Перейти к содержанию

Повесть о пережитом

Автор:

4,7 20+ оценок читателей Рунета
Категория
Биографии и Мемуары
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
08.11.2026

Аннотация

«Повесть о пережитом» Бориса Николаевича Христенко (1919–1998) была задумана как книга воспоминаний: о родителях, детстве, школьных годах, друзьях, работе, семье… Автор провел детство и юность с семьей в Харбине, где его отец устроился работать на КВЖД. В 1935 году он вместе с родителями и братом вернулся в СССР в надежде на новую счастливую жизнь. В 1937 году вся семья была арестована. Бориса Христенко ждали десять лет лагерей и еще десять лет тяжелой жизни бывшего заключенного, до реабилитации 1958 года. На страницах воспоминаний – колоритные зарисовки из жизни Харбина 1920–1930-х годов, где соседствовали русские (работники КВЖД и эмигранты) и китайцы; сцены лагерной жизни; подробности организации рабочего процесса на советских предприятиях 1950-х годов. Это книга о способности выживать, о вере в себя, о надежде и любви.

Читать «Повесть о пережитом» — Борис Христенко онлайн

Страница 1 из 3

Борис Христенко
Повесть о пережитом

Предисловие

Три пути у человека, чтобы разумно поступать: первый, самый благородный, – размышление; второй, самый легкий, – подражание; третий, самый горький, – опыт.

Конфуций

Впервые я подумал об этой книге в девяносто четвертом, когда мы отмечали юбилей отца – 75 лет. Все было прекрасно. Отец был на седьмом небе – вместе с ним были самые близкие люди. Был здесь и главный подарок – тот, который посчастливилось сделать нам с женой в восемьдесят первом году. Наш сын и внук отца – Володя. Он тоже праздновал свой день рождения, ему стукнуло 13 лет. Продолжатель рода родился в день ангела деда и был назван в честь его брата.

Через пару дней отец попал в больницу, и надолго. Тогда-то я стал уговаривать его оставить работу и заняться этой книгой. Хотя главное, конечно, не книга, а история семьи. Ведь чтобы продолжать род, а не просто сохранить фамилию в телефонной книге, надо знать его историю, его корни, его беды и победы, его муки и обретения. Надо понять, что думали твои предки, что заставляло их поступать так, как они поступали.

Идея была принята с некоторыми исключениями – отец не собирался оставлять службу в университете. Да и я с самого начала понимал, что отец не сможет не работать – характер не тот. Он как большая сильная птица. Не летать – значит не жить…

Когда я уезжал от родителей, отец подарил мне свои записки. Прочитав их, я узнал тайны моих родителей, в которые они по разным причинам меня не посвящали до последних дней. Время было такое, когда многое, по их мнению, мне лучше было не знать.

Я взрослел, и, как ни старались мои родители, кое-что я узнавал от людей.

Первым ударом для меня была новость о том, что мой брат мне не родной. Хотя нет, не так, точнее, что у него есть другой отец. Это случилось, когда я учился в пятом классе, и я трудно привыкал к этому.

О том, что отец мой был заключенным и отбывал десять лет в тюрьме и лагерях, я узнал, когда оканчивал институт, и, конечно, не от родителей. Сам отец никогда не говорил об этом, а у меня не было случая расспрашивать его.

И вот теперь, расставаясь надолго, отец сам посчитал нужным рассказать мне обо всем.

Я прочитал записки отца не отрываясь, в один прием. Так читаются детективы с закрученным сюжетом. Мне показалось, что они должны быть интересны не только мне, но и по крайней мере тем людям, которые знают нашу семью или узнают ее, прочитав эти записки. Поэтому мы решили издать их небольшим тиражом.

Сентябрь 1997 г.

К великому сожалению, отец не увидел этой книги. 5 апреля 1998 года его не стало. Это был обычный весенний день. Отец сходил на работу, потом обошел всех, кто помогал ему в подготовке рукописи третьей книги, рассчитался со всеми, пришел домой и… умер.

Помню, в школе, когда мы писали сочинения о том, кем ты хочешь быть или на кого хочешь быть похожим, я писал об отце. Тогда я не знал почти ничего из того, что написано в этой книге. Меня берегли, боялись, что это навредит. Теперь, когда я знаю чуть больше, я благодарен Богу за то, что мне повезло с отцом.

Он прожил трудную жизнь. Прожил ее красиво и гордо. И ушел от нас так же красиво и гордо…

Пусть показания моего отца, свидетеля и очевидца, пережившего то, что не каждому под силу, станут известны многим.

Апрель 1998 г.Виктор Христенко

В день 40-летия сыну моему Виктору для продолжения истории рода нашего завещается


От автора

Жизнь каждого человека заслуживает того, чтобы о нем написали книгу. Это не новая мысль.

Еще лучше, если бы такая книга описывала жизнь его предков и потомков, чтобы можно было проследить связь поколений, эволюцию отдельной семьи в тех изменениях, что происходят в обществе. Сколько замечательных сюжетов для повестей и романов подарили бы человечеству такие записки!

