ней не последует оживленных дискуссий, и газеты не поместят ее на первые полосы. Хамза мечтал выступать на ток-шоу, читать лекции и давать интервью. Он надеялся, что обретет исцеление, когда люди разделят с ним его ужасы.
– Вы ведь точно напишете сценарий? – спрашивал он то и дело. – Фильм обязательно снимут?
– Насколько можно судить, все идет по намеченному плану, – отвечал Джонас. – Не беспокойтесь.
Хамза постоянно оглядывался, внимательно смотрел на других посетителей в кафе, впивался взглядом в прохожих за окнами.
– Этот самый инстинкт, знаете ли, – говорил он, – который спас мне жизнь тогда, в Багдаде… Не могу его теперь приглушить. Он всюду со мной, постоянно на взводе.
– Понимаю, – Джонас вежливо кивнул.
Однако то, что Хамза называл инстинктом, давно таковым не являлось. Он видел врагов там, где их быть не могло. Он страдал тяжелыми нервными расстройствами, или даже психозами. И постоянно бежал от ищеек давно умершего диктатора. Когда Хамза поднес чашку ко рту, его руки так дрожали, что кофе пролился ему на брюки. Едва он поставил чашку на блюдце, как снова затравленно огляделся.
Джонасу вспомнились слова доктора Бента, и он вдруг понял, что, в сущности, между ним и Хамзой куда больше общего, чем могло бы показаться. И он, и Хамза пребывали во власти тревог, для которых в действительности не было никаких оснований. Хамза – и Саддам Хусейн. Джонас – и профессиональный и социальный крах. Две совершенно разные истории, два внешне совершенно разных человека…
И все же оба жили с бомбой замедленного действия внутри, и часовой механизм отсчитывал минуты только для них.
– Что теперь? – спросил Хамза.
– Я напишу черновой вариант, – пояснил Джонас. – Разбитый по сценам и главам. Мне уже предоставили подробную запись вашей истории. Как только черновик будет готов, вы сразу сможете с ним ознакомиться. Затем нам нужно будет снова встретиться, чтобы еще раз все обговорить, и после я смогу взяться за окончательный вариант.
– А долго ждать? Я имею в виду, когда будет готов черновой вариант?
Джонас сдержал вздох. Работа обещала быть непростой.
– Это займет какое-то время. Пока еще не решено, будет ли это в большей степени документальный фильм или художественный, и каково точное жанровое соотношение. На следующей неделе у меня встреча с продюсером, где мы подробно обсудим этот вопрос.
Хамза кивнул, но выглядел при этом несчастным. Помимо того, что он жил в постоянном страхе перед мнимой опасностью, очевидно, ему было свойственно предвидеть худшее и с недоверием воспринимать любые слова.
– Это будет не проходной фильм, – сказал Джонас, – а полновесная история, и спешка тут ни к чему.
– Но мы же будем на связи? – удостоверился Хамза.
Наверное, мысль о том, чтобы месяцами торчать в своей мансардной комнатке и томиться в неведении, была для него невыносима. Джонас мог его понять.
– Само собой. Ничего не произойдет без вашего ведома. Вы же центральная фигура происходящего!
Это была невинная ложь. Никто в киностудии не воспринимал Хамзу Халида как центральную или хотя бы важную фигуру. Он продал им права на экранизацию своей истории – и потерял для них всякое значение. Более того, было бы лучше, если б он вообще держался подальше. Так же обстояло с авторами, чьи книги брались экранизировать киностудии: они жаловались на малейшие изменения, вечно пытались что-то изменить и действовали всем на нервы. Хотелось, чтобы они просто угомонились и никуда не лезли. Но, как правило, их не так-то просто было утихомирить или даже припугнуть. Однако в случае с этим напуганным, живущим на грани нервного срыва беженцем все обстояло иначе. До него вообще никому не будет дела. Джонас подозревал, что он, вероятно, был единственным, кто из жалости по-прежнему с ним считался. Он же предвидел, что Хамза прицепится к нему клещом. И если все это выльется в горькое разочарование, Джонас станет свидетелем настоящей драмы.
Он отмахнулся от этой мысли. Еще рано судить, все слишком неопределенно. Пока бессмысленно раздумывать над возможным развитием событий.
Слова о центральной фигуре несколько приободрили Хамзу, в глазах появилась слабая надежда. Он допил кофе, снова торопливо огляделся и произнес:
– Я рад, что мы увиделись.
– Да, я тоже, – ответил Джонас.
Он подозвал официантку, расплатился за себя и за Хамзу и пообещал, вставая из-за стола:
– Я с вами свяжусь.
Хамза тоже поднялся. Джонас заметил, что он может стоять только ссутулившись. Ему невольно подумалось о перенесенных иракцем пытках. Тот мир был так далек от его собственного, невообразимый и непонятный… На мгновение ему стало совестно.
