Демьяну удалось создать для них всех видимость ее благополучной жизни… а на самом деле он знал, что мама давно опустилась и мало походит на себя саму. Но он долгое время слал себе открытки от ее имени, склеивал в редакторе поддельные фото ее счастливой жизни, показывал их всем… а точнее, оставлял на открытом месте так, чтоб они увидела. У мамы все хорошо. Тогда он не думал, что все знают о его лжи и втихую насмехаются над ним.
Отца надолго не хватило. Он сделал выбор между сыном и своей нынешней женой. Выбор в ее пользу. И Демьян был счастлив его выбору, потому что именно этого и добивался. Жалко было лишь расставаться с братом… Он любил Богдана восторженной любовью. Даже сильнее, чем отца. Потому что в детстве именно старший брат проводил с ним больше всего времени, воспитывал, защищал, жалел. Пока Демьян не стал подростком и пошел на борьбу, после этого их роли изменились, и они друг от друга отдалились, но это не мешало Демону фанатично любить брата. И потом не помешало его возненавидеть. Из– за ревности к девушке. К девушке Богдана.
Глава 3
И, знаешь, в жизни не бывает так,
Чтоб два сердца в унисон любили.
Кто– то любит и вечно ждет,
Кто– то позволяет, чтобы их любили.
Так у нас и было, меня это бесило.
Я отдавал, ты отбирала. Я вновь обессилен.
Наивный слишком или чувства остыли.
Стелиться под ноги твои давно не в моем стиле.
Слишком поломаны были наши сердца,
Искрами грели наши чувства без тепла.
Истину слышал от чужих, не от тебя.
Ты хотела убежать, но держалась, как скала.
Хоть и говорил, что все вернуть не поздно –
Я ошибался, у нас все было несерьезно.
Ты не давала мне ответов, одни вопросы.
Голая правда одета в парадоксы.
(с) Леницкий. Люблю
Когда Демьян приехал к матери…. там царили хаос и полная деградация. Это только на суде она выглядела моложаво, храбрилась и держала себя в руках. А на самом деле ее подкосила измена отца. Она сделала из мамы подобие человека. Днем она работала в магазине, раскладывала товар, а ночью бралась за спиртное. Она с трудом узнала собственного сына сквозь марево алкоголя. У нее был очередной запой, с работы уволили. Демьян приехал поздно вечером, нашел ее в нескольких метрах от дома на скамейке, отнес в квартиру, где царил не просто хаос, а самое настоящее бедствие. Практически никакой мебели, пустые бутылки, выкрученные лампочки, вонючий сортир и пустой холодильник. Вместо кровати матрас на полу. Возле двери на соломенном коврике спала ее собака Челси. Немецкая овчарка с подбитой лапой. Демьяна она встретила злобным рыком и вздыбленной шерстью, но подружились они с ней очень быстро – позже собака помогла ему затаскивать пьяную мать в квартиру… держала дверь мордой, а потом облизывала Марьяну с ног до головы и жалобно скулила.
Все, что мать зарабатывала, она пропивала. На человека Марьяна теперь мало походила, да и на себя саму тоже. Испитое лицо, осоловевший взгляд. Сын тогда устроился на работу вместо нее. В магазин грузчиком. Да, он смог. После роскошного дома отца, где даже воду в сортире сливали уборщицы и горничные, он таскал на себе ящики с овощами, зарабатывал копейки и кормил мать, у которой уже начались проблемы с желудком и печенью. Уроки музыки и игры на гитаре были заброшены, только по ночам играл, сидя на полу, закрыв глаза и напевая очень тихо одну из собственных песен.
Когда– нибудь я стану птицей.
Когда– нибудь взлечу на небо,
Чтоб никогда не возвратиться
Туда… где нету даже хлеба…
Туда, где вонь, где грязь и слезы,
Где пропитались стены кровью,
Где омертвело на морозе
Все то… что кто– то звал любовью.
(с) Ульяна Соболева
Свои первые татуировки он набил после третьей зарплаты в грязном подвале у мастера Кеши, который хлестал с горла виски и пыхтел марихуаной в лицо Демона, удерживая косяк зубами и старательно вбивая в смуглую кожу подростка шипы усохших роз, обвивающих человеческий череп.
Жизнь вроде как налаживалась. Долги по квартплате выплачены, чистота, в холодильнике водится еда, и мать медленно вышла из запоя. Она плакала, как ребенок, валялась у Демьяна в ногах и умоляла простить ее, просила показать фотографии Боди, целовала их, снова плакала и клялась, что больше не притронется к спиртному. Обещала, что они начнут новую жизнь. Она попробовала. Честно, по– настоящему попробовала. Но не вышло…
Работали они вместе по вечерам. Мать уборщицей в поликлинике, а сын грузчиком на вокзале. Утром Демьян устроился в школу. Самую простую школу, не лицей и не колледж, и даже умудрялся неплохо учиться, найти себе друзей, перетрахать новых девчонок. И даже начать забывать о своей ненависти к отцу… точнее, чувствовать, как эта ненависть притупляется.
