– В школу не вызовут?
– Нет.
– Ну добре! Иди уроки учить. Да не забудь переодеться.
Ох и нудное это дело! Но такова жизнь. За всё на свете нужно платить. Даже за счастье.
Набирая воду, заметил на дне колодца четыре пустых ведра. Взял на заметку.
Уроки я всегда делал под радио. Телевизор мы купим не скоро. Посторонние звуки мне, в принципе, не мешали. Наоборот, грамотный русский язык дисциплинировал речь. Если нужно что-нибудь выучить наизусть, можно всегда выйти во двор. Бывало, скрипишь пёрышком, кладёшь на бумагу какое-нибудь скучное упражнение, а в уши тебе «Театр у микрофона», «КОАПП» или, того лучше, «Клуб знаменитых капитанов». Я всегда с предвкушением ожидал вечера четверга, когда выходили в эфир юнга Захар Загадкин и корабельный кок Антон Камбузов в интереснейшей передаче «Путешествие по любимой Родине». А больше всего не любил «Пионерскую зорьку». Если я слышал её позывные, значит, проспал. И в школу придётся не идти, а бежать.
Судя по записям в дневнике, с расписанием на завтра мне повезло. Кроме стандартного набора – арифметика, русский, – будет ещё инглиш, физ-ра и труд. А с учётом того, что сегодня у нас был только один урок, тут вообще делов на один чих. Хоть и длинное, но только одно упражнение.
С иностранным у меня всегда без проблем. Стоп, вру. Сначала они были. И очень большие. Английский язык я изучал с первого класса, когда ещё жил на Камчатке. В память об этом в моём доме хранится накрахмаленная салфетка с надписью, которую я вышил собственноручно на уроках труда: Happy new year! Ничего, кроме этой фразы, в моей голове как-то не задержалось.
Переехав сюда, я очень обрадовался, что ненавистный English отсутствует в школьной программе. Но к пятому классу он меня всё же догнал. И, к моему удивлению, дело пошло. В отличие от своих сверстников я уже нахватался верхушек и получил какую-то фору. Да и во взрослой жизни английский язык шёл со мной рука об руку: мореходка, загранка – какая-то разговорная практика. Так что, если завтра я проявлю «недюжинные способности», фурора не будет.
Упражнение было хотя и длинным, но простеньким. Всего-то – вставить пропущенные буквы. Писать металлическим пёрышком я потихоньку приноровился. И даже нашёл в этом нудном занятии своеобразный шарм. Да и текст был знаком. «Баржа и лодка возле неё, понемногу терявшие очертания…» По-моему, это из Серафимовича.
Я уже подходил к последнему предложению, как вздрогнул от неожиданности. Ручка была в чернильнице, а то поставил бы кляксу. Наша «тарелка» вдруг ожила и хорошо поставленным голосом внезапно произнесла: «Уважаемые радиослушатели! Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени».
Вот честное слово, меня на слезу прошибло. Как давно я не слышал этой простенькой фразы! Казалось бы, мелочь, но из таких штрихов складываются картины эпохи.
Будильник передо мной отстал на четыре минуты. Я подводил стрелки, пропуская через себя каждое слово.
«В столице 15 часов, в Свердловске и Кургане – 16, в Волгограде – 17, в Душанбе и Караганде – 18, в Красноярске – 19, в Улан-Удэ – 20…»
Это был голос великой страны, ещё не подпорченной шашелем перестройки.
Потом зазвучали новости.
Молодые строители из Апатитов передали эстафету ЦК ВЛКСМ «Юбилею революции – подарки молодёжи» городу Кириши.
В Москве открылся четвёртый съезд советских писателей.
Гамаль Абдель Насер объявил о закрытии залива Акаба для израильских судов. В Египте и Израиле объявлено о призыве резервистов на действительную военную службу.
В Адене продолжаются переговоры верховного комиссара Великобритании Хэмфри Тревельяна и президента Йеменской Арабской Республики о мирной эвакуации британских войск и передаче власти освободительному движению.
На пожаре в крупнейшем универмаге Брюсселя «Инновасьон» погибло 322 человека. Очень многие получили ожоги и ранения, отравились угарным газом…
Я дописал последнее предложение и глянул в настольное зеркало. Да, это я. Рожа вполне узнаваема, хотя и смотрится непривычно. Фингалы в самом соку. Так и наливаются синевой. Я с размаху вписался в мир, бывший когда-то привычным. Всё по большому счету в нём неизменно. Вот только рядом со мной сплошная чересполосица. Я получил от Лепёхи, Напрей – от меня. А в недавно законченной жизни такого не было. Это точно. Такие воспоминания не стирает даже склероз. Получается что? – даже в таком положении есть у каждого человека свобода выбора. Пошёл направо – нашёл кошелёк. Налево – попал под машину или в речке утоп. Нужно быть осторожней. Интересно, а в этой псевдореальности смерть – настоящая или так, понарошку? Типа того, что смотали кассету и положили в коробку? Может, и Колька Лепёхин получил свои девять дней и пребывает сейчас в новой реальности? Ладно, закончится срок, там будет видно. А сейчас что гадать? Начать бы сначала! Я прожил бы жизнь по-другому, с учётом предыдущих ошибок. Стал бы лучше, добрей. Как поётся в известной песне, «когда изменяемся мы, изменяется мир».
