Читать «Повесть о пережитом» — Борис Христенко онлайн
Страница 3 из 3
1910-е
Делалось это просто. Едет повозка, а я иду по другой стороне улицы, ставлю себе задачу: пока повозка доедет до угла следующей улицы, я должен пройти этот квартал. Начинаю ускорять шаг, если не успеваю, бегу рысцой, опять не успеваю – срываюсь бегом, лишь бы успеть выполнить заданное. Придумываю себе более сложные упражнения и страшно переживаю, если не смог выполнить задуманное. Работать на лодке придумал раз в три дня, в том числе обязательно по воскресеньям. Выходил на Пристань больше месяца. Потом отдыхал. Все же не детский это труд. Зато как обогатилось мое понимание людей, объяснение их поведения и поступков! Иногда мне казалось: в разговоре с собеседником я знаю наперед, что он скажет и как себя поведет, хотя знал я его всего несколько минут. Наверное, это был главный итог моих попыток «выйти в люди» в летние каникулы, если не считать огромную пользу для физического развития, приобретения чувства уверенности в себе и самостоятельности.
Харбин. Здание, где располагался чайный трактир «Биржа»
1910-е
Предпринимались еще некоторые попытки заработать деньги. Например, брался я развозить киноленты между кинотеатрами вместе с владельцем легкового автомобиля. Задача вроде простая. Одна и та же кинокартина идет в двух кинотеатрах, один театр – на Пристани, другой – в Новом Городе, а лента всего одна. Сеансы начинаются с небольшим разрывом во времени. Как только несколько частей картины прокрутят на Пристани, нужно срочно перебросить их в Новый Город. Расстояние – будь здоров, счет идет на минуты, можно запросто сорвать сеанс. Платили мне гроши, основной заработок шел шоферу, хотя бегал как угорелый только я. Шофер не вылезал из машины. Стал возражать, считая это несправедливым, просил добавить мне в расчет. Кому-то это не понравилось, выгнали, даже не заплатив за последнюю неделю. Еще одна зарубка на сердце, еще одна обида на мир взрослых людей.
Я не рассказываю здесь, какой университет жизненного опыта прошел я вместе с отцом, когда стал помогать ему работать с пассажирами в роли «хапалы». Отец работал на автомобиле таксистом, моя задача состояла в том, чтобы из всех свободных машин пассажир выбрал именно отцовскую. Да еще в условиях, когда с такой же целью к потенциальному пассажиру кидается десяток малолеток. Вот где без психологии, изворотливости и выдумки никак не обойтись. Не говорю об этом, потому что это не мой заработок, а отцовский, а я должен был рассказать о своих собственных доходах.
О друзьях-товарищах
Первым запомнившимся мне товарищем был Болеслав Казимирский. Было это еще до школы, значит, было нам по пять лет. Жили мы на улице Аптекарской напротив здания Мехсоба (Механического собрания) и летнего парка при этом Дворце досуга. Каждый раз, когда я переходил дорогу и задерживался в парке, встречался мне паренек такого же, как я, роста, который не играл, а тихо сидел на крыльце служебного входа в клуб. Однажды я пришел с мячом и предложил ему играть со мной, он как-то робко согласился, но потом разыгрался, и с этого началась наша дружба. Узнал я, что его отец работает при этом клубе, как у нас сказали бы, внештатным официантом за то, что ему, как бездомной собаке, разрешили вместе с мальчишкой ночевать на сцене, за кулиса-ми на тюках с каким-то реквизитом. Питались они буквально объедками в той столовой, что действовала при Мехсобе. Посетителей в столовой всегда было мало. Готовили в основном для обслуги, но официанта по штату не полагалось, отсюда и положение отца Болеслава было очень неустойчивое. Типичная судьба всех эмигрантов, бежавших из России с белой армией. Как рос паренек? Кто его воспитывал и где осталась его мать? Такими вопросами мы тогда не интересовались. У нас было время, и надо было его чем-то занять.
Борис
Начало 1930-х
Что нас сразу же объединило, так это страсть к познанию мира. Мы могли часами ходить по городу, рассматривая китайские диковинки, пробирались в китайскую часть города за несколько километров от дома, забывая о том, что надо покушать. Бывали на рыбалке с самыми простыми удочками. Никакой другой рыбы, кроме касаток, у берега поймать не удавалось, а касатка – такая противная хищница, заглатывала крючок целиком так, что извлечь его из горла прожорливой рыбешки стоило трудов. Хищница эта имеет острые плавники, и вся в каком-то ядовитом желтом налете. Пока снимаешь ее с крючка, она порежет тебе руки, а попавшая в ранки желтая слизь вызовет воспаление. Вообще пакостная рыбешка, а Болеслав гораздо ловчее меня с ней справлялся. Больше всего переживала наша мама, не зная, куда мы пропали. Потом мама придумала: приходите сначала домой, я вас накормлю, а потом идите гуляйте. Как это было хорошо, милая, добрая мама, если бы ты только знала! Ведь Болеслав потому всегда сидел на крыльце служебного хода, что ему приходилось ждать часами, пока отец что-нибудь вынесет поесть, а у нашей мамы всегда было приготовлено что-нибудь вкусненькое для двоих. Мальчонка так привязался к нашей маме, что она полюбила его как родного и разницы между нами не делала. Тем более что меня звали Боря, а его – Боля. Так мы и дружили. Братишка Вовка был еще маленьким, брать его с собой нам не разрешали, и мы гастролировали на пару по всему городу. Как товарищ и друг Боля был «на уровне». Никогда не хитрил, честно делился всем, что попадалось, был уступчив и скромен, ну то, что он мало, по сравнению со мной, прочитал, ему в вину поставить было нельзя. В мелких наших потасовках с другими ребятишками за спину не прятался. Разделила нас гимназия. Я пошел учиться, а они с отцом куда-то перебрались. Небольшой человечек встретился на моем пути, а запомнился.
«Друзья мои, прекрасен наш союз…» – воскликнул Пушкин, обращаясь к своим лицейским товарищам. Каждый из нас мог бы обратиться к друзьям своего детства с подобным спичем. В детстве так свежи наши чувства, так открыты для дружбы сердца, что любая фальшь, любое притворство сразу же обнаруживаются и сурово осуждаются. Где вы теперь, мои друзья? Живы ли? Знаю, всех вас не пощадил карающий меч «пролетарской диктатуры», остаться в живых было почти невозможно. А вдруг? Пусть последние дни вашей жизни будут спокойными. Радостными они быть не могут, поскольку основная жизнь, не по вашей вине, прошла бездарно. Я помню вас: Игорь Коравко, Василий Симеонов, Миша Евдокимов, Павел Свинарев, Леонид Чарторыжский. Мог бы еще назвать десяток имен. Зачем? Я не рассчитываю на встречу с вами, а если мои записки вдруг найдут вас или тех, кто знал вас, пусть знают люди, что самые лучшие, самые светлые воспоминания о вас я ношу с собой.