А потом мать сорвалась. Демьян вернулся с ночной смены и застал ее с собутыльниками, пропивающими его деньги, которые спрятал на новую электротехнику в квартире. Он вытолкал их за дверь и… один из них в драке пырнул парня ножом под ребро. Мать тогда сразу протрезвела, вызвала скорую. Опять рыдала и божилась, что больше это не повторится, и что ради младшего сына она бросит пить.
Демьян снова поверил… а когда вернулся из больницы, застал у себя дома полицейских. Мать повесилась на бельевой веревке в тесном коридорчике и написала предсмертную записку. Всего несколько предложений.
«Никогда не верь людям, сынок. Они высушат тебе мозг, выжрут твою душу и превратят тебя в тряпку. Никогда не отдавай никому свое сердце или останешься с дырой в груди, как я. Прости меня… мне нечего тебе дать. Возвращайся к отцу».
Ее похоронили на кладбище для нищих без памятника, у дороги. Только дощечка с именем. Демьян и Челси провели там три дня. Спали на куртке у ее могилы. Парень разговаривал с мертвой матерью так, как если бы она была жива и слышала все, что он говорил. На четвертый день его нашла полиция и увезла в участок. Оказывается, его искал отец вместе с волонтерами и соцработниками. Искал… всего– то пришел бы на могилу к бывшей жене, родившей ему двоих сыновей… Но куда там. У него теперь своя семья, и беременная жена вот– вот родит.
Демьяну пришлось вернуться домой… уже совсем другим человеком. Он не просто ненавидел, он сам стал этой ненавистью во плоти. Но он не хотел закончить, как его мать… а для другой жизни нужны деньги. Деньги отца. И Демьяну придется на время смириться и на многое закрыть глаза, прежде чем сможет отомстить и сучке мачехе, и козлу отцу.
Но его ждал сюрприз, за этот год многое изменилось.
– Эта шавка не будет жить в моем доме! – отец брызгал слюной и указывал пальцем на ворота, пытаясь отпихнуть от себя Челси ногой. – Вышвырни ее вон!
– Я уйду с ней вместе!
– Ну и вали. Поживешь в подворотне. Тебе полезно.
Мачеха молчала, наглаживая круглый, выпирающий живот. Еще одно доказательство, что отец ее трахал. Старый, вонючий урод. Трахал, пока моя мать… пока она спивалась и медленно без него разлагалась. Предатель гребаный!
Ворота открылись – вернулся брат. Припарковал машину, ловко распахнул дверцу, обежал вокруг и подал руку хрупкой, стройной девушке с длинными пшеничными волосами, развевающимися на ветру, и ясными голубыми глазами, в которых отразилось небо.
– Папа, Ира, Дёма, знакомьтесь – это моя невеста Михайлина.
Знакомиться никто не бросился. Отец сухо кивнул и ушел в дом, а мачеха вяло улыбнулась и последовала за ним.
– Какая милая собачка! – девушка наклонилась к Челси и потрепала ее по голове. Овчарка завиляла хвостом, прижала уши и принялась облизывать руки Михайлины, а та присела на корточки и трепала ее за шею, наглаживая тонкими руками, улыбаясь, привстав на одно колено. Ноги у нее длинные, стройные, платье их облепило, подчеркивая бедро и обнажая округлое колено, в вырезе платья мелькнула тяжелая грудь, спрятанная под кружево нижнего белья. У Демьяна пересохло в горле, и он с трудом проглотил слюну.
Богдан повернулся к брату, проводив взглядом отца.
– Он сегодня не в духе. А ты чего вернулся?
– Мама умерла.
Богдан ничего не сказал, опустил глаза, чуть прищурился.
– Понятно. Так ты теперь с нами жить будешь?
– И..все? Ты ничего больше не скажешь? Ни слова? Ты.. – Демьян пнул его изо всех сил в плечо.
– А как зовут вашу собачку?
Они вместе обернулись к девушке, порыв ветра резко приподнял край платья, и Демьян успел увидеть кружевные трусики и голые ноги.
Глава 4
Когда– то наша семья тоже была «с деньгами». А потом отца обвинили в денежных махинациях, посадили за якобы хищение крупной суммы, а в тюрьме его зарезали в драке. Виновному добавили еще пару лет тюрьмы, а папу мы тихо похоронили.
