– У него из кармана пиджака торчит край тёмных очков, – строгим голосом пояснила Лариса. Я опустил взгляд вниз и машинально запрятал очки пальцем поглубже в карман. – А ещё он бледный. И прячет зубы – не смеётся и не улыбается.
Ну знаете ли. А что если мне не смешно?.. Я снова проглотил бунт, запив его остатками холодного кофе.
– Но на проверку времени уже нет, – повторил Михаил.
– Тогда прямо сейчас его и проверим!
Девчонка вдруг резко перегнулась ко мне через стол. Оказавшись совсем близко, вытянула наружу какой‑то кулон, висящий у неё на груди под одеждой, и сунула его мне под нос:
– Ты вообще знаешь, кто мы такие?! – пробасила она с вызовом.
С настолько близкого расстояния я не смог разглядеть в подробностях, что было изображено на кулоне. Что‑то похожее на символ советского союза, только вместо скрещённых серпа и молота – длинный нож и заострённая палка.
Я хотел, было, ответить, что мне это ни о чём не говорит, но не успел. Девица внезапно выхватила из кармана жилетки металлическое лезвие и от души полоснула им себя по запястью – прямо в миллиметре от моего лица. Я инстинктивно отшатнулся. Бумаги, разложенные по столу, окропило каплями алой крови.
На этом месте подорвался бородатый чудик – будто только того и ждал! Он резко подскочил к нам, второпях с грохотом опрокинув стул, извлёк откуда‑то из‑под рясы небольшой предмет, похожий на вспышку от фотоаппарата и сверкнул им в воздухе передо мной со словами:
– Сейчас я тебя выведу на чистую воду!
Гаджет издал щелчок, и, похоже, подзавис, обрабатывая результат «сканирования». Михаил перегнулся через стол и напряжённо нахмурился, уставившись в дисплей прибора. Краем глаза я подметил, что он на всякий случай схватился за оружие. Наконец, послышался короткий сигнал, и чудак в рясе удивлённо выдохнул:
– Пусто. Не может быть! – он затряс бородой. – Это ошибка! Бесовские происки!..
Рэмбо кивнул и убрал ладонь с рукоятки своего ножа:
– Ну, я же говорил, – он заметно расслабился и откинулся на спинку стула.
Однако теперь напрягся уже я:
– Идиотка! – с опозданием вырвалось у меня в адрес Ларисы. Я похлопал себя по карманам в поиске платка или салфеток. – Что же ты делаешь?! А вы, Михаил – почему сидите как вкопанный?! Ей в больницу надо!
«И возможно не только ей, а всем троим, – добавил я мысленно. – Выходит, и псих этот местный с ними заодно».
Мужчины удивлённо переглянулись. Я поднялся с места и, поравнявшись с девчонкой, кинул ей в руки пачку бумажных платков:
– На, прикрой рану. Здесь же полно заразы, подхватишь что‑нибудь!
Но она так и осталась сидеть с отсутствующим выражением лица, глядя на меня стеклянными глазами. От вида крови, стекающей по её предплечью аж до локтя, меня замутило, а кристалл почему‑то потемнел и налился буро‑красным цветом.
Краски словно потухли. Всё вокруг стало тусклым и серым, как чёрно‑белое кино. Только кровь горела ярко‑ярко алым пламенем. А потом я внезапно увидел всё издалека со стороны и словно в замедленной съёмке – пустырь, пыльную дорогу, заправку, наш грязный столик, трёх людей сидящих за ним и самого себя. Я видел, как я – будто незнакомый мне, сторонний персонаж – собрал со стола бумаги и, сунув их в портфель, покрутил пальцем у виска, чтобы замаскировать накатывающее волнами головокружение.
Пальцы у него были холодные как лёд, но тело при этом бросило в жар. На ватных, плохо слушающихся ногах он – то есть, я – не прощаясь, ушёл к своей машине и, едва пристегнувшись, дал по газам.
* * *
Сидя во мраке своего кабинета, я растирал пальцами напряжённые, ломящие тупой болью скулы. Их свело так, что я не мог разжать челюсти, чтобы полностью открыть рот.
Настолько сильно перенервничал, что ли?..
Кристалл медленно светлел, принимая свой обычный прозрачный оттенок. Мир тоже постепенно возвращал краски, но жар не проходил и, кажется, опять поднималась температура. Помимо этого меня не покидало странное ощущение, будто я вижу всё не только от первого лица, но одновременно ещё и со стороны.
Тело трясло. Постоянно хотелось пить. Я опрокинул в себя уже две бутылки минеральной воды и три кружки кофе, не считая ту бурду на заправке, но жажда не проходила. Как там выразился Михаил? «Непреодолимая и неконтролируемая»?..
Вот уже второй час я пытался дозвониться до своего врача, время от времени окидывая взглядом своё лицо в отражении погасшего экрана мобильного. Сквозь сведённые челюсти я пытался заглянуть себе в рот, но щёлочка была совсем узкая – мне едва удавалось через неё пить. Наверное, я и говорить толком не смог бы, но пока проверить не удавалось – телефон эндокринолога не отвечал. Впрочем, неудивительно. Был самый разгар рабочего дня.
И только спустя ещё полчаса доктор, наконец, то ли освободился, то ли потерял терпение:
– Здравствуйте, это ведь Григорий Волков? – раздалось из динамика мне в ухо. – У вас что‑то срочное?
– Здравствуйте! Да‑да, Волков, он самый… – стоило мне заговорить, как мои челюсти внезапно разжались, и на ладонь мне выпало два моих зуба.
Я вскочил и подбежал к зеркалу, широко раскрыв рот – будто в кресле у стоматолога.
– Чем обязан?
– Матерь Божья!.. – вместо ответа выдохнул в трубку я.