Дети у витрины магазина в Харбине
1920–1930-е
Особое место среди моих друзей занимал и занимает Георгий Автономович Соснин. Его корни из Черемхово, что под Иркутском. В Харбине они жили большой дружной семьей. Кроме Георгия, самой старшей была сестра Клавдия, потом брат Василий и младшая сестренка Ольга. Где и когда они потеряли отца, и не знаю. Всем в доме управляла мать, властная, седая, умная. Я любил бывать в этом уютном доме, где царила особая атмосфера взаимопонимания и дружбы. Василий готовился стать юристом, Клава закончила какие-то высшие курсы и работала редактором, Оля была меньше нас и никого не интересовала. Георгий учился со мной в одной группе с первых дней занятий в техникуме. Был он не по годам серьезен, увлекался историческими романами и историей Древней Руси, учился только на «отлично», был непререкаемым авторитетом в любом споре. Естественно, все годы он занимал должность старосты. Демократия в советской школе была показательной, поэтому наш Гоша заседал в Учительском совете, всегда был серьезен. Не помню случая, чтобы он непринужденно рассмеялся в группе. Зато в домашних условиях он отпускал свои «гайки», был весел и задирист, изобретал всякие розыгрыши, шутил с братом и сестрой. Я завидовал цельности этого парня, его знаниям, умению держать себя в обществе, глубокой сосредоточенности и, как мог, подражал ему. Он втянул меня в книги Шопенгауэра, Ницше, Фейербаха. Я даже Маркса перелистывал при нем. Мы козыряли к месту и не совсем афоризмами житейской мудрости, выписанными из Шопенгауэра. По его инициативе сели мы за Большую советскую энциклопедию и начали конспектировать отдельные интересные слова, начиная с первого тома, с буквы «А». Мы не курили и многих отвлекли от этой забавы, вытащив один из афоризмов: «Папироса – это суррогат мысли». Чтобы уменьшить боль от пережитой мной трагедии с изменой Мельник, я твердил вслух и про себя тоже заимствованное: «Мир знал женщин красивых, умных, решительных, но мир не знал женщин честных!» И становилось легче на сердце.
Девушек Гошка действительно презирал. Почему? Никто объяснить не мог. Решили как-то ребята разыграть его по этому поводу. Организовали ловушку: был у нас в школе такой теплый коридор между двумя корпусами, мимо которого никак не перейти из корпуса в корпус. Высчитали время, когда он должен оказаться в этом месте, и подговорили Клаву Ошеву, самую знаменитую нашу красавицу, участвовать в этом розыгрыше. Она должна была остановить его в этом проходе и спросить в присутствии всей компании, почему он проходит мимо и не хочет поговорить с ней, когда у нее к нему есть вопрос. Не могли предположить ребята, какой из этого конфуз получится. Все шло точно по расчету. Клава остановила Гошку там, где было намечено, и кокетливо задала ему свой вопрос. Гоша оглядел всю компанию, мгновенно сообразил что к чему и сказал:
– Не обижайтесь, Клава, вас лично это не касается. Я отвечу цитатой из Фенимора Купера. Есть такое место, где Кожаный Чулок говорит: «Там, где воронье слетелось на падаль, гордому соколу нет места!» – сказал и спокойно пошел дальше.
«Воронье» осталось с разинутыми ртами, а «падаль» залилась слезами. Зря, конечно, обидел Гошка Клаву, но такой он был непредсказуемый. После случая с Ошевой остались мы как-то вдвоем, и я спросил его:
– Ты действительно презираешь девчонок, даже смазливых?
– Да! Смазливых тем более.
– И как это тебе удается?
– А того, что сказал Шопенгауэр, тебе не хватает?
– Мне не хватает, девчонки – не женщины.
– Тогда я расскажу тебе свой секрет. Начинает она со мной кокетничать, строить глазки, а я представляю себе ее в это время сидящей на унитазе и крепко тужащейся. От очарования ничего не остается, противно. Попробуй мой метод, поможет.
Такой был Георгий Соснин.
Хорошо, когда у тебя перед глазами живой человек, достойный примера, которому веришь, на которого хочется походить. Особенно если этот человек безупречно честен и справедлив. Таким в моей жизни примером был для меня мой друг Георгий Автономович Соснин. Куда бы ни мотала меня судьба, в какие бы передряги ни попадала моя голова, всегда и везде я вспоминал моего друга и думал: что бы он сказал? что бы сделал? Мне обязательно нужно было быть перед ним честным. Судьбе было угодно, чтобы из всех моих школьных друзей через много лет я встретил именно его. Но рассказ об этом будет в другом месте, а здесь речь идет о школьных годах.
Все эксперименты, которыми отличалась советская педагогика: школьное самоуправление, бригадный метод изучения предметов, свободное посещение выбранных курсов и многое другое, – мы испытали на себе. Школьной дружбе это не мешало, по сравнению с другими школами и гимназиями позволяло нам чувствовать себя первооткрывателями, гордиться этим.
О «бригадном методе» стоит рассказать особо. Выбор пал на русскую литературу. Педагогическая новация состояла в том, что, разделившись добровольно (первая ошибка) на бригады по четыре-пять человек, группа брала различные темы из учебного плана и самостоятельно готовила по ним что-то вроде реферата. Сильные и способные ребята составили свои бригады, а слабые остались сами по себе. В сильных бригадах работу выполняли быстро и с охотой. Спорили до хрипоты, отстаивая свою точку зрения по поводу того или иного героя литературного произведения. Готовы были спорить с преподавателем. В слабых бригадах стояла подозрительная тишина. Как правило, они мало читали, а кто такой Базаров, не знали, и выдавить из себя, кроме мычания, ничего не могли. Чтобы спасти метод, организовали «буксирную помощь». Сильные должны были тащить на буксире слабых, стараясь вложить в них то, что не удалось педагогу. Какой-то сдвиг наметился, но слабый. Тогда педагог-новатор предложил делить оценки сильных буксиров с теми, кого они тянули, пополам, чтобы дотягивали до своего уровня. Всё! Метод сдох. Вот такие бывают новации.