Слышал я, что японцы вывели такой сорт дерева – карликовую сосну, которое не занимает много места, растет в цветочном горшке, достигает возраста 500 лет. При ней хранятся сведения о тех, кто заботился об этом дереве и лелеял его все это время. Какой прекрасный обычай!

Давно задумал я описать свою жизнь, чтобы восстановить ту «сосну». Только больше чем на сто лет назад при всем желании я не продвинусь. То, что было до меня, собирается по крупицам, без документов, по слухам, рассказам людей, которые сами что-то слышали от кого-то. Есть, правда, несколько десятков чудом сохранившихся фотографий, подписанных рукой родителей.

И все-таки я берусь за это трудное дело. Постараюсь быть честным. Быть искренним и честным одновременно – трудная задача. Буду придерживаться хронологии, сдерживаться в лирических отступлениях и говорить о главном, не задерживаясь на пустяках. Хотя разобраться, где пустяк, а где главное, тоже непросто.

На историческое исследование я не претендую, могу спутать даты, что-нибудь не так назвать. Пишу так, как сохранились события в памяти.

Как всегда, чтобы начало сбываться задуманное, нужен толчок. Таким толчком для меня стало одно удивительное совпадение календарных чисел.

В ночь под Рождество в 1992 году, в сочельник, по давно заведенному порядку организуем мы минуту молчания в память о тех, кого уже никогда не будет с нами. В первую очередь вспоминаем об отце, потому что его день ангела приходится как раз на сочельник. Готовясь к минуте молчания, я достал свидетельство о смерти отца (единственный документ, имеющийся у меня). Меня потрясла дата, отмеченная в этом документе: отец родился 6 января 1892 года (!). Ровно 100 лет назад.

Подняв ворох старых фотографий, я просидел всю ночь над воспоминаниями об отце, нашей семье, своем детстве. И всё записывал. Не задумываясь над последовательностью, не готовя эти записки к публикации, а просто чтобы излить чувства, переполнявшие душу.

Прошло четыре года. Многое изменилось. Пошатнулось казавшееся крепким здоровье. Определилась сердечная недостаточность, сделавшая меня инвалидом. Можно не успеть оставить записки.

Теперь, когда записки обрели реальность, когда написаны первые триста страниц, пришлось разделить их на две части, каждая из которых может читаться отдельно и рассматривается мною как самостоятельное произведение. Поэтому тот, кто возьмется прочитать все части, обратит внимание на повторы, которых мне не удалось избежать. Не судите строго, никакого литературного опыта у автора нет, есть только желание поделиться тем, что прочувствовано и пережито.

Что мы знаем о своей способности выживать? Не вообще человечества или отдельных героев, а о своей, личной? Как правило – ничего, пока не придет момент, чаще всего трагический, пока жизнь не подготовит нам испытание. Не все выдерживают удары судьбы, многие ломаются. Почему? Чего им не хватает? Прежде всего, веры. Веры в свои возможности. Она многократно увеличит силу вашего духа, сделает вас несгибаемым. С верой придет надежда. Вы станете сильнее, подымете голову.

Если к вам, еще не совсем оправившемуся от пережитого, подоспеет светлое чувство настоящей любви, вы сможете вернуться к новой жизни и все начать сначала. Вера – надежда – любовь, могучая связка вечных слов. Жизнь держится на них. Об этом книга, которую вы держите в руках.


Книга состоит из трех частей.

Часть первая – это те беспорядочные записи, которые писались в один прием, в одну большую ночь, это как бы отчет перед отцом за сто лет, прошедших со дня его рождения, за ту память, что он оставил о себе, за его дела и поступки в моем сегодняшнем их понимании. Я рассказал ему о том, что произошло с нами после того, как его не стало, и даже представил себе отца, читающего мои записки. Там все об отце.

Часть вторая – это рассказы о пережитом мною лично за короткие первые восемнадцать лет жизни.

О людях, с которыми сводила меня судьба, о событиях, участником которых я был, в детском восприятии окружающего мира. О первой любви. О главном и интересном, поучительном и полезном. О трудных и легких успехах. О школьных годах, теперь осмысленных с позиции взрослого человека. Рассказы о членах семьи позволяют составить представление о каждом ее человеке. А период от шестнадцати до восемнадцати лет – главная тема отдельных рассказов.

Часть третья представлена в двух главах.

Глава 1 – это повесть о беззаконии, о десяти годах – с восемнадцати до двадцати восьми лет, – самых важных для становления человека и вычеркнутых из моей жизни царившим в стране произволом.

О том, как в условиях неволи, трудной лагерной жизни формировался мой характер. Конечно, я вспомнил о людях, разделивших со мной печальную участь, и о «свободной любви» в тех условиях.

Глава 2 – о десяти годах, прожитых с момента освобождения по день реабилитации в 1958 году, когда жизнь на так называемой «воле» была порой труднее, чем в лагере. О предприятиях и производствах, на которых пробовал я свои силы. О руководителях, с которыми пришлось работать. О попытках создать семью. О трудной жизни бывшего заключенного в условиях узаконенной несправедливости.