За пару месяцев из более или менее обеспеченной семьи начали превращаться в бедноту. Маминых денег катастрофически не хватало. Она никогда не работала особо, а теперь устроилась в швейный кооператив. Это все, что она умела делать. Меня и Леньку на работу не брали. Мне еще и семнадцати не было, а ему пятнадцать всего. Мама тянула все сама, шила дома, шила на работе, днем и ночью. От недосыпа у нее круги под глазами были размером с черные блюдца. Она начала продавать вещи, мебель, книги. В школе нас начали называть не только детьми преступника, но еще и нищебродами. От нас отсаживались подальше, и с нами никто не общался. Это было невероятно жестоко и больно. До этого момента я никогда в жизни не дралась и ни с кем не ссорилась, кроме бывшей подруги Юли несколько месяцев назад, но все менялось слишком стремительно. Жизнь заставила нас всех стать другими людьми.
***
– У Ярошенко вши. Я видела, они копошились у нее в голове. Фуууу! Не садитесь с ней! Вшивая, грязная дочка вора. Тебе не снятся по ночам люди, которых обокрал твой отец?
Юлька тыкала в меня пальцем и кривила смугловатое лицо, морщила свой длинный нос и поджимала брезгливо губы, а я ведь дружила с этой стервой и даже любила ее. Она на мой День рождения приходила. Все они приходили, когда у нас все хорошо было. Обычно такие истины познаешь, уже став взрослым, а мне они открылись, когда едва исполнилось семнадцать. Я бы сказала, что это дети жестокие, что подростки многие такие, но нет. Все закладывается в нас родителями. Я избила ее тогда. Оттаскала за кудрявые патлы, а потом обрезала их ножницами для творчества почти под корень в некоторых местах и залила их канцелярским клеем. Дети нас не разнимали. Меня побаивались. Дочку вора, который по сплетням был даже убийцей. Нет, я была спокойным ребенком. Не конфликтным. Но в тот день со мной что– то произошло, и мне захотелось сделать ей больно. За то, что унизила меня, за то, что у нее все хорошо, и ее отец жив, за то, что у нее в рюкзаке сэндвич, а у меня – пара сухарей и кусок сахара. За то, что ее мать на машине привезла, а я на велике ехала с другого конца города, и денег на школьный автобус этого элитного гадюшника у мамы теперь нет.
Разняли нас учителя. Потащили обеих к директору. Там– то я и поняла, что детей всему учат родители. Мать Юли, та самая, что распиналась в комплиментах моей маме и нахваливала ее пироги, в этот раз обозвала ее похотливой курицей с выводком и сказала, что она нисколько не сомневается, что у нас у всех вши, и вообще, мы все дурно пахнем. Она напишет жалобу, чтоб к нам пришли соцработники, и вообще, в такой приличной школе не должны учиться оборванцы.
Мне хотелось повырезать патлы и ей, но мама крепко держала меня за руку, и я не хотела расстраивать ее еще больше. Наш директор Коновалов, похожий на облезлого попугая с лысой головой и хохолком на самой макушке, оставшись с нами наедине, сказал, что мама должна оплатить все долги, иначе он будет вынужден отчислить меня из учебного заведения.
В тот вечер мама продала обручальное кольцо, сервиз, который подарила ей моя бабушка, наш ковер и свое свадебное платье. Но денег нам все равно не хватило. Ночью я проснулась от звука сдавленных рыданий. Маму я нашла на кухне на полу. Она облокотилась о стену и плакала навзрыд. Помню, как обняла ее и прижала к себе. Гладила по голове и укачивала, как ребенка.
– Не плачь… не надо! Ну и черт с ней, с этой школой. Пусть сгорит она! Давай уедем? Найдем жилье дешевле. Я работать пойду и Ленька. В маленьком городке его обязательно возьмут.
– Как? Как уедем? А ваша учеба… отец мечтал…мечтал, что вы выучитесь, что… ооох. Как же так? Почему его убили? Почему именно его? Почему все развалилось именно сейчас?
На эти звуки пришел Ленька, пятилетний Илья и двухлетняя Даша. Мы вместе вытирали маме слезы, прижимались к ней и обещали, что все будет хорошо. Но все решили не мы. Через три дня пришли судебные приставы и потребовали оплатить за дом или освободить его в течение двух недель. Оказывается, у нас выросли огромные долги.
Так мы и перебрались в захолустье, в лачугу из двух комнат, с кухней в два метра и туалетом с разбитым унитазом и незакрывающейся форточкой. Когда справляешь нужду, в задницу дует сквозняком, всю ночь течет с бочка, и тараканы бегают по стенам. Поначалу вечно капающая вода бесила и не давала спать, потом мы все привыкли, как и к грохоту пахнущего мочой и исписанного нецензурными словами лифта. Мама все так же ездила на свою фабрику, а я смотрела за младшими, собирала в садик, искала, что дать на завтрак. Мать приходила с работы в двенадцать ночи и уже в шесть утра вставала. До двух она готовила нам есть, если было из чего. А если не было, пекла лепешки на воде и муке, присыпала сахаром и складывала нам в пластиковые коробки. Да, так живут и сейчас. Да, и сейчас люди голодают.
