А перед ними искаженное ненавистью лицо Богдана. От него несёт перегаром, его глаза бешено вращаются.
– Я что говорил тебе? Говорил, без моего разрешения не выходить? Говорил? Я из тебя дурь выбью!
– Не надо…Бодя, умоляю. Не надо. Выкидыш будет!
– Это не мое отродье!
И кулак летит мне в лицо.
Тут же резко глаза открыла. Нет. Ему меня не запугать. Я не сдамся. Это мой город. Я здесь живу. И никто меня не прогонит. Я больше не позволю себя запугать. Я не жертва. Я смогла уйти от его подонка брата, смогу и ему противостоять. Для начала в полицию пойду.
Обернулась в поисках трусиков, но он их забрал с собой. Ублюдок. Отдышалась, вытерла слезы. Прихрамывая, пошла к остановке. Всю дорогу ехала, уткнувшись лбом в окно.
Потом по ступенькам поднималась, стараясь улыбаться. Постучала в дверь соседки, а потом схватила дочь в охапку и сильно сжала, сдавила, покрывая поцелуями шкодливую мордашку, волосы, маленькие ручки. Моя малышка, счастье мое.
– Мамочка плишла. Мамочкаааа. Мамуля моя.
Взяла ее на руки и выдохнула с облегчением. Все будет хорошо. Он меня не запугает. Буду ездить на трамвае. Пусть это намного дольше, но трамвай останавливается на рынке, а там всегда много людей. И заявление подам. К ректору пойду.
Глава 6
И никто и никто, никогда, никогда,
Не заменит тебя, не подарит тепла.
И никто никогда не заметит, что я
очень сильно люблю, очень сильно тебя.
Сегодня без тебя, неоправданно тяжело,
Это больше чем просто боль, когда кто– то другой.
С тобой, но не я.
Это даже больше, чем ревность.
Ведь, если ты не со мной, значит тебе так захотелось.
И не повлиять на тебя, ни понять, ни сдержать.
И как следствие – не обнять, у подъезда не ждать.
Но… Ты загадочна как море.
Намекала на что– то, но я ничего не понял.
И выходит я дурак, потерял, как же так?
Ты и не была моей, но хоть был шанс, а теперь никак.
А кому– то повезло, он взял и просто подошел.
А я ведь скромный как назло, может и хорошо.
Но теперь я одинок, и что, что таких полно.
Я хочу лишь одного, ее взгляда и далеко.
Убежать, но все далеко не так как хочется.
Была песня про любовь, а стала про одиночество.
(с) Леницкий. Очень сильно тебя
Сучка! Дрянная, мерзкая сучка!
Дом ее здесь! Нет у нее дома! Был да сплыл. Сама из этого дома сбежала. Подло, ночью с этим уродом!
Трясущимися пальцами сигарету достал, сунул в рот. Руки мокрые, зажигалка не работает. Психанул отшвырнул сигарету, раздавил мощной подошвой кроссовки.
В кармане трусы ее лежат и, кажется, прожигают там дыру. От одной мысли о них яйца в узел скручивает. Думал, прошло это все. Думал, что ненависть давно стерла все эмоции к этой…
Но они вернулись с новой силой. Как удар в солнечное сплетение. Да так, чтоб дыхалку свело, и диафрагма от судороги сжалась до боли. Рядом оказался, глаза ее увидел вблизи, и все, и пиз*ец!
Ему снова восемнадцать, и его ведет, как прыщавого девственника.
Безвольный, конченый слабак. Как и тогда… Ни хрена не изменилось. Она, сууууука такая, стала еще красивее. То же облако русых волос с нежным запахом ириса, те же прозрачные голубые глаза… те же розовые губы без косметики. Собрала волосы в дурацкий узел. Так и тянет содрать и посмотреть, как эти нежные пряди струятся по ее спине… как когда– то, когда подсматривал за ней. Бессчётное количество раз подсматривал. Фотографировал. Во сне видел.
Бедер ее ладонью коснулся и чуть не кончил. Мощно, быстро, унизительно и жалко. Как тот сраный, тупой подросток, который дрочил на ее фото, дрочил на все, что принадлежало ей. Даже, мать ее, на ее расческу. И ревновал. Бешено, адски, дико ревновал. К каждому столбу. К стульям, к столам, к подушке… Но больше всего к Богдану. Любил его, был предан ему и… ненавидел за то, что тот трахал эту дрянь. Каждую ночь. А он бился головой о стену с крепко зажмуренными глазами и на всю громкость врубал музыку, или на хер уходил из дома.