Часть первая


Ночь под Рождество

Светлой памяти отца моего, замученного в застенках НКВД в 1937 году, посвящается

Челябинск, 6 января 1992 года

Отец

Отец мой, Николай Григорьевич Христенко, родился в конце декабря 1891 года в селе Мачехи Полтавской губернии, в крестьянской семье. Через неделю, как положено, в день Николая Чудотворца, его крестили, и деревенский священник, естественно, нарек новорожденного Николаем. С тех пор в нашей семье в день ангела отца, совпадающий с сочельником, под Рождество отмечали день рождения Николая Григорьевича. Между прочим, для всех православных христиан (других в то время среди русских людей не было) день ангела считался днем рождения. Во всех документах считается, что отец родился 6 января 1892 года. Своим днем рождения, по той же причине, я всегда считал не 28 июля, а 6 августа (День святых Бориса и Глеба). И всех приучил к этой мысли. Пусть хоть эта традиция моей полностью исчезнувшей семьи останется со мной и моими близкими.

6 января 1992 года – 100 лет со дня рождения моего отца. И как бы ни хотелось удержаться от воспоминаний, они с невероятной силой занимают меня сегодня, в сочельник, в ночь под Рождество.

Только в этот день заносили в дом приготовленную заранее елку. Отец ладил крест, в котором предстояло укрепить деревце. Затесывал ствол на квадрат и точно (он умел это делать) насаживал его на крестовину. Занесенное с мороза дерево расправляло свои пушистые лапки, а свежие стружки начинали сочиться смолой. По всей квартире расходился чудесный запах хвои. Не было более дружной семьи в эти прекрасные вечера. Наряжать елку и поздравлять отца с днем рождения стало правилом в семье раньше, чем мы с братом Вовкой помним себя. А когда подросли, стали к этому дню готовить самодельные подарки. Так появился и стал постоянным украшением на елке вырезанный мною из картона газетчик, бегущий со свежим номером газеты, а от Вовки пришла и устроилась на елке немыслимая птица с шикарным хвостом. Отец хвалил нас и сразу же прилаживал наши подарки на елку. Когда у отца выбралось время, он смастерил огромную пятиконечную светящуюся звезду, которая вращалась вокруг оси. С этой звездой мы ходили колядовать, пели что-то неразборчивое про Рождество Христа, но получали щедрые конфетные и пряничные подарки. Из детской памяти, наверное, такое не уйдет никогда.


Сельский вид в окрестностях Полтавы

Начало XX в.


Начало XX в.

Полтава


Как жалею я теперь, что никогда не расспрашивал отца о его родителях, не интересовался теми, чьи лица вместе с лицами моих родителей хранились на фотографиях в семейных альбомах. С огромным трудом и не всегда достоверно пытаюсь сейчас по надписям на тех фотографиях, по обрывкам запомнившихся разговоров между родителями, по слухам восстановить историю прошлого. Не хочу, чтобы мой сын оказался в таком же положении к тому времени, когда меня не станет.

По фотографиям, выполненным в манере того времени на плотном картоне с тисненными золотом медалями и фамилией владельца ателье, там, где на обороте сохранились надписи, сделанные рукой отца или матери, можно установить, что до 10 мая 1915 года родители жили в Полтаве. Наверное, их знакомство завязалось раньше – была карточка, где они сняты вдвоем в 1913 году. В Полтаву отец перебрался из приютского дома, который был где-то под Полтавой.


Николай Григорьевич Христенко

Полтава. 1913


Мама

Полтава. 1915


А в приюте он оказался по решению мачехи, поскольку рос, как сейчас бы сказали, «трудным» ребенком. Подрос немного и удрал в город. Поступил «мальчиком на побегушках» в какой-то магазин, работал грузчиком, выбился в ученики продавца, стал приказчиком в галантерейном магазине. По тем временам – завидная карьера.


Полтава. Улица Гоголя

Начало XX в.


Семья Кумпан

В подвале магазина, где работал отец, размещалась пошивочная мастерская, в которой работала ученицей швеи Мотя Кумпан. Мотя была прилежной, старательной и способной белошвейкой и к тринадцати годам уже заработала себе на белую шелковую блузку и модные ботинки-полусапожки с высокой шнуровкой. У нее даже хватило денег, чтобы сфотографироваться во всем этом великолепии в лучшей фотографии города у господина Л. Смелянского. Как это было непросто, можно судить по тому, что в 1918 году уже во Владивостоке мама фотографируется снова в этих ботинках. Она их так берегла, что привезла с собой в Маньчжурию и долго носила. Это были «исторические» сапожки. О них часто вспоминали в разговорах отец с матерью. Дело в том, что у мамы было еще две сестры: старшая – Агриппина и младшая – Ефросиния, нигде не работавшие, ничему не учившиеся. Отец их звал «вертихвостками», а старшую Груню в сердцах обозвал «проституткой», что она ему на всю жизнь запомнила. Стоило маме чуть зазеваться, как какая-нибудь из сестер захватывала сапожки и удирала. Из-за этого часто срывались свидания, назначенные отцом маме, и он «выходил из себя».


