– Не-е. Я тут год всего работаю. Ты лучше спроси про паром до Статен Айленда[24 - На острове Статен расположены парки, музейный комплекс, старинный форт и пр.]. Я пятнадцать лет отстоял за прилавком на «Матери ветерана». Ну давай, спроси что-нибудь!
– Почему ты с парома ушел?
– Плавать не умею.
– И что?
– Утонуть боялся. Сколько можно судьбу искушать?
Он улыбнулся, показав мне четыре дупла во рту. Я запихнул в себя остаток хот-дога и побрел дальше, прихлебывая пиво.
Улочка Бовери, что между Серф-авеню и Бордвоком, больше походила на ярмарку с цирком и увеселениями. Я брел меж двух рядов притихших аттракционов и думал, что мне теперь предпринять. Цыган спрашивать бесполезно: у них конспирация покрепче, чем у Ку-клукс-клана в Джорджии. Эти тебе ничего не скажут. Значит, буду бродить здесь, пока не найду кого-нибудь, кто не только помнит мадам Зору, но и захочет поделиться воспоминаниями.
Для начала я решил повидать Дэнни Дринана – удалившегося от дел жулика, содержащего ныне захудалый паноптикум на углу Тринадцатой и Бовери. Я познакомился с ним в пятьдесят втором, когда он только-только вышел из тюрьмы, где отсидел четыре года. Федеральное бюро расследований хотело привязать его к делу о фондовых махинациях, но бедняга Дэнни был только зицпредседателем при Пиви и Манро, затейниках с Уолл-стрит. Я в то время работал на одну из жертв их искусства и мимоходом приложил руку к раскрытию дела. Так Дэнни попал ко мне в должники и теперь время от времени давал мне сведения о разных темных личностях.
Узкое одноэтажное здание паноптикума было зажато между пиццерией и галереей игровых автоматов. Фасад его украшала афиша, на которой полуметровыми ярко-красными буквами было написано:
«Спешите видеть:
галерея американских президентов;
пятьдесят знаменитых душегубов;
убийство Линкольна и Гарфилда[25 - Джеймс Эйбрам Гарфилд (1831–1881) – двадцатый американский президент. Убит неким Ч. Гито. Мотивом убийства послужила личная месть.];
Диллинджер[26 - Джон Герберт Диллинджер (1903 –1934) – удачливый грабитель банков, «враг общества номер один». В 1934 году был выслежен и убит агентами ФБР. До сих пор существует версия, что в тот день погиб другой человек, а Диллинджеру удалось уйти. У убитого действительно был другой цвет глаз, чем у Диллинджера, и не было шрамов на теле.] в морге;
Толстяк Арбакл[27 - Роско Арбакл (1887–1933) – известный комический актер немого кино. Был судим по обвинению в изнасиловании. Несмотря на оправдательный приговор, после процесса уже не смог вернуть былую популярность.] в суде.
Поразительно! Поучительно!
Как живые!»
В билетной кассе древняя гарпия с крашенными хной патлами раскладывала пасьянс механическим движением гадательных автоматов из соседнего заведения.
– Дэнни Дринан здесь?
– Там, внутри, – проскрипела она, вытягивая из-под низа колоды крестового валета. – С витриной возится.
– Можно зайти? Мне с ним поговорить надо.
– Все равно плати четвертак. – Гарпия кивнула усохшей головой в сторону картонной таблички «Вход – двадцать пять центов».
Я порылся в кармане, извлек монету и подсунул ее под зарешеченное окошко.
Паноптикум вонял застоявшейся дрянью из канализации. На провисшем фанерном потолке расплывались рыжие пятна. Покоробленные половицы стонали и скрипели. В стеклянных витринах вдоль стен натужно замерли восковые люди, словно армия деревянных индейцев, украшающих табачные магазины.
Сперва моему взору предстала галерея президентов – двойники больших начальников, облаченные в водевильные обноски. После Рузвельта пошли убийцы. Я шел в лабиринте кошмаров. Холл-Миллз, Снайдер-Грэй, Бруно Хауптман, Винни Рут Джадд, убийцы Одиноких сердец – все они были тут, размахивали гирьками и пилами для разделки мяса, прятали в сундуки руки и ноги своих жертв, плыли океанами бутафорской крови.
В дальнем конце зала я обнаружил Дэнни. Мой приятель стоял на четвереньках в одной из витрин. Это был маленький человечек в выцветшей синей блузе и серых в точечку шерстяных штанах. Нос пуговкой и редкие светлые усики придавали Дэнни сходство с испуганным хомяком. К тому же когда он говорил, то часто-часто мигал глазами, точь-в-точь как хомячок.