***
Ранее…
– Поможешь принести уголь из подвала? Буду жарить мясо на гриле!
Вбежала к нему в комнату, а он в одних джинсах стоит перед зеркалом, с футболкой в руках и прикидывает – пойти на их сраный пикник или нет. Резко к ней обернулся, увидел, как она на последнюю татуху его смотрит. Огромный череп волка на груди с розой в оскаленных зубах. Выпуклые кости на скулах как раз там, где его пресс, а пасть, со стекающей слюной, опускается чуть ниже пупка.
На ней короткое легкое светлое платье, похожее на футболку, голые ноги слегка загорели и манят взгляд. Длинные светлые волосы в косу заплела, а челка постоянно падает ей на глаза.
– Поможешь? Бодя еще не вернулся, а я хочу к его приезду все успеть.
– Да. Идем.
Отшвырнул футболку в сторону, а она губу закусила и замерла, когда он оттеснил ее к косяку двери и протиснулся рядом. ПахнУло чертовым запахом ириса. Она что купается в нем?
– Может, наденешь что– то? Там не так уж и жарко.
Посмотрела на его грудь и тут же взгляд отвела.
– Я тебя смущаю? Голых мужских торсов не видела никогда? Бодя тебя в одежде…
– Все! – оборвала, махнула руками. – Не помогай! Сама достану!
Развернулась и быстро сбежала по лестнице. Он за ней. Бл*… какого хера рот на замке не держится. Так и хочется гадость сказать. Унизить, обидеть. Сам не знал почему. Точнее, знал. Потому что с ее появлением он начал считать себя мразью. Потому что трахнуть невесту брата хотел. И не просто трахнуть… а быть с ней вместо него.
Светлое платье мелькнуло за дверью чулана, пошел следом, спустился по лестнице и остановился, во рту мгновенно пересохло, когда увидел, как она наклонилась за мешком с углем. Платье поползло вверх и обнажило ноги до трусиков. Скромные, белые без узоров. Обтянули обе ягодицы, и из– под резинок видны налитые полушария и прикрытая трикотажем промежность. У него встал. Мгновенно. Дыбом. Так, что в паху прострелило. Обернулась с мешком в руках. Нахмурилась. Быстро одернула платье.
– Сказала же, не надо!
– Сюда давай!
Выхватил у нее пакет и заодно ширинку прикрыл. Понес наверх. Бросил рядом с мангалом и быстрым шагом в дом, в туалет. Лбом к стене прислонился, член из штанов достал и, закусив губу, прокручивая перед глазами ее попку и длинные ноги, быстро дергал рукой, пока не излился в унитаз. Иначе не смог бы выйти. После взгляда на нее у него не падал. Стоял намертво. Только единственный выход – передернуть, как малолетка, и немного успокоиться.
Потом огонь разжигал, пока она мясо нарезала. Бегает в этом платье своем проклятом, ноги мелькают, то к груди прилипнет, обрисует лифчик, то ветер челку швыряет ей в лицо. Она пальцы облизывает, а Демон то на нее смотрит, то угли вертит, и ему кажется, что он сам на этих углях поджаривается.
Подбежала, улыбается. Что– то в тарелке притащила. А ему хочется, чтоб не подходила. Никогда. Даже на метр.
– Хочешь попробовать? Я сама баклажаны в духовке запекала. Кусооочек.
У нее была удивительная способность забывать все плохое. Как будто грязь отталкивается от ее кожи, волос, от ее розовых губ и исчезает. Не пристает к ней. Сколько бы мерзости ей не наговорил, все оставалось только с ним, а ее не касалось.
– У меня руки грязные. – буркнул в ответ и потыкал железной палкой в очаг.
– Открой рот.
Бл******дь! Его током прошибает от ее слов. От каждого долбаного слова.
– Нууу. Вкусно. Попробуй! Скажи – ааааа. Давай. Да. Вот так.
Послушно открыл, и она ему на язык положила кусочек баклажана своим пальчиком. Своим маленьким белым пальчиком с остреньким ноготком. Гребаные баклажаны. Он их с детства ненавидел. Запах не переносил. Но стоял и жевал, как идиот. И с ее рук съел бы всю миску. Или сколько она их там напарила.