Отец

Полтава. 1915


Вернемся к отцу. Приказчиком он был видным, отличался большой физической силой и ловкостью. Любил побаловаться двухпудовыми гирями, перекидывая их из руки в руку. Пудовики двумя руками подбрасывал вверх, ловил их и снова подбрасывал по двадцать раз. Любой прочности упаковочный канат, завязанный какой-то особой петлей вокруг пальцев, рвал без видимых усилий. Было в нем что-то от артиста-циркача. Любил удивить публику каким-нибудь фокусом, построенным на силе и ловкости. Очень любил. На одной из фотографий он снят в мае 1915 года обнаженным по пояс. Демонстрирует атлетическую грудь. Точно помню: объем его груди в спокойном состоянии при полном выдохе – 114 сантиметров, а при вдохе – 118. Вот так. Заставляя меня делать упражнения, говорил: «Грудь для человека-борца – самое главное!»

Отец мечтал стать борцом. Ходил в модные атлетические общества. Был знаком со многими борцами, выступавшими в цирке. Иногда выходил на сцену – срывал «маски» с заезжих знаменитостей. Хотя схватки эти были договорными, они все же доставляли удовольствие и отцу, и людям. Рассказывал, что однажды на спор по-честному одолел одного профессионала и получил за это приз – 25 рублей – большие деньги по тем временам.

Думаю, что хозяин магазина благоволил такому приказчику, тем более что сам отец не гнушался своего ремесла и пытался внести в него элементы артистизма, что нравилось покупателям, особенно покупательницам. Конечно, покорить девушку из бедной многодетной семьи Кумпан было ему нетрудно. Много лет спустя, в 1935 году, вместе с матерью был я в Полтаве, показывала она мне тот березовый круглый скверик, в котором обычно они с отцом назначали друг другу встречи. Скверик этот и сегодня сохранился на улице Шевченко.


Полтава. Мало-Петровская улица

Начало XX в.


Позже, при других обстоятельствах, я встречал стариков-полтавчан, которые знавали отца моей матери Ивана Кумпана. Он много лет отпускал воду по талонам в водоразборной будке тоже на улице Шевченко, знал многих горожан в лицо, и его, конечно, знали. А когда будку ликвидировали, развели воду по домам, дед мой еще долго разносил повестки какого-то комиссариата и народного суда. Так что был личностью заметной. Говорят, был он красив той красотой, что бывает только у старых людей. Ходил прямо.

Гордо носил большую окладистую белую бороду. Седые космы на голове ни зимой, ни летом не покрывал шапкой. Пусть в Полтаве зима мягче, чем на Урале, но не каждому такая блажь в голову приходит. Дед мой Иван Кумпан оставил о себе в сердцах людей добрую память.

Мобилизация

Начало 1916 года совпало с призывом в армию. Отца с группой полтавчан мобилизовали в железнодорожный батальон и направили во Владивосток. Вместе с ним поехали друзья: Кадацкий, Борзосеков, Олитто, Яковлев, Николаев. По прибытии в город Владивосток в мае 1916 года вся великолепная пятерка первым делом сфотографировалась, чтобы выслать карточки своим родным и тем засвидетельствовать свое благополучие. Ехали долго, больше месяца, в холодных «теплушках». Подробности теперь не восстановить, никого из перечисленных людей нет в живых. Одно несомненно: в мужском солдатском вагоне ехала на правах жены одна женщина – моя мама – восемнадцатилетняя Матрена Ивановна Кумпан (в то время уже Христенко).

Отправляя в дальнюю дорогу неродного сына, мачеха снизошла, решив увековечить себя и всю свою семью на фотографии. Для этого все съехались в Полтаву. На фотографии, сохранившейся с тех времен, запечатлены образы крепких крестьян в добротных сапогах и неизносимых костюмах: отец отца и мачеха. Мачеху звали Клеопатра. Есть карточка, на которой отец снят с сестрой. Как звали сестру, я не установил. Была ли она родной отцу, не знаю. Есть еще одна фотография, на которой отец с сестрой сняты вдвоем. Обе фотографии подписаны самой Клеопатрой – «10 мая 1915 г.».


Дед Григорий Христенко, мачеха Клеопатра и сестра отца (?)

Полтава. 1915


Почерк у Клеопатры твердый, написано грамотно. Быть грамотной крестьянкой в 1915 году – говорит о многом. Для отца она была авторитетом, даже поколачивала его временами. Поэтому он обрадовался, когда оказался в приюте.


Дед Григорий, отец Николай Григорьевич Христенко и сестра отца (?)

Полтава. 1915


Владивосток

1920-е


С 1916 года отец работает во Временных железнодорожных мастерских при депо станции «Владивосток». Зная его увлечение гирями, глядя на его плечи и грудь, товарищи определили его молотобойцем-клепальщиком. В то время при ремонтах подвижного состава главное внимание уделялось заклепкам, электросварка была в диковинку. Вот и махал мой батя кувалдой по несколько часов в день. О чем, кстати, никогда не жалел и любил похвастаться. Заработки, надо полагать, были неплохими. В конце 1916 года его друзья приобрели себе приличные костюмы, вырядились «под интеллигентов», а отец облачился в костюм-тройку с галстуком. Правда, первую обнову он приобрел сразу по приезде на полученные «подъемные», тут же сфотографировался 5 апреля 1916 года в позе этакого скучающего городского сноба, чтобы там, в Полтаве, не подумали, что он простой молотобоец.