Полный сил и благих намерений, я забросил в портфель учебники. Хотел было делать крючок – пойти достать из колодца упущенные туда вёдра, но на улице зауркал мой корефан. Кажется, его рожа меня уже начала доставать.
– Что тебе?
У Витьки в руках тетрадный листок и карандаш.
– Санёк, я тут пару примеров решил из задачника. Проверь, а?
– Что тут стоять? Пошли в дом.
– Некогда мне. Пахан отпустил на пятнадцать минут. В поле, на огород, собираемся.
Вот Казия! Ну ни капли не изменился. Он ведь ни разу не был у меня дома! Я его в детстве несколько раз на день рождения приглашал. Помню, в первый свой отпуск приехал, привёз из Дании бутылку «Смирновской», и тут мой старинный дружбан на улице подвернулся.
– Пошли ко мне, посидим, вмажем!
– Нет, – говорит, – давай здесь.
Ну, сбегал я в дом, принёс эксклюзив, стаканы, по куску колбасы. Витька глянул на это богатство, поморщился.
– Знаешь, Санёк, сидеть, разговоры длинные заводить – это я не мастак. Ты мне сразу налей стакан, я махну и пойду по своим делам.
Вот такой занятой человек. Ну, сейчас хоть примеры начал решать. Я пробежался глазами по цифрам и честно сказал:
– Молоток! Пятёрку за это дело я тебе не поставил бы, но твёрдый трояк ты заслужил.
– Что не так? – забеспокоился Витька.
– Начёркано много, и почерк у тебя ни в дугу. Вот если бы ты постарался…
– Ты мне, Санёк, честно скажи: зачем оно надо? В институт я не собираюсь. Отслужу – на работу пойду. А деньги я и сейчас лучше тебя могу посчитать.
Вот так. Он своё будущее уже тогда запланировал. А я до восьмого класса не мог связать обучение в школе с перспективами дальнейшей жизни.
– Кем работать-то собираешься?
– Шофёром. Как мой пахан.
– Как же ты будешь заполнять путевой лист?
– Чё?!
– У папки спроси, чёкало! Без этой бумажки ни одного водителя не выпустят из гаража. Там в каждой графе арифметика: сколько километров проехал, сколько бензина ушло и сколько осталось в баке.
– Ты-то откуда знаешь?
– От дядьки Ваньки Погребняка. Он моему деду…
– А-а-а! Ну ладно, потом расскажешь, а я побежал. Пахан, наверно, уже психует.
Я смотрел ему в спину и думал о том, что, если бы в прошлой жизни Витьке кто-нибудь помог с математикой, он, возможно, и стал бы шофёром, а не грузчиком в мебельном магазине. Машина дисциплинирует. В сфере торговли, с её леваками и дефицитами, он спился буквально за год.
Пока я делал крючок и прилаживал его к деревянному шесту на носу журавля, стало смеркаться. Дно колодца перестало просматриваться, а на ощупь я смог достать только одно ведро.
После ужина на всей нашей улице пропал свет. Я наведался на подстанцию. У стенки возле открытых дверей РУ 0,4 кВ стоял велосипед. Всё как положено, полный обвес: на руле – монтёрские когти и моток линейного провода, в багажнике – сумка с инструментарием. В недрах распределительного щита с нашим присоединением копался электрик.
– Кыш отсюда, пацан, – сказал он не оборачиваясь, – а то придёть дядька ток, дасть тебе хворостины!
Я узнал его и по голосу, и по коричневому портфелю с гэдээровской переводной картинкой чуть ниже замка. Солнечная блондинка ещё не покрылась сетью морщин и скалила ровные зубы в беззаботной улыбке. Когда я пришёл в Горсети, Старому было под семьдесят, но он продолжал работать линейщиком и ползать по опорам на лазах.
– Привет, Алексей Васильевич, – сказал я его спине. – Что, снова пээн сгорел?
Электрик дёрнулся, ударился головой о раскрытую дверцу ячейки и почему-то рассвирепел:
– Пошёл вон, паршивец! А то я тебе сейчас надеру вухи! Будешь ты тут ещё глупости за взрослыми повторять. Зуб, это опять ты со своими под…ками?!
Шутка не удалась. Пришлось ретироваться.
Пока суд да дело, на землю упала ночь. Домашние сидели у обновлённой печки. В кои веки они собрались вместе: обе мои бабушки и два деда. Говорили о внуках и детях. Не разошлись даже тогда, когда Алексей Васильевич закончил свою работу.
В топке потрескивали дрова. На фоне мерцающих звёзд из невысокой трубы, как светлячки, вылетали лёгкие искры. На плите закипало ведро с одуряюще пахнущим варевом. Это дед Иван запаривал овёс для своей рабочей лошадки. В прошлой жизни я этого не знал и, выждав момент, тогда спросил:
– Это кому?
– Кто любит Хому!
Что такое «хома» я не имел представления, но на всякий случай сказал:
– Я люблю!
И все засмеялись.