Мы с Ленькой ездили в единственную в этой дыре школу на велосипеде. Велики еще отец покупал. Хорошо, что на вырост. Помню, как я до педалей не доставала, а он смеялся, как мальчишка, и говорил, что у меня обязательно вырастут ноги от ушей, и я буду самой красивой девочкой во Вселенной. Насчет самой красивой я не знаю, но ноги выросли, и правда. Иногда они мне казались длинными и тонкими шпалами с торчащими коленками и жуткими выпирающими бедрами. Зато до педалей прекрасно доставали.
Потом Илья заболел. Мама пыталась лечить его сама, оставляла нам лекарства, которые ей давала какая– то соседка из дома напротив, но легче ему не становилось, он кашлял и сипел по ночам, задыхался. Он умер в больнице от острой пневмонии, а мама после его смерти слегла и не вставала. Смотрела пустым стеклянным взглядом в стену и шевелила бледными потрескавшимися губами. Она вообще ничего не ела. Целыми днями лежала, уставившись в одну точку. Ни с кем не говорила. Соседка притащила к нам ту бабку, что лечила Илью, и она сказала, что маме никто не поможет, кроме нее самой, и от этого лекарства нет. Ей бы психолога хорошего, но, если идти к бесплатному, маму заберут в психушку, а нас с Ленькой и Дашей отправят в детдом, и не факт, что в один и тот же.
Именно тогда я устроилась уборщицей и официанткой в зачуханное кафе, а Ленька грузчиком у француза Альберта Монпасье в небольшом супермаркете. Но первую зарплату мы должны были получить только через неделю, а дома даже корки хлеба не осталось. Я научилась лепить лепешки, как мама, но и мука у нас закончилась тоже. Даша плакала и просила есть, а мне казалось, я попала в самый настоящий ад именно сейчас. Зашла к маме, но она даже не услышала мой голос, по– прежнему лежала на боку в грязном, вонючем платье, которое так и не сняла со дня похорон Ильи. Его смерть заставила всех нас повзрослеть. Мое детство закончилось именно тогда, когда я заменила в семье мать, а мой брат не ходил больше в школу и работал на двух работах.
Из еды у нас оставался сахар и гнилая картошка. Точнее, не сахар, а остатки, они присохли ко дну банки, в которой его держала мама, и я сделала нам всем конфеты, растопила сахар в ложке, сунула туда спички и остудила. Раздала всем по одной и загнала Дашу в постель, предварительно ополоснув ее нагретой в кастрюле водой. Горячей из крана у нас не было, это слишком большая роскошь. Уснула я каким– то тяжелым сном, словно, что– то давило меня каким– то мерзким предчувствием. Ощущение крадущейся беды.
***
Проснулась от звука шагов и тихо прикрываемой двери. Вскочила, оглядываясь по сторонам. Тут же бросилась в комнату мамы, но там ничего нового не увидела – она не вставала. Я тяжело выдохнула и только потом заметила, что Леньки нет. Не знаю, почему побежала за ним. Наверное, то самое предчувствие пульсировало у меня в висках и не давало успокоиться. Но я как знала, куда он пошел. Голодный мог пойти только в одно место – туда, где есть еда.
Его велосипед я увидела у забора в кустах. Я перелезла через ограду и бросилась туда. Ленька открыл окно на складе магазина Альберта и выносил оттуда продукты, складывая их в мешок возле стены. Схватила брата за руку и дернула к себе. От неожиданности он вначале схватил меня за горло, впечатывая в стену, а потом разжал пальцы.
– Какого черта, Михась?!
– Не делай этого! Ты с ума сошел! Давай уходить, пока нас не заметил никто. Тебя посадят. Заберут от нас, понимаешь?
– Не сошел я с ума! – рявкнул брат и оттолкнул меня. – Не посадят! Хватит! Надоело голодать. Я сегодня хотел съесть крысу, Мишка, понимаешь? КРЫСУ! Я прям представил, как жарю ее на огне и впиваюсь в нее зубами, и не ощутил ни капли брезгливости. Все. Хватит. Я всех накормлю и маму тоже. Мы не будем голодать.
Я тяжело выдохнула. Сегодня я сама была готова съесть что угодно.
– Тогда давай вместе и быстро.
Мы шустро тягали банки с консервами, колбасу и сыр, пока Ленька вдруг не взял меня за руку и не притянул к себе, вкладывая что– то мне в ладонь.
– Смотри, Мишка, я нашел у него шоколад. Помнишь, когда– то давно, когда мы жили в ТОМ городе, мы покупали эти плитки в супермаркете? Мама их любила. Она говорила, что отец, каждый раз возвращаясь с задания, привозил ей этот шоколад.