Где и когда учился отец грамоте, я так и не узнал. Может быть, он учился в церковно-приходской школе в селе Мачехи? Вряд ли. Скорее всего, основы грамоты постиг он в приюте. Но сколько я помню, он всю жизнь учился по своей системе, был самоучкой. Видел я толстенный альбом, абсолютно неподъемный для ребенка, в красном сафьяновом переплете, на котором золотыми буквами было вытиснено: «Избранные произведения Н. Г. Христенко». Весь альбом был заполнен тщательно переписанными от руки модными в то время стихами, пословицами, песнями, рассказами русских и украинских поэтов и прозаиков. Запомнились годы, подписанные под ними: 1913, 1915, 1918… Сотни, если не тысячи, произведений, «избранных» отцом у Надсона, Мережковского, Лермонтова, Шевченко и других светлых умов, стали его первой грамотой. А когда он освоил гитару и наладился петь «жестокие» романсы (совсем неплохо для небольшой компании), круг его знакомых и друзей значительно расширился. Увлечение поэзией и литературной классикой выдавало его за очень грамотного среди своих. Может быть, именно это обстоятельство сыграло свою роль в продвижении по службе: в 1918 году его переводят табельщиком в тех же мастерских, а еще через некоторое время делают «письмоводителем». Была такая должность. Пришлось ему заняться своим почерком. Опять в свидетелях оказался альбом с «Избранными произведениями…». С каким упорством работал отец, остается только поражаться. За несколько лет он научился писать классическим каллиграфическим почерком, какой я встречал только на визитных карточках, выполненных в типографиях. Терпения и целеустремленности ему было не занимать.


Отец

Владивосток. 12 ноября 1916


На Дальний Восток революция докатилась не сразу. Первые ее гонцы прибыли сюда вместе с оккупировавшими бухту Золотой Рог японцами. Организовывались рабочие отряды самообороны. Возникли первые Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Шел 1918 год. Особенно активно вели себя железнодорожники и рабочие Временных мастерских, в том числе и отец. Как одного из грамотеев его выдвинули в какой-то Совет, выдали винтовку. Вспоминая об этом смутном времени, он рассказывал: «Выбрали. Дали винтовку. Стрелять научили раньше. Но ни разу не выстрелил. Не пришлось».


Рекруты железнодорожного батальона (отец стоит слева)

Владивосток. 1916


В конце июля 1919 года родился я. Жили мы в то время в бараке на Второй Речке. Барак располагался на высоком крутом обрыве. Внизу железная дорога, там же депо и мастерские, где работал отец.


Борис

Владивосток. 10 мая 1920


Отец

Владивосток. 5 апреля 1916


Мама

Владивосток. 7 декабря 1918


Отец

Владивосток. 15 октября 1917


Мама

Владивосток. 1918


Отец и мама с товарищем

Владивосток. 16 февраля 1918


В 1987 году на два дня я оказался во Владивостоке, был в этих местах, на этом обрыве. Барак по ветхости снесли, а все остальное, запомнившееся по рассказам матери, осталось как живое. Даже трамвайная остановка называется «Вторая Речка». Был в музее. Целый зал посвящен революционным событиям во Владивостоке. Особое место занимают фотографии многих рабочих Временных железнодорожных мастерских. Суровые, строгие лица русских мастеровых людей. Есть большие групповые снимки. Хотелось отыскать лицо отца, но на такое изучение нужно много времени, а у меня было несколько часов всего. Обидно. Попасть в город, в котором родился, через 57 лет – и пробыть в нем так мало.

Командировка в Харбин

В 1922 году появился на свет братишка Владимир, а через некоторое время многим активистам-железнодорожникам, доказавшим свою преданность советской власти, предложили выехать на постоянную работу за границу, в Маньчжурию. Шла речь о Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), где на паритетных началах восстанавливались права Советской России. Нужны были новые советские люди вместо окопавшихся там белогвардейцев армии Колчака. Предложили моему отцу, и он согласился. Переехавших распределяли по всем узловым станциям КВЖД. Одни попали в Цицикар, другие в Хайлар, отца послали в Харбин.

Восстановим отдельные вехи отцовской жизни: до 1915 года – село Мачехи и Полтава, с 1916 года по 1922 год – Владивосток, с 1922 года по 1935 год – Харбин. А по работе это выглядело так: от молотобойца, через письмоводителя и какие-то курсы – счетовод, еще какие-то курсы – и бухгалтер, не главный, а самый простой. Вот и вся карьера. Не понадобились четыре курса реального училища, экзамены за которые он сдал экстерном. Десять лет не расставался отец с тридцатитомным изданием «Гимназия на дому». Пять лет работал над своим почерком. Сафьяновый альбом уступил место еще более толстому темно-зеленому с таким же тисненным золотом названием «Избранные произведения Н. Г. Христенко». И снова методично, день за днем, теперь уже каллиграфическим почерком, выписывались сюда стихотворения Есенина, Ахматовой, Гумилева и других. От едва разборчивой скорописи в 1915 году рука молотобойца к 1925 году стала рукой каллиграфа. С блеском выполнялись чертежи в реальном училище, где вся работа делалась цветной тушью, а на сопряжения кривых обращалось особое внимание. Если бы кто-нибудь спросил, зачем бухгалтеру реальное училище с его чертежами и механикой, я не знаю, что ответил бы отец.