– Вкусно? – и в глаза заглядывает. – Скажи, ведь вкусно?
– Съедобно!
– Нравится?
– Нравится.
Да, она ему нравится. Зверски нравится, до дрожи во всем теле, до боли в груди, до едких ожогов в животе. И ему хочется за это выдрать себе глаза, отрезать пальцы. Пальцы, которыми хотел бы тронуть хотя бы ее волосы. Вот эту пушистую прядь у виска. Убрать за ухо. Он так и сделал. Убрал.
А потом руку на очаг положил и обжег ладонь.
– Твооооою мать!
– Что? Обжегся? Где? Покажи!
Хватает его за руку, а он сопротивляется, отпихивает ее от себя. Чтоб не прикасалась. Но она – дура. Просто дура, потому что не видит, не замечает. Руку схватила, дует, потом за льдом побежала. Прикладывает и спрашивает все время:
– Больно? Я в аптеку схожу за спасателем. Потерпишь?
– Куда сходишь?
– В аптеку. Тут недалеко. Всего минут двадцать идти.
Идти? Она серьезно? Для этого есть специально обученные люди, которые метнутся, едва он им головой кивнет.
– Пройдет. Давай мясо будем жарить. Неси сюда шампуры.
– Да. До свадьбы заживет.
Смеется и сама челку за уши прячет.
– Я не женюсь.
– Та до твоей долго еще. До моей заживет.
Одернул руку.
– И когда у вас свадьба?
– В следующем месяце. Я как раз рисую приглашения. Для каждого свое. Индивидуальное. Хочешь, покажу?
Она реально считает, что ему это интересно? Что она там рисует? А его рот, его язык, его голос говорит какое– то совершенно тупейшее:
– Да.
– Мясо пожарим, и покажу.
На часы посмотрела.
– Долго его нет. Обещал быть к обеду. Ну ничего. Может, Ирина и папа твой выйдут на пикник.
Да уж. Выйдут. Ее деревенские салатики есть и шашлыки из дешевой вырезки с рынка. Мадам Ирина поедет устрицы жрать во французский Шато.
Смотрит, как она набирает в сотовом номер. Видимо, Богдану звонит. Но ей не отвечают.
– Ты… давно с братом говорил? – спросила обеспокоенно. – Я дозвониться не могу. Переживаю уже.
О нем не переживал никто и никогда.
– Да. Месяца три назад.
«Как раз тогда, когда он тебя привел к нам домой»
– Ясно.
Сунула сотовый в карман и пошла стейки переворачивать. Он отобрал у нее огромную вилку с длинной ручкой.
– Салатик порежь. Мясо мужчины жарить должны.
– Ну, хорошо. Пожарь. Ты круто смотришься с этими шампурами.
Удивленно на нее посмотрел.
– Да– да, я серьезно. Очень круто. Таким взрослым кажешься.
Дааа, ему хотелось казаться ей взрослым. Хотелось, чтоб вот так смотрела на него, чтоб улыбалась, чтоб не думала о брате.
Богдан не приехал на ужин. Она изо всех сил пыталась показать, что не расстроилась, что все хорошо. Ела свои стейки с баклажанами и салатом. Мачеха с отцом укатили в ресторан, а Демьян сидел там в беседке и жрал ее стейки. Потому что кто– то должен был их жрать. Потому что в ее голубых глазах застыли слезы, когда машина отца отъехала, и он даже не попрощался с ней. Ни он, ни мачеха, скривившая нос от запаха мяса. Оба сделали вид, что не слышат, как она бежит следом и зовет их на ужин.
– Он глухой после ранения, а она беременная. Беременные немного шизанутые все. Она мясо не ест, – соврал Демьян и пошел к столу, – меня накорми. Я ем.
– Угу… я пойду принесу пиво.
Ушла в дом и не возвращается. Пошел за ней. Отыскал где– то в коридоре, у окна. Стоит ревет. В сотовый тыкает пальцами тонкими. Когда Демьян подошел, вздрогнула, зажала телефон за спиной.
– Я… сейчас приду.
Внутри все скрутило узлом от вида ее слез, и захотелось двинуто Боде по морде за то, что не приехал.
– Та ладно. У него сборы. Приедет скоро. Бывает, их задерживают. Идем, я тебе кое– что покажу.