Помня о том случае, сейчас я не стал ничего спрашивать. Молча сидел в стороне, смотрел на родные лица и наслаждался свалившимся на меня волшебством. Чёрные тени гуляли по огороду. В воздухе мельтешили летучие мыши. Кроны деревьев клубились у края межи. Где-то там завёл свою песню сверчок: «Кру-у, кру-у»…
В детстве мне представлялось, что где-то там, между густых ветвей, есть комнатка размером со спичечный коробок. В углу топится печка, горит каганец. За столом стучат ложками маленькие сверчата. А мама сверчиха наливает в тарелки ароматное варево и поёт своим детям эту грустную песню.
Глава 4. Опять Горбачёв
Человек, говорят, ко всему привыкает. А я всё не мог слиться с этой реальностью. Память о прошлом довлела над бытом в режиме онлайн, но оно не спешило сдавать в утиль старческие привычки. Вставал я по-прежнему в шесть утра, чем очень расстраивал бабушку. «Да что ж это за дитё?!» – ворчала она. Пришлось придумать отмазку. Дескать, утром, на свежую голову, легче учить уроки.
В школе мои дела шли тоже ни шатко ни валко. Слишком многое подзабылось за долгую жизнь. Впрочем, дело не только в этом. Я и сам старался по минимуму. Можно сказать, не учился, а отрабатывал номер. Мол, я в этом времени временно, сойдёт и так. Сам удивляюсь, как не скатился на трояки. Спасибо за это Саше Денисову, место которого я временно занимаю, доброй славе твёрдого хорошиста, что перешла ко мне вместе с его телом, и нашей детской смекалке. Отвечал у доски так, что отскакивало от зубов. Потом можно было ничего не учить. Пробежишь глазами по материалу перед уроком – и всё. Если вызовут, главное – бойко начать. Скажешь два-три предложения – учитель перебивает:
– Достаточно, пять.
Что самое странное, меня этот новый мир однозначно принял за своего. Никто ничего не заподозрил ни в школе, ни дома. Один только Витька несколько раз сказал:
– Тебя, Санёк, будто подменили.
Ну, его интуиция сродни волшебству. Помню, послали нас как-то в подшефный колхоз на прополку свёклы. Бригадирша построила школьников у межи. «Выбирайте рядки», – говорит. Мы чуть не в драку. И как-то так получилось, что Витьке Григорьеву достался самый зачуханный участок. Все уже метров по двадцать прошли, а он всё с началом муздыкался. Пока были силы, ох как словесно над ним издевались! Мол, Казия, что с него взять? Потом приуныли. За первым пригорком у всех начались настоящие джунгли, а у Витьки – ни сорняков, ни свёклы. Наверное, после перезарядки сеялка забыла закончить этот рядок. Так он и шёл до самого края поля, поплёвывая в разные стороны.
Мы с Витькой теперь ежедневно общались. Сразу после уроков шли на место нашей с Напреем дуэли, где я пытался его обучить хотя бы азам бокса. Всё пытался растолковать, зачем «челночок» нужен и что он даёт.
– Руки, Витёк, у людей разной длины. Плюс пять сантиметров на ринге – это уже преимущество. А мы с тобой ростом ещё не вышли. Нужно сначала сблизиться до ударной дистанции. То есть хитрить, двигаться, маневрировать. Иначе – жопа, он тебя будет конкретно бить, а ты колотить руками по воздуху.
Пару дней я пытался поставить ему защиту. Тщетно. Витька даже ходил как-то асимметрично. Мало того что вразвалку. Он будто не шёл, а дрался в открытой стойке – столь беспорядочно двигались его плечи и руки. А когда я достал из портфеля скакалку, мой корефан конкретно забастовал.
– Ну его на фиг, Санёк! Не по мне это дело.
Насколько я понял, Витьке был нужен один-единственный универсальный приём, такой, чтобы валил всех, невзирая на рост и длину рук. Желательно без малейших усилий с его стороны. А так не бывает. В общем, он к боксу остыл.
Но нельзя сказать, что наши занятия не принесли никаких результатов. Даже наоборот. Витька перестал сдирать у меня «арихметику». На последней контрольной всё решал сам и честно заработал трояк.
Меня эта тройка очень порадовала, хотя она и не совпадала с моим каноническим детством. То, что оно неповторимо, я всё более убеждался с каждым новым прожитым днём. События в новой реальности складывались совершенно иначе. И дело тут не только во мне. Сам этот мир изменялся по каким-то своим законам. Кто знает, возможно, я был тому причиной. Ведь не встреть Лепёха меня, он спокойно докурил бы свой бычок и ушёл по делам, которые у него были намечены. Не стал бы возвращаться домой, где кто-то его подбил сходить искупаться в горной реке. А вот его смерть оказалась настоящим катализатором для всех изменений, которые стали постепенно происходить.
Сколько его родственников из других городов побросали начатые дела и едут сейчас на похороны! И все ведь при деле, не тунеядцы. Пришлось им отпрашиваться, меняться рабочими сменами. Скольких людей это коснулось, скольких коснётся ещё!