Харбин. Район Пристань

1910-е


Харбин. Район Новый Город

1920–1930-е


Вечная страсть к постижению нового была одной из особенностей его натуры.

Постоянно работая со стихами, он развивал память.

В 1926 году отца перевели работать в Управление КВЖД. Оно находилось в Новом Городе, и мы переехали в этот наиболее благоустроенный район Харбина. Здесь колония советских служащих была более значительной, и жили они обособленно. Контакты с эмигрантами стали редкими. Политикой отец не интересовался. Вокруг все делились на «за» и «против», а он умудрялся отмолчаться так, что вскоре его не стали беспокоить. После переезда в Новый Город Вовку начали учить музыке. Было ему четыре года, но раз отец сказал… На дому с ним занимался какой-то старый музыкант. Интеллигентный русский беспаспортный человек. Одинокий и не очень сытый. Три раза в неделю приходил он к нам домой, мама кормила его «фирменным» борщом, и он принимался за Вовку. Учил он Вовку влюбленно, истово. Кончилось тем, что братишка полюбил скрипку и к семи годам стал неплохим музыкантом. Платили старику-музыканту 4 рубля в месяц. Отец тогда получал 60 рублей. Как-то на Пасху зашел наш старец-музыкант поздравить маму с праздником и принять чарку. Отец в это время сам ходил с визитами по знакомым. Выпил старик и расчувствовался, пролил слезу, заговорил с мамой. Случайно я подслушал их разговор.


Наша семья

Харбин. 25 декабря 1923


Харбин. Здание управления КВЖД

1920–1930-е


– А не боитесь, уважаемая Матрена Ивановна, если скажут соседи, что подкармливаете бывшего белого офицера? Донесут куда надо.

Мама успокоила его, как могла, но вечером сказала об этом отцу. Тот смачно выругался и послал всех к черту. Вспомнил, что какой-то сослуживец спрашивал его после сольного концерта, с которым выступал Вовка, почему он сына учит музыке на дому, а не в музыкальном кружке в Желсобе. Так называлось на модный манер Железнодорожное собрание – культурный центр, где должны были проводить свой досуг советские служащие. Не придал значения тем словам отец, а зря. Неистребимо племя «сексотов» во все времена. Был еще случай. Одна из многих знакомых отца – эмигрантка, подвизавшаяся в какой-то благотворительной организации, уговорила отца разрешить Вовке участвовать в концерте, сбор с которого шел в пользу детей-инвалидов эмигрантов. Отец разрешил, и Вовка выступал. Стукачи не обошли вниманием и эту деталь. Так создавались «досье» на каждого советского человека там, за границей.

Конфликт на КВЖД

В 1929 году разразился советско-китайский конфликт на КВЖД, спровоцированный по команде японской «военщины» недобитыми белогвардейцами из банд атамана Семенова на деньги, щедро отпускаемые для таких целей. Опрокидывались под откос поезда, гремели взрывы, резко обострились отношения с китайским персоналом, обслуживавшим дорогу. Распоясались «хунхузы» – конные отряды бандитов, в основном китайцев, грабивших пассажирские и грузовые поезда. Появилась какая-то новая администрация со своими порядками. Работа железной дороги была парализована. Одновременно испытывалась прочность советских дальневосточных границ на северо-востоке Маньчжурии. В этих условиях многие советские граждане, работавшие на КВЖД, отказывались выполнять указания новой администрации. Их сразу же объявили саботажниками и поволокли в глинобитную тюрьму за городом – Сумбей, а над их семьями издевались, как могли, «русские патриоты» – белогвардейцы. Нас эта малая беда обошла. Но ненадолго. Отец не решился протестовать, боялся потерять работу: настолько близорук и аполитичен оказался он в этом испытании. Даже я в свои десять лет советовал ему уйти с работы, поступить так, как это сделали другие. Но он отмахнулся от меня, как от мухи:


Фотография отца с аттестата об окончании торговых классов С. Г. Ильина

Харбин. 18 марта 1927


– Отстань, сопляк, много ты понимаешь. Хочешь, чтобы меня в Сумбей загнали?

Собравшись с духом, Советский Союз нанес-таки свой ответный удар. Где-то в районе Цицикара и Хайлара тяжелые бомбардировщики впервые за эту войну сбросили на голову военного сброда, затеявшего эту провокацию, бомбы весом в тонну каждая. Об этом «варварстве» мы узнали из газет. Но конфликт сразу погас. На всё про всё ушло несколько месяцев.