Я постучал в стекло. Дэнни поднял голову и улыбнулся мне, не выпуская изо рта добрый десяток обивочных гвоздей. Он пробубнил что-то неразборчивое, отложил молоток и вылез в маленькое окошечко в задней части витрины. Он как раз воплощал в воске сцену убийства Альберта Анастазии[28 - Альберт Анастазия (1902 –1957) – знаменитый преступник. Возглавляемая им «Корпорация убийц» была подразделением «Коза ностры». Последние шесть лет жизни был главой «семьи». В 1957 году убит братьями Галло, лучшими наемными убийцами «Коза ностры», в парикмахерской при отеле «Парк Шератон».] в парикмахерской. Знаменитый глава «Корпорации убийц» сидел в кресле закутанный в простыню, двое типов в масках наставляли на него револьверы, а парикмахер преспокойно стоял на заднем плане, поджидая нового клиента.
– Привет, Гарри! – весело сказал Дэнни, неожиданно возникнув у меня за спиной. – Как тебе мой последний шедевр?
– Они у тебя параличные, что ли? Кто там – Умберто Анастазия?
– Да ладно тебе брюзжать. Узнал же? Значит, не так уж и плохо.
– Узнал, как раз вчера был в «Парк Шератоне».
– Вот. Будет у меня гвоздем сезона.
– Опоздал. Год прошел, про него уж забыли все.
Дэнни нервно мигнул.
– Парикмахерское кресло – недешевая вещь, Гарри. В прошлый сезон у меня на обновления денег не было… Слушай, а ведь «Шератону» везет на такие дела: знаешь, что там в двадцать восьмом Ротштейна[29 - Арнольд Ротштейн (1882 –1928) – глава банды гангстеров, аферист и бутлегер. Застрелен «коллегой» – аферистом.] застрелили? Только он тогда еще назывался «Парк Централ». У меня, кстати, и Ротштейн есть. Пойдем, покажу.
– Потом как-нибудь. Мне пока настоящих покойников хватает.
– Надо думать. А что тебя к нам занесло? Хотя, что я спрашиваю – и так понятно.
– А коли понятно, так рассказывай.
– А что рассказывать-то? Я ж ведь не знаю ничего, – запинаясь, забормотал он, и глазки его замигали, как сумасшедшие светофоры. – Просто подумал, раз ты здесь, значит, хочешь что-то спросить…
– Хочу. Знаешь ты что-нибудь про ясновидящую мадам Зору? Она тут на главной улице работала годах в сороковых, в начале.
– О, тут я пас. Я тогда проворачивал аферу с недвижимостью во Флориде. Не афера – конфетка! Золотое было времечко…
Я вытряс из пачки сигарету и протянул было пачку Дэнни, но тот покачал головой.
– Да нет, Дэнни, я не думал, что ты ее лично знал. – Я закурил. – Но ведь ты же тут пообтерся уже? Кто здесь у вас старожилы? Кто может помнить?
Дэнни озадаченно поскреб затылок:
– Я подумаю, конечно, только дело-то вот в чем: у кого деньги есть, почти все сейчас на Бермудах или еще где. Эх, если бы не счета, я бы сам сейчас на солнышке грелся! Нет, я не жалуюсь: после тюрьмы Брайтон-бич – что твои Бермуды.
– Но кто-то же должен быть. Не один же ты тут со своим музеем.
– О! Ты сказал – я вспомнил. Тебе знаешь, к кому надо наведаться? Тут на Десятой, поближе к Бордвоку, есть театр уродцев. Они обычно в это время по циркам работают, но там все уже старые – пенсионеры, считай. Эти по курортам не ездят: особой охоты нет на публике показываться.
– Как это все называется?
– «Чудеса у Вальтера». Только хозяин там не Вальтер, а Хаггарти. Ну, этого ты сразу узнаешь: весь в татуировках, кожи не видно.
– Дэнни, ты кладезь!
Глава 21
Вальтеровы чудеса располагались на Десятой улице рядом с въездом на Бродвок и в еще большей степени, нежели их соседи, напоминали старинный бродячий балаганчик. Фасад невысокого здания был разукрашен флажками и плакатами, на которых весьма безыскусно были изображены живые экспонаты. Огромные полотна с карикатурной простотой выставляли напоказ человеческое уродство. Наивность живописца искупала жестокость замысла.
«Вот так туша!» – кричали буквы на плакате. Под ними толстуха размером с дирижабль прикрывала арбузоподобную голову крошечным зонтиком. Человек-татуировка («Красота требует жертв!») висел между мальчиком-собакой по имени Джо-джо и бородатой принцессой Софией. Тут же были намалеваны гермафродит, девушка, обвитая змеями, человек-тюлень и великан в смокинге.
В окошечке кассы красовалась табличка: «Открыто только по вых. дням». Вход был перетянут цепью, наподобие бархатного каната, преграждающего простым смертным путь в ночной клуб, но я поднырнул под нее и вошел.
Внутренность балагана освещалась только мутным окошком на потолке, но я сумел разглядеть множество окаймленных флажками платформ по двум стенам. Воздух пропах потом и печалью. В дальнем конце виднелась полоска света, пробившегося из-под закрытой двери. Я постучал.