Вернулись к старому как мир испытанному личному контакту преподавателя с аудиторией. Там, где ребята любили или уважали педагога, не возникало проблем, хотя всегда были ребята, лучше других усваивавшие предмет, более шустрые, восприимчивые, и те, кому наука давалась с трудом. Был у меня такой случай. На уроке химии проходили раздел «Окислы». Решили повторить пройденное. Учитель спрашивает:
– Как называются соединения металлов с кислородом?
Ни одна рука не поднимается, никто не знает. Учитель сник.
Представляю себе его состояние. Он снова спрашивает. Я знал ответ, но не хотел быть выскочкой и молчал.
Тогда он обращается ко мне с надеждой в голосе:
– Вы знаете, но не хотите сказать. Вам нравится мое унизительное положение?
Молчать больше было нельзя, и я ответил как положено:
– Соединения металлов с кислородом называются окислами.
Вот такие вспоминаются мелкие, но трогательные истории.
Когда собрались мы в стенах техникума в последний раз, чтобы проститься с преподавателями, с самими стенами «альма-матер», взрастившей нас, отошли мы с друзьями в сторонку и дали друг другу слово: как бы ни разбросала нас судьба, через пять лет, то есть в 1940 году, встретиться в… Златоусте. Почему выбрали этот город? Только потому, что он находится на границе Европы и Азии, посередине.
Значит, не будет обиженных.
Не думали, что до 1940 года предстоит пережить год 1937-й.
Зарисовки по детской памяти
В свободное время вдвоем с товарищем одного со мной возраста (на двоих приходилось меньше четырнадцати) любили мы забираться в китайскую часть города, называвшуюся Фу-дзя-дян. Это были незабываемые походы. Особенное удовольствие доставляли нам китайские столовые или трактиры, не знаю, как назвать, совершенно непохожие на кафе места для приема пищи и приятного времяпровождения. Представьте себе возвышенное место, огороженное стеклянными стойками, на котором в ослепительно-белом фартуке восседает хозяин этой таверны. Вокруг него около двадцати легких столиков. За каждым столиком может сидеть столько гостей, сколько поместится, не обязательно знакомых. Проходов между столиками почти нет, однако ловкие официанты как-то лавируют между ними с подносами, уставленными посудой в два этажа в одной руке и несколькими кружками в другой. Недалеко от хозяина, тоже за стеклом – то, что принято называть кухней. Здесь все дымит, шипит, шкварчит и, главное, пахнет. Если соевое бобовое масло, скверно очищенное, хорошо нагреть, вокруг разойдется такой запах, который нельзя ни с чем спутать и нельзя забыть. По запаху за квартал безошибочно выходим на китайскую кухню. «Ханшин» – гаоляновая водка (гаолян – одна из основных сельскохозяйственных культур типа проса, растет метелками на стеблях толщиной в руку и высотой до трех метров), тоже со специфическим запахом, ее подают в металлических конусных сосудиках с пережатым горлышком, подогретой. Выпить залпом содержимое такого сосудика нельзя – маленькая струйка горячего спирта рассчитана на несколько глотков. Посетители могут сидеть часами и пить водку долго. Русского человека такое зелье должно свалить замертво, а китайцы почему-то остаются только веселыми. За много лет, прожитых в Китае, мы не видели пьяных, валяющихся без сознания китайцев.
Харбин. Район Фу-дзя-дян
1920–1930-е
Кстати, разговор про водку не раскрывает основной прелести наших наблюдений. Собравшиеся за столом, прежде чем выпивать, приступают к некоему ритуалу, похожему на азартную игру. Партнеры садятся друг против друга, каждый прячет за спину руку и сжимает несколько пальцев, а остальные пальцы оставляет поднятыми. Потом одновременно освобождают руки из-за спины и громко называют число. Нужно угадать сумму прямых пальцев. Если никто не угадал или оба угадали, все повторяется сначала. Тот, кто угадал, выиграл, проигравший должен пить ханшин. Шум, крики, шутки над проигравшим. Подходят болельщики, дают советы, сами включаются в эту игру. Играют за десятком столиков сразу, гвалт невероятный. Но это еще не все. Посетитель криком заказывает пробегающему официанту нужное ему блюдо, тот в полный голос отвечает, что понял, и тоже громко передает заказ сидящему в центре хозяину. Хозяин что-то записывает, подсчитывает и кричит на кухню, чтобы повара начали готовить заказанное. Повара криком отвечают, что они поняли, и начинают готовить. Пока готовится заказ, за столом идет азартная игра вокруг сосудиков со спиртным. Когда повара справились с заказом, они докладывают хозяину, а тот кричит официанту, чтобы забрал заказ. Орут сразу человек пятьдесят, стараясь перекричать друг друга. И всем весело, все настроены дружелюбно, каждый приглашает другого к своему столу. Картину дополняют повара, их специально поместили в центре за стеклом, чтобы все видели их искусство. О, какие номера они выделывают с тестом и с мясом, перебрасываются бутылками, жонглируют ножами! Это – обязательная часть программы, именно она должна привлечь основную массу клиентов и зевак вроде нас. Так создается реклама, имидж фирмы, без которых не обходится ни один хозяин. Не зря эти трактиры выносят на улицу, в помещении такое представление невозможно. Кстати, о доступности такого обеда с выпивкой. В таких тавернах хозяин держится на популярности среди самых широких слоев населения, в основном работящего народа: грузчиков с набережной реки Сунгари, рикшей, извозчиков. В китайских ресторанах другие стандарты, только бывать нам в них не пришлось.