За все ошибки нужно платить. Большая беда не заставила себя долго ждать. Последствия конфликта тяжелым катком прокатились по нашей семье. В Сумбее никто не умер. Все вернулись на свои места, получили солидную компенсацию, а отца и таких, как он, выгнали с работы и выкинули из казенных квартир буквально на улицу под зловещее улюлюканье торжествующих соседей. Вот тогда я сам услышал то, что до этого говорилось шепотом.

– Белогвардейцев подкармливали!

– Для белых офицеров концерты устраивали!

– Ребенка в музыкальный кружок не водили!

Таким запомнился 1929 год. Начались скитания безработного отца по городу, где своих безработных хватало с избытком. Ютились мы по разным квартирам. Вроде договоримся с хозяином, но как только узнают, что мы советские подданные, так предлагают выметаться. Был случай, когда хозяин устроил нам «вышибон» среди зимы. Также преследовали отца, если ему удавалось найти временную работу. Словом, помытарились и помучились «от души».

Из престижного и благоустроенного Нового Города перебрались мы в Нахаловку – район люмпенов и босяков. С трудом нашли квартиру из двух маленьких комнатушек и кухни за 10 рублей в месяц.

Отец – безработный

Улица, на которой мы поселились, называлась Первая Деповская. Она отделяла множество железнодорожных путей от маневровой горки, расположенной на естественно высокой части города, переходящей в Пристань. Отец пошел на курсы шоферов и быстро их закончил. Помогли реальное училище и знание механики. Получил права на вождение автомобиля и взял в аренду старенький «форд», чтобы начать работать таксистом. Условия аренды казались мне жестокими. Каждый день нужно было отдавать хозяину четыре рубля. Расходы на бензин, масло, мелкий ремонт его не касались. За десять, а иногда и больше часов работы после всех вычетов на руках оставалось около двух рублей. В свободное от учебы время я как мог помогал отцу. Мои обязанности назывались «хапала» (с ударением на первом «а»). Мне полагалось найти, «вычислить» пассажира и убедить его, что ему нужно сесть именно в машину моего отца. Открыть дверцу и даже слегка подтолкнуть нерешительного пассажира занять место. А если «фраер» высунулся на улицу с кучей чемоданов, то я должен был опередить десяток таких же, как я, «хапал», работающих на других шоферов, чтобы успеть закинуть его багаж в нашу легковушку. В одиннадцать лет я успешно овладевал основами психологии поведения взрослых, разгадывая потенциального пассажира в случайном прохожем.

Заметил я как-то, что отец не хочет брать меня с собой на работу, хотя перед этим говорил, что с моей помощью заработок у него увеличивается в полтора раза. Стал он сумрачным, раздражительным. По ночам разворачивал свернутую в трубку миллиметровку, на которой аккуратно записывал расходы за день, связанные с автомобилем, долго смотрел на сложенные столбиками вырученные монеты и смятые бумажные рубли. Молчал. Мы догадывались, что происходят какие-то неприятные события, ждали, когда отец сам что-нибудь расскажет.

Пришел 1932 год. Снова запахло порохом. На этот раз в роли провокаторов, не скрываясь, выступали японцы. Однажды на поле в районе Чен-ян-хе сел на вынужденную японский военный самолет. Самый маленький биплан, на два места. Военным он стал потому, что покрасили его в защитный цвет, нарисовали большие красные круги на хвосте и крыльях да еще пристроили пулемет у второго сиденья. Со всех сторон из города побежали к нему толпы людей и, конечно, ребятишек. В 1932 году немногие видели самолет. Сразу же к нему подкатила машина какого-то японского представительства, сняли пулемет, забрали с собой летчика и второго пилота и уехали. Доблестное русское казачество обнесло самолетик колышками и выставило караул. Потом караул сняли, предупредив народ, что к самолету подходить нельзя, так как его будут взрывать. Дескать, военный объект не должен достаться противнику. Установили часовую мину и уехали, а народ кинулся растаскивать самолет на сувениры. В это время раздался взрыв, причем такой силы, что в городе было слышно. Погибло несколько человек, десятки оказались ранеными. Кому это было нужно? Кто ответит за такое преступление? В ответ – молчание.


Отец в автомобиле

Харбин. 1930-е


Так начиналось новое марионеточное государство Маньчжоу-Го со своим императором Пу И, с японскими солдатами против китайской армии и японскими порядками для населения. Хозяин дома, в котором мы жили, решил податься от войны подальше, продал дом и уехал на юг, в Шанхай. Новый хозяин, монархист, узнав, что мы «советские», приказал «убираться к чертовой матери». Пришлось искать новое пристанище. Переехали мы на улицу Диагональную, в нижнюю часть города. Сняли отдельный флигелек с холодным сараем-гаражом. Перед этим, собрав все возможные сбережения, кое-что продав, отец купил подержанный легковой автомобиль «оверланд-виппет» за 650 рублей.