– Открыто.
Я повернул ручку и оказался в большой пустынной комнате. Несколько просевших, видавших виды диванов и пестрые цирковые плакаты, развешанные по пятнистым от сырости стенам, создавали подобие домашней обстановки. На диване, казавшемся детским креслицем, восседала толстуха с плаката. Миниатюрная дама с курчавой черной бородой, вьющейся по скромному розовенькому платью, увлеченно склонилась над наполовину сложенной головоломкой.
Под лампой с пыльным, обтрепанным абажуром привычно играли в покер четыре нелепых и странных существа. Человек-рыбка с ладонями и ступнями, растущими прямо из туловища, сидел, как шалтай-болтай, на большой подушке и держал карты в своих плавничках. Рядом с ним пристроился великан. В его ручищах обыкновенные игральные карты казались не больше почтовых марок. Банкомет был весь покрыт какими-то струпьями, словно затянут в крокодилью кожу.
– Ну, ходишь или нет? – грозно спросил он у иссохшего карлика в майке без рукавов. Карлик был покрыт таким количеством татуировок, что казалось, будто он одет в какой-то причудливый обтягивающий костюм. Знаменитый Хаггарти не был похож на своего пестрого двойника с плаката: его бледные, словно выцветшие, узоры были лишь линялой копией рекламных чудес.
Окинув взглядом мой дипломат, карлик рявкнул:
– Проваливай, не интересуемся!
– Я не агент, – ответил я. – Так что ни страхование жизни, ни патентованные громоотводы вам сегодня не грозят.
– Так чего тебе тогда надо? Посмотреть за бесплатно?
– А вы, наверное, мистер Хаггарти? Мне друг сказал, что вы мне можете помочь, подсказать кое-что.
– Что еще за друг? – вопросил разноцветный мистер Хаггарти.
– Дэнни Дринан. У него тут паноптикум за углом.
– А-а, знаю такого. Аферист паршивый. – Карлик харкнул в мусорное ведро и тут же осклабился, чтобы показать, что шутит. – Друг Дэнни – мой друг. Говори, что там у тебя. Чем смогу – помогу.
– Можно сесть?
– Приземляйся! – Хаггарти ногой подтолкнул ко мне складное кресло.
Я уселся между ним и великаном, кисло глядевшим на нас с высоты, словно Гулливер на лилипутов.
– Я ищу цыганку мадам Зору, – сказал я, поставив на пол дипломат и зажав его ботинками. – Она тут гадала, до войны к ней народ толпами шел.
– Не припомню что-то, – сказал Хаггарти. – А вы? – Он обернулся к своим товарищам.
– Одно время была такая госпожа Мун, на чаинках гадала, – пропищал человек-рыбка.
– Так то китаянка была, – проворчал великан. – Она потом вышла замуж за аукциониста и уехала в Толедо.
– А зачем она тебе? – спросил человек-крокодил.
– Да она знала парня, которого я ищу. Вот, думал, может, подскажет мне что-нибудь.
– Ты что, сыщик?
Я кивнул. Начни я запираться, было бы еще хуже.
– Сыщик, значит. – Хаггарти опять сплюнул. – А что? Всем как-то жить надо.
– Шпиков не перевариваю, – буркнул великан.
– Не перевариваешь, так не ешь.
Мой критик недовольно крякнул и умолк, а Хаггарти расхохотался и треснул по столу кулаком в красно-синих узорах, развалив столбики фишек.
– Я знала Зору.
Это сказала толстуха. Ее голос был нежней звона фарфоровых чашечек, он словно дышал магнолией и жимолостью.
– Только она была такая же цыганка, как мы с вами.
– Вы уверены?
– Конечно. Эл Джолсон[30 - Эл Джолсон – настоящее имя Аса Йолдон (1886 –1950) – уроженец Литвы, популярный комический актер, часто выступавший в черном гриме. В 1927 году снялся в первом в мире звуковом фильме.] вон черной краской мазался, а негром от этого не стал.
– И где она сейчас?
– Не знаю. С тех пор как она отсюда снялась, я ее не видела.
– А когда снялась?
– В сорок втором, весной. Взяла и ушла. Бросила тут все, даже ни с кем не попрощалась.
– Расскажете мне о ней?
– Да мне и рассказать-то особо нечего. Мы с ней иногда кофе пили, болтали о погоде, о том, о сем…
– А про Джонни Фаворита она вам ничего не говорила?
Толстуха улыбнулась – где-то там, внутри этой груды сала, мне улыбнулась маленькая девочка, которой подарили нарядное платье.
– Джонни Золотое Горлышко! Душка, настоящий фаворит, – счастливо улыбаясь, она напела старую песенку. – Я как-то читала в газете, что Зора ему гадает. Хотела ее расспросить, но она ни в какую. Небось, у них как у священников: тайна исповеди.
– А еще что-нибудь помните? Хоть что-нибудь?