Харбин. Японские туристы на Соборной площади. На заднем плане – Свято-Николаевский собор
1930-е
* * *
Культура народа ярче всего проявляется в его обычаях, обрядах, религии. Незабываемое зрелище – китайская свадьба. Позволить себе провести ее по всем требованиям обычая могут только состоятельные люди, потому что к такому мероприятию привлекаются десятки людей, целые организации. Начинается с того, что выбирается ровная площадка приличных размеров, на которую завозят строительные материалы: в основном бамбуковые шесты, несколько сосновых брусьев и бревен. Деревянные щиты будут служить полом, а специальный настил примет на себя музыкантов с их инструментами. Главную массу составляют циновки. Они укроют поставленный шатер многоярусной кровлей, такой же, какой отличаются культовые сооружения – пагоды. День, когда завозили материалы, не в счет. Утром следующего дня начинается работа. Бригада мастеров к вечеру закончит возведение настоящего дворца, красивого, оригинального, прочного и довольно высокого. Золотистый цвет всей постройке обеспечивают соломенные циновки. Не верится, что такое чудо можно создать всего за один день, обойтись без гвоздей и металлических креплений. Все узлы выполнены при помощи сыромятных ремней и кунжутных веревок. В плане такое строение занимает площадь примерно в двести квадратных метров, гости размещаются в несколько ярусов, особое место и внимание уделяются музыкантам. Музыка очень своеобразная, может быть, есть какой-нибудь мотив, нам его не понять. В основном главную мелодию выводят сопелки и дудки, похожие на флейты, им помогают барабаны и тарелки. Если музыка началась, она ни на минуту не прекращается. Музыканты сменяют друг друга и дуют в свои дудки с таким напряжением, что можно пожалеть их щеки, профессионально раздувающиеся, как пузыри. На рассвете следующего дня музыка прекращается. Еще через час появятся те монтажники, что строили свадебный дворец, и молча, по-деловому, за два-три часа разберут и упакуют все материалы. До следующей свадьбы. Наверное, свадебное гуляние происходит не только в этой постройке и, может быть, не заканчивается в один день, подробностей я не знаю, но в детском сознании навсегда запечатлелось ловкое и красивое строительство бамбуково-циновочного, легкого и прекрасного дома для торжественного обряда.
Скорбные обязанности – проводить соотечественника в мир иной – в Китае обставляются не менее пышно, чем свадьба. Китайцы верят в загробную жизнь и обеспечивают усопшего всем, что может ему понадобиться в том мире. Только, в отличие от египтян, вместо живых жен и слуг практичные китайцы готовят все нужные фигуры в натуральную величину из бумаги и с максимальной правдоподобностью. На изготовлении такого инвентаря заняты профессионалы высокого класса, работающие артелями. Люди, кони, повозки, полные мешки «денег», столики с различными кушаньями, посуда и бытовая утварь раскрашены в натуральные цвета и достойны занять место в каком-нибудь музее. Мне действительно было жаль, когда все это великолепие сжигалось на поминальном костре.
Похоронная процессия в Шанхае
Начало XX в.
Гроб изготовляют из сверхтолстых досок какого-то специального дерева. В землю его не закапывают, оставляют стоять на поверхности. Через какое-то время его обкладывают кирпичом в виде домика. Рядом пирамидка из камня, на которой обозначены личные данные захороненного. Мне казалось, что такой гроб весит не меньше тонны и доставить его на кладбище не так просто. Особенно когда наблюдаешь со стороны, как это делается. Гроб устанавливают на большой платформе в виде носилок. К рукояткам этих носилок подходят человек двадцать носильщиков. Целая система коромысел и ремней позволяет всем одновременно поднять носилки и по команде старшего медленно двинуться в путь. Похоронная процессия начинается с нанятых плакальщиков-профессионалов, за ними следуют музыканты. Набор инструментов тот же, что и на свадьбе, такая же режущая ухо музыка, и мелодия почти такая же, для иностранца непонятная. За музыкантами родственники и знакомые несут бумажные фигуры, замыкают шествие приглашенные и любопытные. Транспорт, конные повозки прижимаются к обочине, уступая дорогу. Главный цвет траура – белый. Ярких цветов не бывает, не принято.
* * *
Особенно интересными и запоминающимися остаются народные праздники, среди которых первое место принадлежит Новому году. С наступлением темноты тысячи людей выходят на улицы, каждый несет с собой патроны, петарды, хвостатые ракеты. Десятки музыкальных ансамблей собирают вокруг себя любителей. Непрерывно взрываются всевозможные хлопушки. С запоминающимся визгом взлетают, рассыпая за собой облако искр, маленькие и большие ракеты. Иногда в небе начинает полыхать многоцветное зарево фейерверка, вызывая восторженные крики толпы. Нет такого человека, который не запалил бы несколько штук взрывных пакетов. Такой пакет содержит несколько десятков сплетенных в косу мелких (не больше двух сантиметров каждый) патронов, которые, будучи подожженными, стреляют с частотой пулеметной очереди. Шум, смех, веселые розыгрыши продолжаются до утра. Самое удивительное, нигде не видно пьяных, никакого хамства, никто вас не обидит, не оскорбит. Производство пиротехнических средств поставлено на широкую ногу, и стоят они так дешево, что за несколько копеек вы можете доставить себе большое удовольствие. Китайский Новый год отмечается в феврале. По многолюдности и веселью заслуженно занимает первое место среди народных гуляний.
Есть еще одно народное гуляние. Не знаю, чему оно посвящено, что в этот день отмечают, но не рассказать о нем я не могу. Назовем этот праздник «Днем Дракона», потому что главное действующее лицо здесь дракон. Огромный в длину и около полутора метров в поперечнике, зеленый, круглый рукав из материи, раскрашенной под дракона полосами и чешуей. В рукав вшиты на равном расстоянии друг от друга обручи, которые на длинных шестах поднимают над толпой. Рукав начинается с художественно выполненной огромной головы чудовища с оскаленной светящейся пастью, периодически изрыгающей снопы искр. Голова дракона, тоже на шестах, в руках у двух человек, ведущих за собой всю процессию. Шесты несут опытные танцоры, работая обручами, они меняются местами, а тело дракона над головами людей как бы извивается, изгибается, просто живет. Особенно достается тем, в чьих руках шест с головой дракона. Они все время норовят захватить в пасть кого-нибудь из зазевавшихся зрителей. Те с визгом, под хохот толпы убегают, а дракон выбирает себе новую жертву. В наступившей темноте светящаяся голова чудовища выглядит очень впечатляюще, и каждая струя извергаемых из пасти искр встречается шумным одобрением веселящегося народа. По обе стороны дракона на высоких ходулях идут другие артисты, тоже что-то танцуют, а когда в руках у них загораются цветные фонари, зрелище становится сказочным. Там, где проходит дракон, к нему пристраиваются и провожают его сотни людей. Уходят одни, приходят другие. Улица запруживается, транспорт останавливается. Когда мне встречалось такое шествие, я, между прочим, думал о том, что кто-то платит артистам за такое выступление, кто-то хочет доставить радость людям, развеселить их.
Маньчжурия. Шествие с драконом на Новый год
Начало XX в.