А дальше – как снежный ком. В школу нагрянула комиссия из краевого отдела народного образования разбираться со всё тем же несчастным случаем. В неё случайно затесался огромный мужик с широко расставленными глазами. Был это, как я потом узнал, председатель крайисполкома Иван Ефимович Рязанов. Он приехал в наш город совсем по другим делам – изучать производственный опыт местных животноводов, а в школу пришёл за компанию с соседями по гостинице. Следом за ним подтянулось и наше районное руководство. Народу собралось столько, что им в учительской было тесно. Потом все чиновники быстренько разошлись. Остался только один Рязанов. Он вместе с нашим Ильёй Григорьевичем заперся в директорском кабинете и сидел там до темноты.
Об этом потом рассказывал Колька Зеленкевич. Его мамка работает в школе техничкой, и её несколько раз посылали за коньяком. Если Зеля не врёт, Рязанов и наш Небуло во время войны вместе учились в Сталинградском авиационном училище лётчиков. Чем дело закончится, можно только гадать. Но интуиция мне говорила, что Илью Григорьевича не накажут. А если накажут, то несильно, любя. Я всегда уважал этого человека. За кажущейся его простотой скрывался недюжинный ум и тончайшее чувство юмора. Он у нас вёл историю. Материал он излагал доступно, своими словами. О причинах великой древнегреческой колонизации рассказывал так:
– Земли у них не було, пастбищ у них не було, ничего у них не було.
Как-то директор вызвал к доске Витьку Григорьева. Тот, как обычно надеясь выехать на подсказках, стоял, округлив глаза, и кивал подбородком в сторону первых парт. Илья Григорьевич что-то там записал в классном журнале, посмотрел на него из-под толстых очков и грустно сказал:
– Садись. Правильно думаешь.
Такие вот перемены. На первый взгляд, ничего кардинального. Ну, школа, переполох в городе, связанный с приездом начальства. Я здесь всего-то три дня, но, по-моему, и в стране тоже стало что-то происходить. Достал вон вчера из почтового ящика свежую прессу, пробежал глазами по первой странице, и что-то меня насторожило. Со второго раза отыскал фамилию Горбачёв, выделенную жирным курсивом. Инициалы те же. Блин, он и здесь на виду! Читаю. В длинном списке фамилий делегатов от Ставрополья на партийно-хозяйственной конференции третьим стоит Горбачёв М.С. – заместитель начальника краевого управления Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР по Ставропольскому краю.
Я сдуру помчался искать деда, хотел поделиться с ним этой нечаянной радостью. Да вовремя спохватился. Как я ему объясню, что это так важно? На политику государства мои старики дышали достаточно ровно. К высшему руководству страны относились со снисходительностью ровесников.
Как-то, в той ещё жизни, бабушка ощипывала цыплёнка и волей-неволей слушала радио.
«Вчера в Москве, – вещал диктор, – состоялась встреча Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с Президентом Финляндии Урхо Калео Кекконеном, прибывшим в нашу страну с официальным визитом. В честь высокого гостя в Кремле был дан обед. Обед прошёл в тёплой, дружественной обстановке».
Диктор сделал короткую паузу, чтобы перейти к другим новостям, а бабушка тут же её заполнила.
– Ещё бы подрались! – сказала она.
Эх, знал бы Колька Лепёхин, чем обернётся его смерть для огромной страны! Ведь одно дело – давить крота внутри Комитета госбезопасности и совершенно другое – в недрах Политбюро. Всё будет не так. Лучше, хуже – но точно не так.
Внешне наш город ни капли не изменился. Те же саманные хаты, одноэтажные домики, улицы, белые от гусей и китайских уток. Бедность и чистота. Не было ни помоек, ни свалок. Всё, что горело, сжигалось в печи. Всё, что имело остаточные калории, съедала домашняя живность. Стеклотара сдавалась в приёмные пункты. Дырявые вёдра, тазики и корыта тоже шли в дело: раз в месяц по улицам проезжал дед на понурой лошадке, запряжённой в громыхающую подводу, и мы, пацаны, тащили ему весь этот неликвид, получая в награду глиняные свистульки и сахарных петушков на палочке. В центре, как встарь, выстраивалась очередь у пункта заправки шариковых авторучек, а около автовокзала шли на ура песенки «на костях» (самопальные пластинки с хитами того времени, записанные умельцами на старых рентгеновских снимках). В парках и скверах вечерами звучали гитары. Те самые песни «восьмёрочной», на семи струнах: «Любка», «Искры в каминах», «Дымит сигарета с ментолом», «Поезд в синем облаке тумана». О «Битлах» и британской группе «Кристи» местные барды ещё не слышали. Даже перепев Yellow river в исполнении «Поющих гитар» до провинции не скоро дойдёт. Это годика через два, когда я сам возьму в руки гитару, аукнется по всем подворотням:
В Ливерпуле, в огромном зале,
В длинных пиджаках,
Четыре чувака стоят
С гитарами в руках…
Причёска битла,
Брюки клёш,
И ты уже поёшь:
Can't buy me love, no, no, no, no…
Нет, причёски «под битлов» ещё не носили. У стиляг были в моде узкие брюки и коки на шевелюрах. Их было мало. Поэтому их били. Не за что-то, а просто так, на всякий случай, чтоб не выделывались. Тут люди на танцы ходят с заплатками на обоих полужопиях, а они…
В общем, эти три дня были просто отдохновением для души, погружением в ожившую ностальгию. Просыпаешься утром, а по радио: «Здравствуйте, товарищи! Утреннюю гимнастику начинаем с ходьбы на месте». И рояль – бодренько так – трам-тарарам! Что интересно, фамилии те же самые: «Урок провели: преподаватель Гордеев, музыкальное сопровождение – пианист Ларионов».