На улице они распрощались. День стоял пасмурный, но в воздухе чувствовалось тепло. Джонас посмотрел вслед медленно ковыляющему Хамзе.
И направился к своей машине.
Еще две встречи. А после можно ехать домой и, собственно, приняться за работу: писать сценарий.
2
Стелла и Сэмми вошли в дом. Сэмми без удержу болтал в машине; не умолкал он и теперь, взгромоздившись на свой высокий стульчик перед кухонной стойкой. Стелла забрала его из детской группы – сегодня утром кого-то из ребят поздравляли с днем рождения. Это лишний раз напомнило Сэмми о собственном дне рождения – если об этом вообще требовалось напоминать. В пятницу намечалась грандиозная вечеринка, и он с нетерпением ждал этого дня. Уже в сотый раз перечислял, что ему хотелось получить в подарок, и выдумывал самые невероятные игры к вечеринке. Приятно было видеть его таким, полным предвкушения, энергичным и богатым на выдумки. Сэмми мог бы поесть и в детской группе, но Стелла часто забирала его, особенно в те дни, когда Джонаса не было дома. Какой смысл сидеть одной и без всякой охоты возить ложкой по йогурту? Уж лучше пообедать с сыном, порадоваться, глядя на него. На сегодня была картошка фри с куриными наггетсами, его излюбленная еда. Выкладывая на противень замороженный картофель, Стелла вполуха слушала болтовню Сэмми. Но мысли ее были заняты будущим. Она не работала с тех пор, как появился в их жизни Сэмми, но в сентябре он пойдет в школу, и это будет подходящий момент, чтобы вновь наладить собственную жизнь. Ей не хотелось вечно сидеть дома, однако она понимала, что возвращение в профессию будет непростым. Стелла была продюсером в киностудии. Она уже истосковалась по работе, но не строила иллюзий по поводу карьеры и семейной жизни. Не всегда удавалось гармонично их сочетать. Работа на неполный день превосходно выглядела на бумаге, но на практике выходило не так гладко. С другой стороны, Джонас подолгу работал дома. Если все тщательно планировать и всякий раз заблаговременно договариваться…
– И шарики, – не умолкал между тем Сэмми. – Мама! Ты слушаешь? Развесим воздушные шары по всему дому, да?
– Само собой, развесим. И в саду, если погода будет хорошая.
Картошка уже была в духовке. Едва Стелла включила термостат, как зазвонил телефон.
Позднее она то и дело вспоминала эту сцену. Этот звонок, который поначалу звучал вполне привычно, но впоследствии обрел резкое, неприятное звучание. Звонок, врезавшийся в эту мирную бытовую сцену: светлая и уютная кухня, цветы у окна, картошка в разогретой духовке, болтающий Сэмми на своем стульчике… Машина медленно катит через квартал, первые солнечные лучи пробиваются сквозь облака, густым ковром застилавшие небо…
Стелла неспешно прошла в гостиную, где стоял телефон. Наверное, это Джонас. Он всегда звонил, если куда-то уезжал, но сегодня они еще не созванивались. Прием у доктора Бента уже давно должен был закончиться. Ей не терпелось узнать, как все прошло.
Сэмми продолжал невозмутимо болтать на кухне:
– И банановые печенья с шоколадной глазурью, и…
Стелла взяла трубку:
– Алло?
На мгновение в трубке повисло молчание. Затем послышался женский голос, молодой и немного смущенный, что компенсировалось бойким, нарочито веселым тоном:
– Алло, Стелла? Это Терри. Терри Малиан. Вы меня помните?
* * *
Еще бы она не помнила.
Биологическая мать Сэмми. С которой Стелла надеялась никогда больше не увидеться.
Она сидела на кухне, напротив Сэмми, но словно и не видела сына, который устраивал у себя на тарелке настоящую вакханалию из кетчупа. Каким-то образом ей удалось приготовить обед и накрыть стол, но все это время она пребывала в прострации. И пыталась понять, откуда взялось это дурное предчувствие.
Терри Малиан…
– Второго мая Сэмми ведь исполняется пять лет, – сказала она этим странным, неестественно бодрым голосом. – Вот я и подумала, что это отличный повод его повидать!
Почти пять лет ей не было никакого дела до Сэмми. Терри не звонила и не писала. Ни в дни рождения, ни в Рождество. Когда Сэмми исполнился год, Стелла отправила ей фотографии, но так и не получила отклика. В конце концов она выбросила ее из головы.
И ощутила при этом облегчение.
– В эти выходные мы как раз будем в Лондоне…
Как раз? И что значило это мы?
– С моим другом. Он будет там по работе.
Она говорила об отце Сэмми? Стелла ни разу его не видела – когда шли переговоры об усыновлении, он уже сошел со сцены. Школьник семнадцати лет, насколько ей было известно, напуганный и потрясенный последствиями первого сексуального опыта. Это случилось в летнем лагере на валлийском побережье, в палатке с шестнадцатилетней школьницей – и бедолага сорвал джек-пот в виде ребенка, который появился на свет спустя девять месяцев.