Конечно, я помнила. Хорошую жизнь помнишь хорошо, особенно когда она стала больше похожа на сказочный сон, так как ценить начинаешь только тогда, когда теряешь. Сейчас я с ужасом вспоминала, как мы выбрасывали хлеб, недоеденные йогурты, колбасу или сыр, если они казались нам несвежими. Разве кто– то мог тогда предположить, что мы будем голодать. Я бы сейчас за кусочек колбасы отдала все на свете и даже убила кого– то. Наверное.
Мы съели около трех плиток шоколада. Я – глотая слезы, а Ленька так быстро, что у него руки тряслись и челюсти скрипели. И так увлеклись, что не заметили, как пикап шестерки Альберта, который вечно командовал Ленькой, тихо припарковался позади здания, и сам он, вместе со своим людоедом стаффордом Чаком и небольшим фонариком двинулся в нашу сторону.
– Эй! Кто там?
Заорал он и бросился прямо к нам. Это было неожиданно. Разомлевшие от шоколада, мы потеряли бдительность.
– Бежим! – рыкнул Ленька, схватил мешок, но тут раздался выстрел, и мы вдвоем пригнулись.
– Ублюдок! Пришел с ружьем! Кто– то настучал ему, что мы здесь. Какая– то тварь нас заметила. Давай, Мишка, быстро– быстро!
Но уже у забора Ленька вдруг упал и подвернул ногу. А я как раз успела залезть на ограду, но тут же спрыгнула обратно, осмотрелась по сторонам, увидела большую палку, схватила ее и затаилась в кустах, едва лысоватый придурок Кирилл выскочил оттуда – я изо всех сил ударила его палкой по затылку. Он снова куда– то выстрелил, свалился на землю, проехался по грязи толстым брюхом, но все же успел схватить меня за лодыжку и потянуть на себя с такой силой, что я тоже упала.
– Бегиии! – закричала я изо всех сил, пытаясь вырваться. Но мужчина легко со мной справился и подмял под себя, а потом направил мне в лицо луч фонарика, а сам выстрелил вслед моему брату.
– Ах ты ж дрянь малолетняя! Это кто с тобой был? Братец твой? Ух, я вас тварей засажу!
– Неет, – я быстро покачала головой, – я сама. Он вообще не при чем. Я узнала, где он работает, и украла у него ключи от склада. Отпустите.
– Что взяла, гадина?
Я бросила взгляд на мешок, который Леня так и не успел забрать, и перевела взгляд на Кирилла.
– Ничего. Вы меня догнали.
Он дернул меня к себе еще ближе и посветил снова в глаза, потом ниже. Долго смотрел куда– то, покусывая мясистые губы, потом причмокнул и закряхтел.
– Я могу забыть все, что тут произошло, если ты будешь ласковая со мной и попросишь прощения. А ты стала очень хорошенькой курочкой из общипанного утенка.
Он облизнулся, и меня от мерзости затошнило. Я плюнула ему в рожу и таки вцепилась в нее ногтями, поддала ему коленом в пах и, едва он с воем перекатился на спину, схватила его ружье и наставила на него. В эту секунду послышался вой сирен, здание склада окружили со всех сторон. Я думала, их Ленька вызвал. Я еще не знала… Я еще ничего не поняла. Увидел, что жирный меня давит, и вызвал ментов. А может, и знал, на что тот способен.
– Сядешь, стерва! Надолго сядешь! – рычал ублюдок, поднимаясь с земли, сначала на четвереньки, цепляя пузом грязь, а потом на колени, и, пошатываясь, неуклюже стал в полный рост. Потрогал затылок и посмотрел на окровавленные пальцы. – Ты меня чуть не убила! И магазин ограбила!
А он убил Леню. Тот выстрел вслед. Прямо в сердце. И не только Леню… и мою маму, которая не перенесла смерть еще одного сына. Это случилось очень быстро, как случаются самые ужасные вещи… Если бы я знала, что это был последний раз, когда я говорила с братом и видела его живым… если бы знала, что через неделю умрет мама… Но нет никаких предчувствий. Это все болтовня, выдумки. Я ничего не предчувствовала, я вдруг похоронила еще одного брата, маму и осталась одна с двухлетним ребенком. Мне было семнадцать… ее, конечно же, отобрали и отправили в детский дом. Но это случилось позже… А тогда меня сразу же забрала полиция. Едва они заскочили на территорию склада, увидели меня с ружьем, мне тут же приказали поднять руки и лечь на землю.
Богдана я встретила в СИЗО. Потом я узнаю, что попал он туда из– за младшего брата. Он сидел напротив меня за решеткой, и это благодаря ему меня выпустили в тот же день. Благодаря его отцу… Тогда я считала, что мне очень повезло.