Никогда никого сюда не приводил. Это было его место еще с детства. На крыше у самого края. Когда жизнь казалась не просто дерьмом, а дерьмом в десятой степени, он уходил сюда и лежал, глядя в небо. Как будто всего мира больше не существовало.
– Там темно, – боязливо сказала она и посмотрела на мальчишку, – и пауки.
– Не волнуйся, они сами тебя боятся.
– Ты первый.
На сколько лет она его старше? На шесть? Но сейчас он чувствовал себя крутым и огромным, а ее маленькой и хрупкой.
– Давай руку, Мишка.
Брови девчонки удивленно поднялись вверх.
– Что? Не нравится?
– Меня отец так называл.
Подал ей руку и помог влезть на чердак. Его царство. Старые гитары, ноты, какие– то рисунки, стихи и много альбомов, которые мачеха хотела вышвырнуть, едва переступила порог дома, но Демьян выхватил из ее рук мусорный мешок и пригрозил, что, если она еще раз тронет фотографии, в мусорке окажутся все ее вещи. Для наглядности отправил туда несколько ее бл*дских платьев. На этом попытки навести порядок на чердаке закончились.
Михайлина наклонилась к гитаре и тронула ее пальцем.
– Играешь?
– Уже нет.
– Почему?
И глаза огромные в полумраке блестят. Как же одуренно от нее пахнет. Так пахнет, что ему невыносимо хочется принюхаться, зарыться лицом в ее волосы, в ее шею.
– Вдохновения нет.
Наклонилась и подняла его рисунок, потом смутилась.
– Это…это я?
– Похожа?
На альбомном листе простым карандашом набросок девушки с собакой. Она сидит на корточках и гладит пса.
– Да… я тогда в первый раз к вам пришла.
И все. И пи*дец в его жизни тут же начался. Пришла, чтоб разодрать ему сердце напополам. Пришла, чтоб брата ненавидел, себя, ее и всех вокруг.
– Челси… как жалко.
Гладит пальцем рисунок, собачью морду. Вот– вот заплачет. Он руки в кулаки сдавил и молчит. Сука– мачеха. Никогда не простит ей этого. Специально ворота открыла и дала Челси сбежать со двора. А потом…потом только тело, сбитое машиной, нашли.
– Можно я себе возьму?
Кивнул, а сам взгляд отвести не может с овала ее лица, с изгиба шеи, с длинных ног. А она вдруг альбом с фотографиями схватила и открыла первую страницу.
– Ой, а это ты? Совсем мааленький? А это кто? Красивая такая… Это мама ваша?
Отобрал альбом и зашвырнул на старый стол.
– Я тебя не в моих архивах копаться притащил. Идем.
Схватил за руку и насильно вытянул на крышу.
– Ооох ты ж! – вскрикнула, когда увидела усыпанное звездами небо. – Как здесь красиво.
Он опустился на колени, а потом улегся на спину и закинул руки за голову.
– Когда вот так лежишь, кажется, что летаешь и вокруг ничего нет.
– Да?
Посмотрел на нее и судорожно сглотнул слюну. Снизу снова были видны ее ноги, попка и даже голая спина. А она вдруг опустилась рядом и тоже улеглась на спину.
– Точно. Словно летаешь. Дём…, – вздрогнул… а вот так его мама называла. Она нарочно, да? Словно знает, куда влезть и за какое болезненное место тронуть, – а где ваша мама?
– Называй меня Демон, поняла?
– Нет, – отрицательно покачала головой, – это другие думают, что ты демон. А ты нет. Ты Дёёёёма. Просто никто не знает, какой ты.
Хотел возразить, ляпнуть что– то мерзкое, но она вдруг за руку его схватила:
– Смотрииии. Ты видел? Звезда упала! Тааам. Вон. Еще одна.
У нее теплые, тонкие пальцы. И от ее кожи исходят заряды электричества по всему его телу. И вдруг до дикости захотелось вот так вечно лежать с ней рядом. Чтоб волосы сплетались, чтоб пахло ирисом, чтоб она руку его держала в своей и показывала в небо.
– Мама умерла…три месяца назад.
– Она рядом. – сплела пальцы с его пальцами. Так невинно. Ничего особенного в этом жесте, ничего сексуального, а его подбросило, затрясло. – Когда папа умер… нам отдали его тело и открывать не разрешили. Я больше всего плакала о том, что последний раз видела его очень давно, и теперь он никогда не будет рядом со мной. Я ошибалась. Он всегда здесь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