Отец

Харбин. 1930


Работать на арендованном автомобиле было себе в убыток. Новая квартира с гаражом стоила нам 15 рублей в месяц. По поводу нашего автомобиля Михаил Светлов сказал бы: «Это был Джамбул среди автомобилей!» Брезентовый верх летом складывался. Это было удобно и в жаркие дни привлекало некоторых пассажиров. Зато зимой утеплить машину не было никакой возможности, но выбирать было не из чего. Более приличная машина стоила в несколько раз дороже. В эти дни с особенным блеском развернулись таланты нашей мамы. «Зингер» не умолкал ни на минуту. Нового хозяина мы не знали. От его имени все дела вела дочь Лидия Глатоленкова. Узнав, что мама портниха, она с такой неподдельной радостью сдала нам свой флигель, что нам показалось, что преследовать нас по признаку «подданства» больше не будут.

Может быть, так и было бы, если бы не новые порядки, набиравшие силу независимо от нашего желания, в связи с появлением на географической карте нового государства, в котором коренные жители были бесправными, а всяким пришлым тем более жилось трудно.

«Красная сволочь»

Выяснилось, наконец, почему в последнее время отец потерял покой. Шоферы-таксисты, сплошь эмигранты-белогвардейцы, узнав, что на «их» бирже появился советский человек, стали травить отца, устраивать ему аварии, призывать пассажиров бойкотировать «красную сволочь». Несколько раз подкладывали под колеса «ежей», чтобы проколоть сразу несколько колес. Работать становилось все сложнее, нельзя было поручиться за безопасность клиентов. Однажды отец вернулся среди дня избитый. Невероятно. Он ведь был очень силен и в драках не раз показывал себя достойным бойцом. Помним, как вместо домкрата брал за задний буфер свой «оверланд-виппет» и, оторвав его от земли, держал на весу, пока я подкладывал подставки под раму. Как же такое могло случиться? Нам он рассказал:


Харбин. Таксисты у железнодорожного вокзала

1920–1930-е


– Прижали машиной к бордюру. Пришлось выскочить на тротуар. Окружили машинами со всех сторон. Когда я вышел, пятеро или шестеро с криком: «Бей красную сволочь!» – кинулись ко мне. Двух я уложил сразу, больше они не поднялись. Один с ломиком занес руку, но я успел перехватить ломик и вывернул ему руку. Он взвыл, как зверь. Остальные стали калечить машину. Собралась толпа, подошла полиция. Всех с миром отпустили, записали только мой номер машины и предложили завтра зайти в участок.

Разбирательство в полиции было оригинальным: отца заставили уплатить штраф за измятый газон.

О побоях, драке, покалеченной машине ни слова. Почти все высшие чины в полиции – из «бывших», естественно, отношение у них к подданным СССР особое. А в консульстве Советского Союза, куда отец представил справку медицинского освидетельствования после побоев, пообещали «выразить протест». На этом вся разборка закончилась. Искать виновников самому отцу было просто опасно. А поколотили его тогда крепко. Ясно было, что шоферская братва не успокоится на этом. Стал отец готовиться к новому нападению. Изготовил страшное оружие: заточил на острие трехгранный напильник, прилил к нему свинцовую ручку в два с половиной килограмма, приладил ремень, чтобы с руки не слетело, сделал специальные ножны для так называемого «шабера» и приготовился к схватке. Такой поединок должен был закончиться убийством, а дальше – тюрьма. Зная буйный отцовский характер, мы жили в постоянной тревоге. Только бы не новая драка. Два с половиной килограмма свинца в его кулаке, помноженные на огромную силу и злость, уже смертельны, а острие напильника пробивало ударом сосновую доску-сороковку. Но, слава богу, больше драк не было. Надвигались события куда более значительные.

Не зря же японцы затеяли новое государство, привезли откуда-то императора. Крепко осевшие на юге Китая, они теперь должны были захватить Северо-Восточные провинции, в том числе КВЖД.

Стратегию и тактику таких захватов в Китае Япония отработала до блеска. Надо было создать видимость беспорядков: несколько погромов, демонстраций протеста, как-то ущемить права японских предпринимателей. Доказать, что китайские власти не способны гарантировать свободу личности и предпринимательства. А на железной дороге повторить набор диверсий и грабежей, опробованных в том, 1929 году. А потом впереди солдатских полков пустить танкетки и спокойно заходить в ожидающие прихода «спасителей» города почти без потерь и выстрелов. За всю такую войну в Харбин залетел один снаряд, и тот не разорвался. Где-то на окраине были слышны далекие орудийные выстрелы.


КВЖД. Туннель Хинган

1909

Отзывы о книге

Я, вообще-то, не люблю мемуары. Но вдруг попалась в руки эта книга — и просто заворожила с первых строк. Так сильно и страстно описана история жизни двух поколений семьи главного героя, Бориса Николаевича Христенко. Перед глазами живые люди, трагические судьбы, история нашей страны, не придуманная, а реальная.Вот харбинский период, начиная с еще дореволюционных годов и заканчивая 1935 годом, когда семья вернулась на родину. Как много интересных деталей! И как много я узнала нового! Улицы Харбина, где на трамвайных столбах развешивают отрубленные головы казненных за воровство. Рикши и «толкай-толкай» — сани на полозьях, которые по льду с помощью багра толкают «катальщики». А вот китайская свадьба, когда за один день возводится дворец без единого гвоздя, где пируют и веселятся…