* * *
И еще об одном празднике вспомнилось. Я назвал его «День поминовения». Весь народ в сумерках выходит к реке Сунгари. Каждая семья в честь усопшего несет цветной фонарик на деревянном кружке. Перед тем как опустить кружок на воду, в фонарике зажигают свечу. Стоят тихо, а мимо проплывают тысячи цветных огоньков, и люди думают о тех, кого уже никогда не будет с ними. Расходятся молча, каждый занят своими мыслями. Сознание неизбежного конца совсем короткой жизни настраивает на желание сделать что-то хорошее, быть добрее к ближнему. Я, например, каждый раз уходил с берега только после того, как проплывет последний фонарик, и чувствовал себя приподнято. А я ведь тогда не был взрослым и никого еще не хоронил.
* * *
Если любому русскому человеку предложить: «Поедем кататься на толкай-толкай!» – он, конечно, вас не поймет. Откуда ему знать, что такое название русские люди в Харбине присвоили очень популярному зимнему развлечению, связанному с поездкой по застывшей реке на специально изготовленных санях. Надо объяснить, что сани эти представляют собой деревянную площадку размером полтора на два метра, с установленным на ней диваном, покрытым мехом, на котором удобно располагаются два человека, а с ребятишками можно и больше. Если вы уселись на диванчик, вас укутают шубами и попросят завязать уши у меховой шапки. За вашей спиной устраивается китаец с багром в руках. Это «катальщик». Пропустив багор между ног, он двумя руками с силой отталкивается от ледяной поверхности, и сани начинают двигаться. Вся площадка опирается на два полоза, острые, как лезвия коньков. Чем чаще и сильнее отталкивается багром катальщик, тем быстрее и быстрее движутся сани. Не зря вас просили завязать уши: опытные катальщики развивают по гладкому льду реки очень приличную скорость. Работают эти китайцы артелями, следят за тем, чтобы расчищенные ледяные санные дороги не заносило снегом, а так как другого способа, кроме как толкать багром, чтобы заставить сани двигаться, нет, вот и назвали их «толкай-толкай». Русские придумали, а китайцам понравилось, легко произносится по-китайски. Не знаю, по какой аналогии, но мне всегда хотелось назвать этих катальщиков гондольерами, хотя зимний пейзаж на реке Сунгари никак не напоминает Венецию.
«Толкай-толкай»
1920–1930-е
* * *
Китайцы народ трудолюбивый, терпеливый, выносливый и неприхотливый. Жизнь в перенаселенной стране, вечный избыток свободных рабочих рук, постоянная борьба за выживание сделали их такими.
Наводнение в Харбине
1932
Даже в детстве меня поражали некоторые примеры беспощадной, изнурительной эксплуатации рабочей силы, оплачиваемой жалкими копейками. Расскажу об одном запомнившемся мне случае.
Харбин-Пристань почти ежегодно затапливается при разливах реки Сунгари. Эти наводнения приносят огромные убытки и доставляют массу хлопот населению пригородов Нахаловки, Чен-ян-хэ и других расположенных в прилегающих к реке районах. Город защищается насыпями, дамбами, которые постоянно размываются, разрушаются, требуют восстановления.
В том году, о котором идет речь, синоптики предсказывали «большую воду» и городские власти заранее начали суетиться. Все газеты наперебой рассказывали о генеральном плане возведения какой-то высокой, особо прочной дамбы, которая навсегда решит проблему борьбы с наводнением для Пристани. Мы были в курсе всех этих страстей, так как в это время жили в Нахаловке и в случае наводнения оказались бы затопленными в первую очередь. Мы, пацаны, каждый день бегали на самое слабое место дамбы и смотрели, как угрожающе поднимается уровень воды в реке. Из газет узнали, что за земляные работы на дамбе берется какой-то знаменитый подрядчик, и видели, как к месту работ стали подтягивать нужную технику и машины. Только на этом все усилия подрядчика закончились. Не пришлось ему работать на дамбе. Однажды мы увидели, как всю дамбу облепили десятки тысяч китайцев, у которых кроме лопат и коромысел с двумя корзинами никакой техники не было. Сняли они с себя последнюю одежонку и так дружно забегали вокруг дамбы, что на наших глазах земляной вал стал расти, пухнуть и приобретать форму. Представьте себе такую картину: несколько десятков тысяч тружеников-муравьев непрерывно в немыслимом темпе, все время бегом выполняют работу за стоящие рядом бездействующие механизмы. Кто и когда успел созвать, организовать и настроить такую массу людей? Впечатление такое, что эти люди заранее были готовы поспорить с маститым подрядчиком и где-то, притаившись, ждали команды. Так и было. Команда поступила тогда, когда другой подрядчик предложил городским властям выполнить ту же работу за более низкую цену. Изнуряющий труд десятков тысяч рабочих не в счет. У профессионалов, занятых на переноске грунта корзинами, то место на ключице, куда они кладут коромысло, выгнуто по форме седла. Работают они без рубашек, изуродованную ключицу хорошо видно не у одного, а у нескольких сотен.
* * *
Яхт-клуб. Из книг, которые я до этого прочитал, сложилось впечатление, что такой клуб посещают только люди богатые, которым некуда девать свободное время. Очень хотелось поближе узнать и увидеть, как это у них получается. Был такой клуб в Харбине.
Стояло на высоком берегу реки белое воздушное здание со смотровой вышкой и длинным шпилем, на котором в непогоду поднимали сигнальные шары, запрещающие переправу через реку. Легкость зданию придавали ажурные формы, многочисленные веранды и балконы. Клуб работал только летом, не отапливался. Зимой здесь горел свет в одной конуре, где у буржуйки коротали время сторожа, охранявшие вытащенные на берег яхты и моторные лодки. Попасть на лето в клуб было моей мечтой. В клуб набирали ребят-волонтеров. Что это такое, я так и не понял, зато быстро усвоил свои обязанности. Мне и другим «романтикам моря», вместе со мной принятым в клуб, предстояло мыть помещения, выносить мусор, красить яхты и моторки. За эти труды обещали обучить вас управлять яхтой, прокатить на скоростном глиссере и разрешали бесплатно пользоваться «душегубкой». Это такая легкая байдарка из трех тонких досок, где с трудом умещается один человек с двухлопастным веслом. Почему «душегубка»? Потому что пока освоишь это суденышко, когда борт над водой выступает всего на пять-семь сантиметров, много раз перевернешься, побываешь в воде. Итак, был в моей жизни такой летний месяц, который я провел в яхт-клубе. Насмотрелся на праздную жизнь богатых людей, от души наработался в должности «на подхвате» и вволю накатался на «душегубке». За все наши труды нас два раза взяли в поход на яхте, научили разбираться в парусах, освоили мы десятка два мудреных морских терминов и очень этим гордились. Удивительно, что только теперь я понимаю, как расчетлив был хозяин этого клуба, экономивший на бесплатном труде мальчишек-романтиков. Тогда мне это в голову не приходило. Конечно, была польза и для меня в то лето – я научился плавать, навсегда потерял чувство страха перед водой, загорел, окреп телом и духом. Правда, ни зависти, ни «классовой ненависти» к богатым не приобрел.