Такой вот антураж. Честно сказать, мне стало стыдно. Я больше интересовался своим, личным временем, чем тем, в которое меня занесло. Брал от него, ничего не отдавая взамен. Витька не в счёт, Витька друг.
И тут эта газета. Прочитав фамилию Горбачёв, я впервые серьёзно подумал, что всё в этом мире может быть настоящим… кроме меня. Люди живут и не собираются умирать, а я в этой реальности – единственное слабое звено. Уже через пять дней произойдёт рокировка. Вместо меня вернётся в свой дом мальчишка, у которого отомрёт память о своём вероятном будущем. Только жаль, не будет он помнить, как победил самого Напрея.
В общем, решил я оставить этому времени что-нибудь от себя. Какой-нибудь эксклюзив, на долгую память. А лучше всего – электрическую виброплиту.
Эта идея пришла не спонтанно. Она зрела давно. Лет десять назад я уже делал такой агрегат и в процессе изготовления не раз вспоминал, как дед в своё время «асфальтировал» двор нашего дома. Он рубил топором застывший гудрон, которого возле железной дороги было немерено (стелился по насыпи жирными языками), отдирал его от земли и свозил на тачке во двор. Потом разжигал костёр и расплавлял этот гудрон в двух оцинкованных вёдрах. Кипящая чёрная масса ложилась на землю в границах опалубки ровно по горизонту. Дед посыпал её чистым песком и укатывал сверху обрезком тяжёлой железной трубы. И так ровно три слоя.
По нынешним временам это смотрелось бы дико, но не время диктует свои законы, а люди, живущие в нём. Это было общество не потребителей, а созидателей. То, что можно сделать своими руками, делалось, несмотря на трудозатраты. Дед убил на эту работу всё лето и половину осени. Даже на мой неискушённый взгляд, получилось не очень. Во время летней жары «асфальт» становился мягким и весь покрывался тонкими трещинами, сквозь которые сочилась смола. Приходилось опять и опять посыпать его свежим песком.
С годами, конечно, всё устоялось. К моему возвращению с Севера поверхность заливки была похоронена под слоем земли в четверть штыка и обрела плотность природного камня. Ломом не угрызёшь, только промышленным перфоратором. Когда я копал яму под столб, чтобы сделать загородку для кур, не раз вспомнил своего деда.
Виброплита так виброплита. Как и любой нормальный мужик, руки которого произрастают из нужного места, я всегда обращаю внимание на разные бесхозные мелочи, которые могут сгодиться в домашнем хозяйстве. Прошлое, в котором я оказался, было в этом плане настоящим Клондайком. Многое из того, что меня сейчас окружает, я взял бы в своё будущее, почему-то не ставшее светлым. Ну, начнём хотя бы с того, что весь берег речушки, протекавшей вдоль полотна железной дороги, был буквально завален брёвнами. Настоящей, деловой древесиной, которую в наше время считают до долей кубометра. Никто это богатство не охранял, более того – не растаскивал. Что касается металлолома, то о него спотыкались. Метрах в пятнадцати от нашей калитки стоял на осыпавшемся бетонном фундаменте дебелый железный бак. Чем он был раньше, я не вникал. Знаю только, что паровозы в то время переводили на жидкие виды топлива, и в тендерах, вместо угольных куч, стали появляться цистерны.
Ходил как-то в депо, за банкой солярки, к новому поколению железнодорожников, они меня и озадачили:
– Дядя Саша, а почему насыпь везде высокая и короткая, и только у нас длинная и пологая?
– Так у вас же здесь ремонтная яма.
– Ну и что?
– Как, – говорю, – что? Когда тормозные колодки меняли, старые выбрасывали сюда, под откос. А как в темноте начинали о них спотыкаться, присыпали для безопасности шлаком. Так что вы, мужики, на железе стоите.
– Да ты что?! И сколько, примерно, здесь?
– Не меньше двух третей объёма. Тонны, наверное, три, а то и четыре.
Поверили мужики. Трактор пригнали, прошлись по самому низу, наковыряли КамАЗ с прицепом, остальное оставили на потом. Говорил им, что надо было две машины заказывать, так не послушали.
Хотели мне деповские деньги за наводку отсыпать, только я отказался.
– Дайте, – сказал, – лучше лист нержавейки.
– Какой ещё лист? Нет такого у нас…
Пришлось показать.
– Вот тут, – говорю, – дерево когда-то росло. Под ним он стоял. Отрезали ремонтники, сколько надо, остальное к стволу прислонили. Вон, видишь уголок из земли торчит? Пока трактор здесь, можно и раскопать…
Не зажлобили деповские, отдали мне тот трофей. Даже до дома помогли донести, хотя по рожам было видно, что жалко. Ещё бы! Полтора на два метра, и толщина не меньше десяти.