Стелла хорошо помнила тот день, в апреле две тысячи девятого, когда ей позвонили из департамента опеки.
– У нас есть ребенок для вас. Он родится в начале мая. Родители твердо намерены сразу передать его в органы опеки. Они, можно сказать, сами еще дети, учатся в школе и совершенно не готовы к такой ситуации.
Изначально предполагалось, что усыновление будет анонимным – на что-то иное Стелла и Джонас не соглашались. Биологические родители не должны были знать приемных, и наоборот. Если в будущем ребенок изъявил бы желание познакомиться с настоящими родителями, ему, конечно, предоставили бы доступ к документации. Но до тех пор любой контакт был исключен. Стелла и Джонас не собирались скрывать от сына тот факт, что он приемный, но им не хотелось, чтобы их постоянно навещали, навязывали общение и вмешивались в их жизнь. Не хотелось, чтобы ребенок разрывался между разными родителями.
– Нет, это не отец Сэмми, – сказала Терри. – Про него я больше не слышала. Вот уже полгода, как мы сошлись с моим новым другом, Нилом Кортни. Мы, наверное, поженимся.
– Мам, ты меня слушаешь? – спросил Сэмми, глядя на нее через стол. Он весь перемазался в кетчупе и выглядел так, словно упал в ведро с краской.
Стелла постаралась улыбнуться.
– Конечно, слушаю.
Нил Кортни. Новый друг Терри. Наверное, она хотела показать ему ребенка, которого родила и к которому в течение пяти лет не проявляла никакого интереса. Или этот человек стал движущей силой в ее жизни? Но какому мужчине захочется видеть ребенка своего предшественника? Ребенка, который не играл никакой роли в жизни матери?
Стелла не могла дождаться возвращения Джонаса. Ей необходимо было с кем-нибудь поговорить. С кем-то, кто смог бы успокоить ее. Кто развеял бы тревоги, которые Стелла не могла даже толком выразить.
С самого начала процедура усыновления пошла совсем не по плану. Второго мая родился долгожданный ребенок, и его сразу передали приемным родителям. Незадолго до истечения испытательного срока, во время которого биологическая мать могла обдумать свое роковое решение и повернуть все вспять, случилось худшее. Представители опеки вновь связались со Стеллой и Джонасом и сообщили, что Сэмми, к их сожалению, не сможет остаться с ними.
– Биологическая мать решила оставить ребенка. Она не может вынести разлуку и хочет во что бы то ни стало вернуть его.
Мир рушился на глазах у Стеллы.
– Но так нельзя! Он у нас уже почти пять недель. Мы полюбили его. Это наш ребенок. Она не может забрать его у нас!
Женщине из департамента опеки этот разговор явно давался непросто.
– Мне очень жаль, миссис Крейн. Мне искренне хотелось бы избавить вас от этой боли, но в правовом отношении у меня связаны руки. Я должна действовать согласно предписаниям, мне не остается ничего другого.
– Но этой девочке всего шестнадцать лет!
– Да. Она очень молода, и сама ситуация крайне непростая. И все же…
Сэмми забрали. До конца своих дней Стелла не сможет забыть этот миг. У нее словно вырвали кусок из сердца. И несмотря на то что произошло после, эта рана навсегда останется в ее душе.
Следующие три недели Стелла постоянно посещала доктора Бента и глотала успокоительные, а Джонас не выходил из дома, опасаясь, что жена что-нибудь сделает с собой. Но на исходе третьей недели им снова позвонили из департамента. Что-то пошло не так. Мать Сэмми чувствовала, что не справляется, и уже сомневалась, разумно ли поступила, решив оставить ребенка. Она терзалась мыслью, что губит свою жизнь и лишает себя всяких шансов на будущее, но вместе с тем при мысли отдать ребенка ее мучили угрызения совести.
– Она хотела бы встретиться с вами, миссис Крейн. Понимаю, это противоречит соглашению, но…
– Да?
– Думаю, есть большая вероятность, что она согласится передать ребенка, если познакомится с будущими родителями и убедится, что у них Сэмми действительно будет хорошо. В общем-то, она понимает, что не сможет обеспечить ему достойное существование. Все что ей нужно, это ощущение уверенности, правильности своего решения, и знакомство с вами наверняка даст ей такую уверенность.
– Но это нарушит условия анонимности.
– Да. И я пойму, если вас это не устроит. Я предлагаю такой вариант лишь потому, что мы прежде всего должны думать о благополучии ребенка, и…
Женщина замолчала, не желая наговорить лишнего. Но Стелла и сама догадывалась, о чем та хотела сказать.
– По-вашему, Сэмми было бы лучше у нас.