Сад яхт-клуба на берегу Сунгари
1920–1930-е
Когда из одной комнаты, которую снимали в Чен-ян-хэ, мы переехали в трехкомнатную квартиру на улице Аптекарской, отец и мать чувствовали себя неловко перед теми, кто еще не был благоустроен. Наверное, поэтому третья комната у нас постоянно была кем-то временно занята. Ребятишкам всегда это интересно. Жила, например, семья Буэровых: отец, мать и маленькая, наших лет, дочка по имени Таня. Она была такая миниатюрная, как Дюймовочка в одноименной сказке, и вела себя как принцесса. Запомнилось на всю жизнь: стоит нам с ней разыграться под окнами во дворе, как с высоты второго этажа на весь двор раздается пронзительный крик матери «Тату-у-сик!», и девочка сразу убегает. Зла нашего на эту маму не хватало! Прожили они у нас недолго, но с Таней мы все же подружились. Куда и когда они уехали, я не знаю, тем удивительнее была моя встреча с Татьяной Буэровой в 1937 году в Казани на одной из танцплощадок. Она превратилась в очень красивую миниатюрную девушку. Ее отличали со вкусом подобранная одежда и повадки… принцессы. Хвост поклонников и ухажеров, изысканные манеры, утонченное кокетство. Встреча через столько лет была интересной, но казалось, вот-вот раздастся крик «Тату-у-сик!». Говорить с ней было не о чем, хватило нескольких слов, чтобы понять, как примитивно мыслит эта красивая головка. На том и разошлись навсегда.
Через некоторое время в нашей квартире поселился редактор газеты «Новое время» с какой-то странной двухэтажной фамилией (если меня не подводит память) Брусило-Брусиловский. Очень был веселый человек, выдумщик, рассказчик. Мы с нетерпением ожидали его возвращения с работы, чтобы послушать что-нибудь новенькое. Работал он по ночам. Газета, которую он издавал, была первым проблеском русского слова, лояльного, не злобного, и ее могли читать советские служащие на КВЖД. Черносотенцы несколько раз громили редакцию его газеты, угрожали ему лично, но наш квартирант был человек неиссякаемого оптимизма и так предан своему делу, что остановить его было непросто. Вскоре он от нас уехал. На его место пришли другие, но запомнились только Таня и редактор.
В городе было несколько кинотеатров: «Палас», «Модерн», «Ориант», «Колизей», «Атлантик», который сгорел под выгодную страховку. Некоторые из них имели свои филиалы на Пристани и в Новом Городе. Все эти театры я «освоил», когда пытался устроиться на временные заработки. В одних работал подметальщиком днем, когда нет сеансов. Нужно вымести зал, убрать мусор, протереть кресла. Зал, например, на восемьсот человек, делится между двумя мальчишками, каждый отвечает за свою половину. Уборку за тобой проконтролирует свирепая тетя, которая из-за тебя не хочет потерять свою работу. Достается. За четыре часа можно справиться, а если повезет, то во время уборки можно насобирать растерянной зрителями мелочи на целый рубль или найти какую-нибудь вещь, за которую, если объявится хозяин, можно получить вознаграждение. Перевозил ленты из одного театра в другой, таскал по городу большие афиши, расклеивал рекламные плакаты на тумбах. Освоился настолько, что знал все служебные и неслужебные ходы с улицы в кинозал. Сначала пользовался этими лазейками сам, старался не пропустить новую картину, а потом стал таскать с собой братишку Вовку. Может быть, время было такое, но кино американское (русских фильмов не было) несло в себе неплохое воспитательное начало. Нашими героями были Джеки Куган, Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс, Грета Гарбо, Мирна Лой, Рамон Наварро, и из комиков, конечно, Чарли Чаплин, Бастер Китон, Пат и Паташон и некоторые другие.
Уличная сценка в Харбине
1920–1930-е
Если бы спросили нас, какая картина оставила след на всю жизнь, мы бы не задумываясь ответили: «Морской ястреб». Картина учила борьбе против жестокости работорговцев, дружбе между рабами, храбрости и мужеству тех, кто готов положить голову за свободу и счастье других.
Вовка был трусоват и постоянно мог подвести меня своей нерешительностью. Моя пронырливость и рискованность давались ему с трудом.
* * *
В стране, где частная собственность считается священной, строго судят за воровство, особенно за грабежи. Осужденным надевают на шею тяжелые колодки из двух толстых досок с прорезью для шеи. На колодках с одной стороны шарнир, на котором они раскрываются, а с другой – замок, на который они запираются. Колодки так тяжелы, что носить их постоянно невозможно. Нужно стоять на коленях, опустив колодки до земли, чтобы уменьшить их вес, и так стоять целыми днями в таком поклоне. Говорят, пусть замаливает свои грехи! Особо отличившихся преступников казнят, отрубая им головы. Головы потом в деревянных клетках развешивают на трамвайных столбах. Клетки украшают полоски ткани, на которых описано злодеяние, совершенное этим человеком, его имя, откуда он родом. Клетки висят все лето. Мириады мух пируют у этих столбов. Жутковато, но поучительно. Наблюдая за этими клетками, я заметил, что головы усыхают, становятся намного меньше. Открыл для себя такую особенность черепа человеческого.
Ребята, которые побывали на месте казни, рассказывали, что действо это обставляется как спектакль. Собирается народ на поляну, на телеге привозят осужденных. В отдельном закрытом экипаже приезжает палач, одетый в сказочный наряд какого-то духа, со страшной маской на лице. Наряд в основном из красной материи с цветными поясами и лентами, украшенными бомбошками. Палач выносит меч, наверное тяжелый, так как держит его за рукоятку двумя руками. Конец меча расширен, как у ятагана, и зверски наточен. Чтобы народ убедился в остроте меча, палач кладет на него бумагу, дунет, и бумага разрезается пополам. В тот день казнили двух. Их поставили друг против друга, сняли колодки, связали руки за спиной. Поднять голову они уже по привычке не могли. Палач вышел на середину, исполнил нечто вроде танца, пофехтовал мечом, обкрутил его несколько раз вокруг себя, перебросил из руки в руку, покрутился возле осужденных, и никто не заметил, когда же все-таки отрубил он им головы. Есть в китайском народе такая страсть: обставлять всякие действия танцами, пируэтами, красивыми прыжками.