– И как, – сокрушались потом, – никто этот лист домой не упёр? Это ж, наверное, было когда-то рабочим столом какого-нибудь станка?
– Весь в смоле, оттого и не взяли, – пояснил я, – в те времена чистую нержавейку можно было добыть без проблем. Да и куда её в домашнем хозяйстве? Виброплиты ещё не делали, даже не знали, что это такое. За токарный или слесарный станок можно было в ОБХСС загреметь. Из такого железа варили памятники. Вон у моего деда полсотни годов на могилке такой простоял и ещё протянул бы пару веков, если бы я его на мрамор не поменял…
Такой вот временной парадокс. Тот самый лист нержавейки, из которого лет через сорок я сделаю виброплиту, стоял сейчас под раскидистой алычой, и она не скоро засохнет. Я знаю на этом железе каждый надрез, и по памяти могу разметить, и весь двор им протоптал, а оно ещё не моё!
Думал я, грешным делом, на правах будущего хозяина, тёмной ночкой домой его упереть, но силёнок пока маловато. Да и дед бучу поднимет: «Где взял? Почему без спросу? Сейчас же тащи назад!»
Опыт есть. Нарвал я как-то у забора соседки Пимовны горсточку шпанки, бабушке на компот. Так дед заставил вернуть ей всё до последней вишенки, ещё и прощения попросить. Уж я и плакал, и ногами сучил, и говорил, что больше не буду, а он ни в какую: «Сам сорвал, сам и отнеси!» Правда, Пимовна совсем не ругалась. Она прослезилась, у меня на лице слёзы вытерла и разрешила рвать свою вишню, сколько и когда захочу. Только я к этому двору долго не подходил. Стыдно.
Понимание жизни я не пропил, на память не жаловался. Все вопросы в то время были решаемы. Они делились на две категории: «уважить» и «магарычовое дело». В первом случае услуга обычно оказывалась безвозмездно, поскольку самому исполнителю она ничего не стоила. Или почти ничего. Или она была связана с его основной работой. Уважить могли не каждого, а только хорошего человека. Таких определяли издали, визуально, по двум основным критериям. Если двор возле дома бурьяном не зарос, огород в полном порядке, а родные могилки на кладбище содержатся в чистоте, значит, этот человек со всех сторон положительный и может рассчитывать на уважение. Отдельной статьёй стояли фронтовики. То, что любому другому стоило бы накрытой поляны, они могли получить без всяких материальных затрат. В то время копейка была на счету потому, что имела цену. С людей за работу брали по совести.
Под категорию «уважаемых» я не канал. Поэтому начинать надо было с магарыча, трясти копилку. Была у меня голубка из гипса, заполненная на треть железными рупчиками. Монет с другим номиналом там отродясь не бывало. Гнутые медяки на дороге я не находил, пустые бутылки не собирал, не сдавал, сдачу из магазина отдавал до копейки и вообще к презренному металлу был равнодушен. Не сказать даже, чтобы я на что-то копил. Процесс стяжательства больше напоминал ритуал. Ни с того ни с сего появлялись деньги, и я опускал их в узкую прорезь на спинке голубки просто потому, что не имел представления, как ими по-иному распорядиться.
Как это «ни с того ни с сего?» – спросите вы. А вот так. Просыпаешься утром, идёшь в огород, а дедушка, к примеру, говорит:
– Ну-ка, сбегай к бабушке Паше, постучи в калитку и расскажи стишок: «Сею-вею, посеваю, с Новым годом поздравляю! Вынай сало, колбасу, а то хату разнесу!» Запомнил?
Чего ж не запомнить? Тем более стучаться не надо. Дед Иван уже у калитки стоит, улыбается в чёрный ус. А за его спиной баба Паша, держит в руках тарелку со сладостями. Подбежишь к ним, выпалишь слово в слово – и все гостинцы твои, а сверху – железный рупчик.
Мне кажется, все бабушки того благословенного времени собирали металлические рубли, чтобы одаривать ими своих многочисленных внуков. У меня же бабушек было больше десятка. Раз в месяц, а то и чаще, когда позволяли полевые работы, мы ехали кого-нибудь из них навестить. Рубили самую жирную курицу, набивали авоську подарками и тряслись в дребезжащем автобусе в Майкоп, Армавир или в село Натырбово. Из каждой такой поездки я возвращался с двумя рублями, так как в каждом из этих мест у меня проживало по две бабушки.
Сколько в итоге там рупиков накопилось, одному богу известно. С Камчатки приехал мой старший брат, начал покуривать, увлёкся танцульками и девчонками. В общем, когда я разбил голубку, в ней оказались только железные шайбы и свинцовые пломбы.
Без угрызений совести я уменьшил Серёгин кошелёк сразу на три рубля, рассовал их по разным карманам, чтоб не звенели, и направился прямиком к дяде Васе Культе, связующему звену между жителями окрестных домов и железной дорогой.
Там давно пошабашили. К концу рабочего дня очередь из машин рассосалась. Раздаточный шланг был отведён в сторону. Дядя Вася с напарником сидели на улице за столом и потребляли «Портвейн-72». В жилу попал. Приблудный щенок, живший под вагончиком при смоле, несколько раз тявкнул. Обозначил служебное рвение.