Глава 5
Когда вышла на остановку, меня еще потряхивало. Сдавила сумочку холодными пальцами, выглядывая автобус. Скорей бы приехал. На душе неспокойно, страшно и ужасно неуютно. Хочется схватить Полю в охапку и мчать куда глаза глядят подальше отсюда. Как и много лет назад. Бежать так, чтоб ветер в ушах свистел. Но куда? Меня никто и нигде не ждет. У меня никого и нигде нет. Только Поля и Даша… и, если я не смогу удержаться на новом месте, мне ее не отдадут. А я воевала за эту возможность несколько лет. Только в наше время все решают деньги. И ребенка с детского дома можно забрать при их наличии. Выкупить, проще говоря. Я помню лицо заведующей и ее методиста, когда они поняли, что я не принесла им заветного конвертика для открытия дела. За встречу с Дашей тоже надо было платить, как минимум конфетами. А если я хотела видеть сестру чаще, то была своя такса – сто долларов за первую встречу, а за последующие по пятьдесят. Как они это называли – на нужды учреждения. Пока что я не нашла денег на первое свидание. И если останусь без работы, то и не найду.
– Почему именно этого ребенка? Она здорова, и ее могут удочерить из более благополучной и богатой семьи. Увезти за границу к лучшей жизни. У ребенка будет светлое будущее. Что вы можете ей дать? Возьмите Ваню или Олю. Они, конечно, имеют проблемы, но все поддается корректировке. Мы бы помогли вам с оформлением документов, и первый взнос был бы намного меньше.
– Мы что торгуемся? Мы на базаре, и вы мне предлагаете товар по скидке?
Заведующая тут же вытянулась и поджала губы. А методист принялась усиленно ковыряться в своем сотовом.
– Даша – моя родная сестра! Я не понимаю, наша с ней вина в том, что она здорова? Или в том, что я не дочь миллионера?
– Вы не приходили за ней несколько лет. Что вдруг сейчас надумали? Ей уже одиннадцать! Она вас даже не помнит!
– Помнит! Она все помнит! А долго, потому что не могла раньше. Работы не было, и дочь родилась. Я два года из этих пяти искала ее.
– Да, мы помним, что вы мать– одиночка, которая пока что без работы, без квартиры и хочет удочерить еще одного ребенка.
– Я устроилась на работу. Преподавателем в университет. Я сняла квартиру. Двухкомнатную. Даше будет где спать и учиться. У меня есть некоторые сбережения. Это же моя сестра, как вы не понимаете!
– Вот отработайте хотя бы полгода, принесите справку и рекомендации. Принесите квитанции, что нет долгов. Кстати, а где отец вашей дочери? Вы развелись?
– Да.
– Он как– то вам помогает? Участвует в жизни вашей дочери?
– Нет…он погиб. Он был военным.
Вспомнила, как мне об этом сообщили, и содрогнулась… Нет, не от боли и горя, а от жуткого облегчения и понимания, что больше нам с Полиной ничего не угрожает.
– Вы понимаете, что вы не подходите, как усыновитель или опекун? Приходите через несколько месяцев со всеми документами.
Я вышла из ее кабинета и плелась по коридору, опустив голову. Стыдно. Больно. И от отчаяния сжимается все внутри. Пять лет я не могла забрать мою девочку, пять лет я пыталась начать жить лучше, отложить денег. И когда я наконец– то могу это сделать… у меня могут начаться неприятности на работе.
– Михайлина Владимировна!
Методист бежит за мной.
– Любовь Валентиновна… ну она неплохая женщина и добрый человек. Пытается пристроить других сироток. Вам юриста надо взять. Так будет быстрее и эффективнее. И еще… я обязана вам сказать. На Дашу приходили смотреть еще две пары приемных родителей. Одни – из Америки. А вторые – состоятельные люди, отец тоже военный.
– Что? Как приемные? У нее же есть я! Родная сестра!
Внутри все похолодело. Я не отдам Дашу. Не отдааам!
– Возьмите юриста и поторопитесь! Мой вам совет!
Они просто продают мою Дашу. Они просто нашли покупателей, а я… а у меня нет денег. И вряд ли хватит на юриста.
Мне нельзя уходить из универа, нельзя терять работу. Я должна держаться за нее зубами. Приехал автобус, и я поднялась на ступеньку, села рядом с пожилой женщиной, посмотрела в окно, прижалась к нему лицом, всматриваясь расширенными глазами в темную фигуру молодого парня на остановке. Он догнал меня. Подонок. И вдруг сзади раздались недовольные вскрики, я обернулась, и сердце забарабанило прямо в горле с такой силой, что, кажется, сейчас с ума сойду. Демьян влез в автобус, растолкал людей и уселся неподалеку. Лицом ко мне. Развалился так, что никто рядом не то, что сесть, а даже стать не мог. Все его сторонятся, обходят десятой дорогой. Так всегда было. В этом парне какая– то мрачная, скрытая энергетика, которая пугает. От одного взгляда исподлобья мурашки бегут по всему телу, и становится неуютно. Жует жвачку, громко чавкая, в одном ухе наушник. Челка пол– лица закрыла. Черная косуха, обтягивающие джинсы с дырками на коленях. На меня смотрит, не моргая, прожигая во мне дыру. Мерзко смотрит, с презрением. Как на проститутку или на падаль какую– то.