Японцы расправлялись с неугодными им китайцами без фокусов. Всех судили как диверсантов, и по законам военного времени процедуру эту упростили чрезвычайно. Видел собственными глазами. Взвод солдат привел на поляну четверых диверсантов. Из ближайших фанз силой выгнали все население на эту же площадку, чтобы смотрели и боялись. Поставили диверсантов со связанными руками на колени примерно через метр друг от друга. Солдаты отошли в сторону. Вышел незаметный до этого офицер. Полтора метра ростом, в зимней шапке с поднятыми ушами, высотой не меньше полуметра, долго возился с деревянной кобурой маузера, она у него от пояса доставала ниже колен. Вытащил ствол, подул на него и пошел вдоль дожидавшихся его осужденных. Приставлял ствол к затылку и нажимал курок, без всяких эмоций повторил это действие четыре раза. Убрал оружие в кобуру, что-то скомандовал, солдаты взяли карабины на плечо и строем ушли, а трупы валялись до ночи.
Маньчжурия. Заключенные
Начало XX в.
Юность
Техникум, его история и истории, которые там были
Во время военного конфликта на КВЖД, когда кому-то показалось, что можно устанавливать новые порядки, в наших учебных планах появились некоторые изменения: отменили новейшую историю, ввели китайский язык, сделали еще что-то не запомнившееся. В классе появился «сянь-шен» – по-китайски учитель. Восприняли мы эту новость по-разному. Самые рьяные призывали бойкотировать уроки сянь-шена, большинство осталось безразличными, а мне было просто интересно. Все новое мне всегда нравилось. Учитель китайского был человеком особенным. Прежде всего, он был не китаец, из Маньчжурии, отличался высоким ростом, светлым лицом, на котором можно было заметить румянец, мощным телосложением. Ничего такого за китайцами мы не знали. Уроки его были интересными. Кроме того, что само введение в новый язык он подал нам здорово, интригующе, свои уроки он часто прерывал рассказами об истории Китая и, в частности, народности маньчжур, к которой принадлежал сам, и древнем государстве Маньчжурии. Оказывается, в XVII веке могущественное племя маньчжур, населявших северо-восток Китая, завоевало Корею, Монголию и сам Китай, установило правление своей династии Цин над всеми территориями, создало могучую по тем временам армию и, может быть, существовало бы до сих пор, если бы не преобладающая численность китайцев, среди которых растворилось племя маньчжур, ассимилировалось настолько, что потеряло свое главенствующее положение. «Теперь, – говорил он, – трудно найти настоящего маньчжура, я – последний из могикан!» В китайском языке четыре тона, каждый тон меняет значение слова настолько, что запоминать нужно все четыре слова и не ошибиться при выборе тона. Он говорил: «Если вы будете знать 600 китайских слов, вы сможете объясниться с любым китайцем. Таким тезаурусом обладает средний китаец-кули, нигде и никогда не учившийся. Если сумеете овладеть запасом в 2000 слов, будете считаться интеллигентом. 5000 слов – это запас монахов-буддистов, пишущих книги. Отдельной строкой идет знание иероглифов – это есть то, что называется „китайской грамотой“». О себе сянь-шен говорил, что владеет не более чем 2500 словами, скромничал, наверное. Насколько он был образован, говорит такой пример. От него мы узнали, что в словаре Пушкина около 24 500 слов, а у Шекспира всего 18 000. И объяснял, что это не потому, что Пушкин в полтора раза грамотнее, а потому, что в русском алфавите 33 буквы, а в английском – только 28, у Пушкина было больше возможностей сочетания перестановок. Мы слушали рассказы сянь-шена с раскрытым ртом. Но конфликт на КВЖД закончился, старая администрация быстро отменила всякие нововведения, восстановила прежние программы, китайский язык из учебных планов исчез. Вместе с ним не стало сянь-шена, а зря. Многие из нас успели к нему привязаться.
Запомнилось, что говорил он на чистом русском языке, без акцента, с петербургским произношением старинных русских слов, которыми многие из нас никогда не пользовались.
Ходил среди нас слух, что наш сянь-шен профессиональный разведчик. Только что ему среди нас было нужно?
В 1932 году японские милитаристы, никогда не оставлявшие надежды на полное овладение Северо-Востоком Китая, начали планомерное продвижение своих интересов в этот район. Главным препятствием японским экспансионистским планам считалась Китайско-Восточная железная дорога, где советское присутствие было очень нежелательным для японцев. Что же делать с детьми советских граждан, заканчивающих средние школы? Их набиралось несколько тысяч. Где-то кто-то задумывался над этим, самые дальнозоркие политики понимали, что на долгое мирное сосуществование с агрессивной Японией рассчитывать не приходится. Организовать вуз по примеру тех, что действовали в СССР, посчитали нецелесообразным: слишком хлопотно. Остановились на предложении открыть техникум с трехлетним циклом обучения. Так в сентябре 1933 года в Харбине возникло новое учебное заведение под названием «Индустриально-транспортный техникум КВЖД для детей граждан СССР». Таково его полное официальное название. Было в нем несколько факультетов: электротехнический, автодорожный, дорожно-строительный и химико-технологический, готовивший химиков-технологов для жиропищевой промышленности. Почему я остановил свой выбор на последнем, до сих пор объяснить не могу. Чем он меня привлек? Не понимаю. Может быть, только тем, что остальные три факультета никак не интересовали. Случайный выбор, о котором я никогда не жалел, во многом определивший мою судьбу в дальнейшем. Решение о Техникуме было принято в конце 1932 года, где-то незаметно для нас шла подготовка к его организации, а летом 1933-го все необходимые строительные дела были завершены. Пришли мы осенью на все готовое и не узнали многих кабинетов и аудиторий. Директором назначили знакомого нам Иннокентия Ильича Башмакова. О помещениях вопрос не стоял: два огромных корпуса бывшей гимназии генерала Хорвата, где до этого размещалась средняя школа для советских детей, легко приняли в свои стены новое оборудование, приборы, образцы техники и машин. Теперь я понимаю, как это непросто, а тогда появление экспериментальной гидрогенизационной установки для превращения жидких растительных масел в твердые жиры посчитал само собой разумеющимся. Да, надо сказать, по богатству и оснащению наши аудитории и особенно лаборатории были под стать научно-исследовательскому институту. Соответственно подобрали преподавателей и технический персонал. Демонстрация опытов проходила так захватывающе интересно, что впечатления и знания остались на всю жизнь. Много в жизни моей было маленьких и больших удач, только годы, проведенные в Техникуме, нельзя сравнить ни с чем, я считаю их самыми счастливыми, полезными и памятными в своей судьбе. Почему я пишу слово «Техникум» с большой буквы? Потому что его роль, его значение в моей жизни можно сравнить только с Отцом и Матерью, давшими мне жизнь. Если говорить правду, то всеми своими знаниями, технической подготовкой, успехами в высшей школе, авторскими свидетельствами и работой над диссертацией я обязан Техникуму и тому коллективу преподавателей, с которыми счастливо связала меня судьба. Вечная память и неизбывная благодарность навсегда остались в моей душе.