Но и без этого моё появление не прошло незамеченным.
– Здорово, барчук! Есть вопрос или мимо шёл?
– Да вот, – говорю, – дядя Вася, магарычовое дело.
– Магарычо-овое? – усмехнулся его напарник. – Задачку, что ли, не можешь решить?
Мужики – само благодушие. Отчего не поприкалываться?
– Да нет, – отвечаю в такт общему настроению, – задачки мне бабушка помогает решать, я по другому вопросу. Мне нужен вон тот лист нержавейки.
Дядя Вася проследил за моим указательным пальцем.
– Зачем тебе? Это железо серьёзное, деловое. Если на металлолом, возьми лучше старые тормозные колодки. Хоть все забирай. Скажешь, я разрешил.
– Так мне для дела и надо. Хочу сделать деду электрическую трамбовку.
– Электрическую трамбовку?! Никогда о такой не слышал! – изумился Культя и достал из-за уха химический карандаш: – А ну, нарисуй!
Я вытащил из кармана заранее заготовленный лист с эскизом и чертежами, разложил на столе. Дядя Вася углубился в его изучение.
– Ты смотри! Даже размеры проставил, – одобрительно хмыкнул он. – Только не будет работать эта чертовина.
– Будет! – отрезал я.
– Ну и молодёжь пошла! Ты ему «стрижено», а он тебе «скошено»! А ну-ка, скажи, Петро, – обратился Культя к напарнику, – сможет ли эта чертовина что-нибудь трамбовать?
Напарник пожевал папироску, скосил глаза на эскиз и задумчиво произнёс:
– Если двигун стуканёт, то какое-то время и оно постучит. Как сильно, не знаю, но постучит. Только с какого хрена он стуканул бы? У тебя, как я понял, мотор электрический?
– Можно приладить бензиновый, только где ж его взять? Поставлю что есть, от старой стиральной машины.
Мужики ненадолго задумались. Обо мне будто забыли. Дядя Вася разлил по стаканам остатки портвейна, поставил пустую бутылку у ножки стола и спросил:
– Ты об этой чертовине где вычитал? Там о принципе действия ничего не написано?
– В «Юном технике»… – мгновенно соврал я, заворожённо глядя на ходящие ходуном кадыки мужиков, и хотел было замолчать, но напарник Петро махнул рукой: мол, говори! – Можно сделать вибрационный двигатель, – послушно продолжил я. – Чтобы он хорошо трамбовал и долго работал, по обе стороны ротора ставят эксцентрики, которые нужно выставлять симметрично. Каждый из них представляет собой два полукруга. В нулевом положении двигатель почти не стучит, но по мере расхождения лепестков увеличится мощность, с которой основание аппарата будет давить на грунт…
– А если, к примеру, ротор с одной стороны на подшипнике в обойме сидит? – перебил меня дотошный Петро.
– Тогда подойдёт второй вариант. Вал с эксцентриками выполнить в виде отдельного блока и приварить к раме. Сам двигатель посадить на резиновую подушку, на ротор поставить шкив…
– Убиться веником! – сказал дядя Вася. – Ты откуда слова-то такие знаешь: вал, эксцентрики, ротор?
– Как! Я же в школе учусь. Мой одноклассник Рубен уже со второго класса двигатели для турчков собирает и ремонтирует.
Турчками у нас называют велосипеды с моторчиком.
– Да?! – удивился Культя и поплёлся в вагончик. – А я думал, вы больше из рогатки по воробьям…
– Есть в этой задумке что-то рациональное, – размышлял между тем Петро, – сита на элеваторе работают по такому же принципу. И двигатель очень похож. Но в качестве электротрамбовки его никто, кажется, не применял. Ты что трамбовать собрался?
– Гравий.
– Гравий?! А зачем его трамбовать?
– Можно песок или мелкий щебень. А на поверхность укладывать тротуарную плитку. Вот к примеру, фундамент дома… – Я взял со стола химический карандаш, обёрточную бумагу и провёл по ней тонкую линию.
– Он меня ещё будет учить, как плитку укладывать! – усмехнулся Петро. – Ты лучше сказал бы, где её взять? Чай, не Москва…
А действительно, где её взять? В то время мы, пацаны, плевали на дорожную пыль, растирали плевок гладким камешком и называли асфальтом получившуюся блестящую гладкую полосу. А другого асфальта наш городок не знал. И центр, и грузовые площадки вокруг железной дороги были выложены крупным булыжником, а двор элеватора покрыт слоем бетона. Всё остальное – грунтовка. Даже междугородние ПАЗы и ЛиАЗы были вечно покрыты облаком поднятой пыли, что делало пейзаж за окном грустным и серым. Какая уж тут тротуарная плитка! Об этом я как-то и не подумал.
– Самому можно сделать, – неуверенно вымолвил я.
– Из чего?! – Петро презрительно высморкался и посмотрел на меня уничижительным взглядом.
– Цемент марки 500, речной песок, мелкий щебень, разведённое мыло, краситель, обрезки проволоки для армирования…
– А мыло зачем?