И что теперь делать? Выйти на другой остановке? А дальше что? Куда я пойду? Проследит, где живу, и там покоя не даст… а у меня Поля маленькая. Стало еще страшнее от мысли, что Полю могут забрать. Узнают, что она дочь Богдана, и отнимут. Их отец на все способен. На любую подлость и низость. Это я уже точно знаю.
Отвернулась к окну, нервно покусывая губы и продолжая теребить сумочку. Надо выйти раньше. Ничего, пройдусь потом пешком. В парк выйду. Там всегда людей много. Не посмеет там меня тронуть… Но быстрый взгляд на подонка говорил об обратном. Посмеет. Этот где угодно посмеет.
Всегда его боялась. Хотя рядом был палач, мне казалось, что брат палача способен на еще худшие издевательства. На какие? Я не хотела этого знать.
Пробралась в другой конец автобуса, чтобы выйти неподалеку от кинотеатра и большого парка, где обычно всегда собирается много людей. Спрыгнула с подножки и быстрым шагом пошла в сторону фонтана.
Можно погулять здесь пару часов, позвонить Валентине Егоровне, попросить посидеть с Полей за дополнительную плату и погулять. А может, он за мной и не пошел. Обернулась и подпрыгнула от испуга. Конечно же, пошел. Идет сзади вразвалочку с сигаретой в зубах. В паре метров от меня.
Чуда не будет. Только не со мной. Села на лавку, достала книгу. Ублюдок сел напротив и глаз с меня не сводит. Психологический прессинг похлеще насилия. Это молчаливое преследование со взглядом – «как только я смогу, я раздеру тебя на части, сука». И все эти части уже ментально болят. Он способен на что угодно.
Ужасно хотелось есть. В кошельке денег только на мороженое. Но я уже привыкла быть полуголодной всегда. Нормальное состояние. Бывало и хуже.
Подошла к ларьку, купила один маленький рожок с банановым шариком. Быстро обернулась – стоит сзади. Ничего не делает, не говорит. Просто стоит. И это нервирует до дрожи в коленках. Как будто воздух становится тяжелым, нагнетается удушливость. Начал накрапывать дождь, и людей в парке становилось все меньше. Если сейчас польет, то я останусь тут совершенно одна, а на свою улицу идти быстрым шагом придется около сорока минут. И мне придется идти…
Обернулась еще раз на наглого ублюдка и пошла в сторону аллеи. Если быстро ее проскочить – выйду к трассе и там по тротуару у всех на виду пойду в сторону метро. Пусть придется дать круг, но, может, этот мерзавец от меня отстанет. Ускоряя шаг, прижимая сумочку к груди, с ужасом отмечая, что людей почти нет. Исчезают даже случайные прохожие, а дождь льет все сильнее. И сзади слышны шаги. Оборачиваюсь – идет следом. Руки в карманах, между зубов сигарета, на голову капюшон накинул.
Пошла еще быстрее, почти побежала. Впереди какое– то здание административное. Бросилась к нему, дернула закрытую дверь несколько раз, беспомощно постучала. И замерла, услышав у себя над ухом зловещее:
– Здесь никого нет, и никто тебе не поможет, сука.
Совсем близко наглые глаза беспринципного отморозка. Выдыхает дым от сигареты. Закашлялась, но ему все равно. Вблизи его лицо можно назвать красивым, если бы не это выражение хищного жестокого зверя. Хотела дернуться, но он пригвоздил меня, удерживая за шкирку.
– Какого хера ты приперлась сюда, тварь? Сколько лет тебя не было? Пять? Вылезла из дыры своей? Решила, что можно уже?
– Отпусти меня, Демьян. Я закричу!
– Ори сколько хочешь, всем насрать. Даже если трахать тебя здесь буду, никто не подойдет! Поняла?
Вот эта едкая волна похоти всегда исходила от него. Смотрел так, что хотелось одернуть юбку и отвернуться. Мне всегда казалось, что я вижу в его глазах адское, бешеное совокупление…со мной. Не могла в глаза ему смотреть, но и Богдану сказать боялась. Он мог мне за это и зубы выбить. И виновата была бы только я. Потому что юбка слишком короткая, глаза ярко накрасила и просто потому что посмела хорошо выглядеть, а еще потому что у него опять ничего в постели не выходит.
– Отпусти. Просто отпусти, и я уйду. Хорошо? Давай просто разойдемся.
Ухмыльнулся, запрокинув голову, сверкая зубами и татуировками на длинной шее, доходящими до подбородка. Черепа и розы, шипы и лезвия. Отдает болью и смертью.