Сам процесс обучения изначально был ориентирован на подготовку техников-универсалов. Не было такого теоретического курса, который по ходу не подкреплялся бы лабораторными работами на небольших промышленных установках. Мы давили масло на современных фильтр-прессах, варили мыло хозяйственное и туалетное на вполне современном оборудовании, работали с гидрогенизаторами, умели обращаться с компрессорами, насосами, двигателями внутреннего сгорания и с каждым годом чувствовали себя увереннее. Вспоминая Техникум, не могу не сказать несколько добрых слов в адрес наших преподавателей: Патушинского, Лундстрема, Житова и других, сделавших много для того, чтобы им за нас не было стыдно. Спасибо вам вечное, дорогие наши наставники! Спасибо администрации КВЖД, не жалевшей средств и энергии для организации в Харбине такого образцового, показательного учебного заведения!
При Техникуме была огромная библиотека. Именно там по инициативе Гоши Соснина проводили мы многие часы за просмотром редких книг классиков и философов. Был большой внутренний двор, в котором проходили занятия спортом и внутритехникумовские спортивные соревнования. Поощрялись и отдельные спортивные результаты, и коллективные успехи. О последних стоит рассказать. Нигде и никогда ничего подобного не происходило. Каждый факультет выдвигал свою команду в пятьдесят человек. Выбирали самых спортивных, самых умных, самых находчивых, самых-самых… Составляли программу соревнований специально приглашенные люди, готовилось, как сейчас бы сказали, театрализованное шоу под названием «Спортивная производственно-техническая эстафета». Все команды выходили на стадион в специально сшитой для каждой красивой форме. Множество судей, тоже в форме, занимали свои места на этапах. Под торжественную музыку (гимн играть было запрещено) поднимали флаг соревнования. Выстрел стартового пистолета срывал с места бегунов, им предстояло пробежать четыре этапа по 80 метров, передавая эстафетную палочку. На последнем этапе эстафету принимали автомобилисты, только возле них стоял автомобиль, с мотора которого были сняты какие-то детали. Нужно было поставить детали на место, завести машину и быстро выехать со стадиона, чтобы пройти контрольный этап (20 километров) в городе. Пока автомобилисты возились с машиной и где-то ездили, на стадионе продолжались спортивные игры. Здесь достигнутые результаты пересчитывали в баллы в зачет командам. Вернувшиеся автомобилисты передавали эстафету дорожникам, а те, до этого спокойно сидевшие на куче бревен и досок, начинали лихорадочно строить мост. Когда они его заканчивали и сдавали эксперту, эстафетная палочка вновь передавалась автомобилистам, которым предлагалось переехать через этот мост, чтобы, сделав круг по стадиону, подвезти и передать эстафету группе девчат, вооруженных арифмометрами (самая быстродействующая техника тех времен). Только тогда девчонки могли получить от судьи пакет, в котором им была приготовлена задача, связанная с какими-то сложными расчетами. От них эстафета переходит к электрикам, которые протянут линию и организуют связь, затем секретарям-машинисткам, чтобы они вскрыли пакет и перепечатали рукописный текст, потом в работу вступят химики, которым придется определить химический состав неизвестной смеси, налитой в колбу. Химики передают палочку-эстафету опять бегунам. На этот этап, где одиночка-бегун может поправить дела всей команды, ставят самых лучших спортсменов. Когда тот одолеет свои 400 метров, он передаст эстафету велосипедистам, а те, снова переехав через только что построенный мост, сделают четыре круга по дорожкам стадиона и привезут эстафету главному судье, ожидающему их на финише. На большом демонстрационном экране все время меняются цифровые показатели баллов, набранных командами. Каждое изменение показателей встречается ревом болельщиков. Пока одни состязались в скорости, другие набирали баллы на метании гранаты, толкании ядра, прыжках в высоту и длину, метании копья и диска. Фиксировались первое, второе и третье места, соответственно распределялись баллы. Стадион был переполнен, школьники приходили с родителями, праздник устраивался для всего города, вход был свободным для всех желающих. Не обходилось без приключений: один мост не выдержал проезжавшего по нему автомобиля и медленно, как в кино, завалился. Одна группа девчат что-то напутала в расчетах и сквозь свои слезы и улюлюканье соперников переделывала свою работу, химики умудрились в своих анализах не обнаружить два элемента. Были и другие накладки, но общее удовольствие все получали огромное. Праздник занял чуть более четырех часов, погода не подвела. Чествовали победителей в индивидуальных видах спорта, команды, занявшие первое и второе места, и тех, кто отличился на своем этапе внутри команды. Я, например, выступал за химиков с анализами, сделал их быстрее других и не допустил ни одной ошибки. За это меня премировали набором химической посуды для опытов в домашних условиях.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Отзывы о книге
Я, вообще-то, не люблю мемуары. Но вдруг попалась в руки эта книга — и просто заворожила с первых строк. Так сильно и страстно описана история жизни двух поколений семьи главного героя, Бориса Николаевича Христенко. Перед глазами живые люди, трагические судьбы, история нашей страны, не придуманная, а реальная.Вот харбинский период, начиная с еще дореволюционных годов и заканчивая 1935 годом, когда семья вернулась на родину. Как много интересных деталей! И как много я узнала нового! Улицы Харбина, где на трамвайных столбах развешивают отрубленные головы казненных за воровство. Рикши и «толкай-толкай» — сани на полозьях, которые по льду с помощью багра толкают «катальщики». А вот китайская свадьба, когда за один день возводится дворец без единого гвоздя, где пируют и веселятся…