– Для пластичности. Говорят, такой раствор не расслаивается, лучше контактирует с арматурой. С ним готовая плитка станет прочной, морозостойкой, не сотрётся и не рассыплется через год…
– Ну-ну… – Петро намеревался ещё о чём-то спросить, но тут из вагончика вышел дядя Вася Культя с дымящейся сковородкой, на которой шкворчала яичница, и с бутылкой портвейна в правом кармане штанов.
– Как будем решать вопрос? – спросил он у напарника, водружая закуску на стол, и тут же обратился ко мне: – Ты магарыч принёс?
– Только деньги, – ответил я и выложил стопочкой свой трояк.
– Где взял?
– Известное дело, в копилке. Всё равно пропадут.
– Почему пропадут?
– Старший брат приезжает скоро, – со вздохом сказал я. – Он сейчас в пионерском лагере, на Алтае. Но вчера почтальон принёс письмо для него. Девчонка какая-то пишет. Зовут Паркала Марэ. Где имя и где фамилия – поди разберись.
Рабочие рассмеялись.
– Так это же хорошо! – улыбнулся Петро. – Ещё одним мужиком прибыло на земле!
– Ничего хорошего не вижу, – парировал я. – Мне кажется, «новый мужик» быстро найдёт применение содержимому этой копилки.
– А хоть бы и так! – задорно сказал дядя Вася, собрал со стола рубли в свою искалеченную ладонь и протянул их мне. – Пойди положи на место и заруби на носу: без разрешения деда выносить из дома ничего нельзя. Особенно деньги. Даже если они твои. Ну что, Пётр Васильевич, уважим этого пацана?
– Надо уважить. Ты, Василий Кузьмич, пока яичницу жарил, самое интересное пропустил. Он ведь меня учил, как правильно делать тротуарную плитку.
– Да?! – изумился Культя. – Что-нибудь толковое говорил?
– Как по писаному! Если такие слова я услыхал бы от тебя…
– Ну вот, а я ещё сомневался. Ты знаешь, – подтолкнул меня в спину Василий Кузьмич, – иди-ка домой. Не мешай работному люду отдыхать, как он привык. А железяку… мы её с дядей Петром сами тебе привезём. Вечером, как стемнеет. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. И деньги в копилку не забудь положить!
Глава 5. Я приступаю к модернизации
Человек с годами мудреет. Однажды, во время очередного похода за пенсией, я вспомнил слова из Нагорной проповеди: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим». Этой молитве лет двадцать назад меня научила Екатерина Пимовна. Та самая бабушка, у которой я в детстве украл горсточку вишни. И не просто так научила, а заставила записать на тетрадном листке и выучить наизусть. Было ей, как бы не соврать, лет девяносто семь. Соседи боялись её, потому что считали колдуньей, а я иногда заходил пропустить рюмочку-другую калиновой самогонки. Вот и тогда зашёл попрощаться, поскольку собрался в Майкоп на химиотерапию. На очередной медкомиссии горе-врачи нашли у меня белокровие.
– Болеешь ты, Сашка, лечить тебя надо, – сказала бабушка Катя.
– Да вот, на неделе ложусь в клинику.
– С работы не выгнали?
– Нет ещё. Дали отпуск без содержания. Да всё извинялись, что деньгами не могут помочь. Предприятие, мол, на грани банкротства. А сами глаза отводят…
– И то хорошо. «Отче наш» знаешь?
– Какой отче наш? – не сразу понял я, не о том были мысли.
– У-у-у, милый мой! – возмутилась старушка. – Да ты, я вижу, совсем серый! А крест на груди носишь! Хороший крестик, сандаловый. Монахи такие делают в Греческой Македонии, на горе Афон. Ну-ка, садись к столу! Будешь записывать, а то не налью!
На память свою я в то время ещё не жаловался. Пару раз прочитал, отчеканил, как на духу. Только Пимовна всё равно была недовольна:
– Ты к кому обращаешься?! Ты к Отцу небесному обращаешься, здоровья у него просишь. Ну-ка, слушай, как надо, и повторяй следом за мной…
Екатерина Пимовна была очень строгим экзаменатором. И то ей не так, и это не эдак. Наверное, только раза с седьмого она снисходительно произнесла:
– Вот так давно бы. Надеюсь, Господь услышит. И в кого ты такой бестолковый?
Мы с ней выпили. Пообщались на общие темы. Закусили «чем бог послал» – пирожками с яйцом и зелёным луком. Потом баба Катя запалила лампаду и приступила к инструктажу:
– Ты, Сашка, сегодня рано спать не ложись. Сразу после полуночи пойдёшь босиком к реке, повторяя эту молитву. Три раза должен прочесть! Потом войдёшь в воду и встанешь на перекате спиной к течению…
Я представил всю эту бодягу и поскучнел. А ну как соседи увидят, подумают, рехнулся.
– Слушай сюда! – рявкнула Пимовна, ощетинившись колющим взглядом. – Соседей он испугался! Не сделаешь, как я говорю, в дом ко мне – ни ногой! Значит так: встанешь спиной к течению и зачерпнёшь воду. Не ладонями нужно зачерпывать, а как бы наоборот, этими вот местами! – Она показала на тыльную часть кистей и строго спросила: – Понял?