– Отпустить? – затянулся сигаретой, выпустил кольца дыма мне в лицо. – Я хочу, чтоб ты убралась из этого города. Сегодня. Я даю тебе три дня. Поняла? Через три дня я превращу твою жизнь в ад!
Нельзя показывать, что мне страшно. Я должна держаться изо всех сил. Он ищет мою слабость, хочет напугать, и как только у него получится – сожрет.
– Я не уберусь. Здесь мой дом, и я вернулась навсегда. Тебе придется с этим смириться, Демьян!
Осмелев, посмотрела ему в глаза. Они у него зеленые. Очень зеленые. Светлые, прозрачные, с ледяным блеском. Ударил кулаком возле моего лица изо всех сил. И я зажмурилась. Больше всего я боялась кулаков. Едва видела их, начинали трястись колени.
– Ты, кажется, не поняла меня. Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, – приблизил лицо к моему лицу. От него пахнет сигаретами, ментолом и какой– то дикой, молодой похотью. От нее страшно, и по телу дрожь пробирает. – Тебе нет места здесь! Пошла вон отсюда!
– Я здесь живу! Здесь мой дом! Мне негде больше жить!
– А мне по хер! Здесь нет твоего дома! И никогда не будет! Просрала ты свой дом, когда с падалью той ускакала и брата моего бросила!
Тяжело дыша, смотрю ему в глаза. Надо выдержать этот взгляд. Надо просто не показывать ему, насколько мне страшно. Пусть не думает, что может вот так запугать меня. То, что он сын генерала Галая, не дает ему права выгонять меня. Наклонился еще ниже и взял пальцами прядь моих волос, а потом щелкнул зажигалкой, и она вспыхнула. Я даже не успела закричать от ужаса, а он тут же сжал ее ладонью и погасил огонь.
– В следующий раз будешь полыхать, как факел! Все шмотье на тебе сожгу! Голая домой пойдешь!
Осмотрел с ног до головы, и от взгляда этого наглого током пронизало. Взгляд мужской, откровенный, жгучий и сумасшедший. Вспомнила те картинки… и вздрогнула.
– К кому приехала? К е*арю? К тому, с которым от брата свалила? Где он? Я ему яйца отрежу!
Я дрожала и не могла ничего сказать, меня просто трясло и воняло собственными сгоревшими волосами. Он ненормальный. Не знаю, на что еще способен этот…этот отморозок.
– Отпусти меня. Я ни к кому не приехала. Одна я.
Провел пальцем по моему подбородку. Холодный. Ледяной. Очертил скулу, тронул губы.
– Хорошо жила, пока он в могиле гнил? М? Наслаждалась? Дырки свои подставляла всяким членам вонючим? И как? С ними лучше?
Игнорировать оскорбления, игнорировать мерзкий тон. Это его способ запугать, сломать.
– Нормально жила… послушай… я понимаю, что ты чувствуешь. Понимаю. Ты любил Богдана и…
– Заткнись, сука! – рыкнул мне в лицо и схватил за горло. – Имя его даже в голове у себя не произноси. Ты не достойна ни одной буквы! Из– за тебя он умер! Из– за тебя, тварюка! Из– за тебя его в цинке привезли! Если бы не ты… не пошел бы туда! Стерва… предала! Ууууу, бл*дь, как же я тебя ненавижу!
И мне не просто страшно, меня от страха парализует так, что ноги немеют и руки. А он вдруг волосы мои за ухо заправил, убрал с лица с обеих сторон. Смотрит то в один глаз, то в другой, большим пальцем надавил на нижнюю губу, тронул передние зубы.
– Боготворил тебя, святой считал. Боготворил…, – словно себе под нос, – а ты шлюха обыкновенная оказалась!
А сам ладонью ведет по плечу к груди, и меня вот– вот от истерики бить начнет крупной дрожью. Развернул резко лицом к двери, вдавил в нее. Я закричала. А он прижал всем телом и рукой начал юбку задирать.
– Не надо…пожалуйста, – извиваясь, пытаясь оттолкнуть, высвободиться, но он цепкий, жестокий, грубый. Толкает, давит, выкручивает руки. Дернул на мне трусики, сильно, порезав кожу возле ноги.
– Неееееет! Не надо! Демьяяян…не смей!
Вдавил лицо в дверь и прошипел над ухом.
– Три дня! Три! Уволишься и свалишь из этого города. А не свалишь – пожалеешь, что родилась! Я эти трусы в аудитории на двери повешу!
Ткнул лицом в деревянную обшивку и отпустил. Услышала удаляющиеся шаги и сползла по двери на пол, широко открыв рот и заливаясь слезами. Натягивая юбку ниже, прикрывая колени, все еще чувствуя его холодные пальцы на своем бедре.
Некуда мне идти. И уезжать некуда. И уволиться не могу.
Закрыла глаза…