Мне едва удалось не грохнуться в обморок от увиденного.
Клыки! На месте двух выпавших зубов из моей верхней челюсти торчали, сверкая, два огромных белых клыка! Как только я их увидел, они прямо на моих глазах стали стремительно уменьшаться в размерах, пока не сравнялись по длине с обычными, человеческими. Правда, при этом так и остались острыми и круглыми – как звериные.
– Я слушаю, – повторил доктор из трубки. – Алло?
– Да‑да, – растерянно проговорил я. – Я тут. Пожалуйста, простите за настойчивость, но мне очень – очень! – нужно попасть к вам на приём в самое ближайшее время!
На том конце провода раздался озадаченный вздох:
– Знаете, вообще я всю ближайшую неделю под завязку занят, но… – эндокринолог осёкся.
«…но иначе ты оборвёшь мне весь телефон, поэтому придётся тебя принять», – мысленно продолжил я за него.
– Но я попробую что‑нибудь придумать. Приезжайте завтра утром, к восьми.
Глава 5. Красная нить
У дверей моей московской квартиры меня ждал курьер в сине‑оранжевой форме с надписью «EMS». Нервно поглядывал на часы и барабанил пальцами по плотному бордовому конверту, который держал в руках.
– Здравствуйте, – обрадовано выпалил он, завидев меня. – Волков?
– С утра был им, – неуверенно ответил я.
– Опаздываете!
– Всего на пятнадцать минут… – начал было оправдываться я, но он меня перебил:
– Для вас бандероль! Распишитесь, пожалуйста.
Подрагивающей рукой я вывел загогулину в его накладной и, забыв поблагодарить, хлопнул входной дверью. Прижался к ней спиной и выдохнул, сбрасывая напряжение.
Ну и денёк!
В темноте коридора я впервые за день почувствовал себя комфортно. Так бы и остался тут, в кромешной мгле, но письмо само себя не прочитает.
Щёлкнув настольной лампой на письменном столе, я с нетерпением вскрыл конверт. На этот раз не открытка, а обычный лист А4 с наклеенными на него отдельными буквами разных размеров и шрифтов. Такое впечатление, что вырезали из газеты или каких‑то старых пожелтевших книг.
«Привет, Гриша!
Согласен, мои ребята немного странные. Профессиональная деформация, так сказать. Но зато они единственные, кто знает, как тебя теперь убить.
Не спеши бояться. Они считают, что ты человек – и пусть продолжают так думать. Сканер на тебя не сработал, потому что срок твоей инициации ещё не вышел. Окончательно она завершится только спустя 21 день. Тогда же ты сможешь узнать, какую сверхспособность несёт в себе твой кристалл. Пока этого не знает никто, даже я.
Однако – должен тебя предупредить – твой синдром хищника будет набирать силу уже сейчас. Вскоре ты уже не сможешь контролировать своё тело при запахе крови. Тебе останется только смотреть на происходящее со стороны, и ты не вернёшься, пока зверь не насытится. Будь осторожен. Уверен, что убийства и связанные с ними неприятности пока не входят в твои планы, поэтому используй чеснок.
Надеюсь, предыдущий отрывок дневника тебя захватил, но если нет – сегодня тебя ждёт продолжение. На этот раз тебе точно понравится.
Приятного чтения!»
И снова не попрощался и не подписался. Хотя, кое‑что мне теперь стало понятно. «Мои ребята». Получается, этот тип и СКОК – заодно. Или же они работают на него, что, в сущности, одно и то же. Есть над чем задуматься…
Вместе с «анонимкой» в конверте было ещё несколько уже знакомых мне пожелтевших страниц.
«Мне так неуютно и одиноко! Я как будто чужая среди этих людей. У меня как будто выбили почву из‑под ног.
Вот уже две недели прошло, а я всё никак не могу привыкнуть к этой школе. К этому городу. К папиной новой работе. Он уходит рано утром и приходит поздно вечером, когда я уже сплю. Говорит, что так надо. Что где‑то далеко идёт война и, скорее всего, дойдёт и до Советского Союза, и тогда нам тоже придётся воевать. Как же страшно это звучит, аж голова кружится!
Мама тоже собирается устроиться на работу, на фабрику. Что же я буду делать одна?..
В обед, после школы, я люблю сидеть рядом с нашим домом под раскидистой яблоней. В её тени стоит покосившаяся деревянная скамеечка – это место я облюбовала сразу. Здесь не жарко и, если смотреть вверх, через листья, на голубое небо, можно представить, что я дома. Далеко‑далеко отсюда…
– Эй, чего скучаешь? – резкий голос заставил меня вздрогнуть. Я опустила голову, возвращаясь в реальность. Моя одноклассница, Нинка. Не то чтобы мы с ней часто общались в школе, но пару раз на переменках переговаривались. Кажется, она живёт где‑то неподалёку.
– Мечтаю!.. – с опозданием поправила её я.
– О мальчиках небось?
– Чего это сразу о мальчиках? – я насупилась. – О доме.
– Вот я и говорю – скучаешь! – Нинка села со мной рядом. – А ты откуда родом?
– Из Смоленской области. Мы там жили в маленькой деревеньке, а здесь большой город…
– В большом городе скучать негоже, – уверенно перебила меня Нинка. – Ты ещё просто не освоилась. Айда со мной на экскурсию?
– Куда?
– Да хотя бы на станцию!
– А что нам там делать? – с непониманием уставилась на неё я.
– Как что, строить глазки, конечно!
– Кому?
– Студентам! – с ликованием воскликнула Нинка. – Там мединститут! Такие мальчики приезжают на вечерней электричке, загляденье! Красивые, умные! Да ещё и врачи! У них лекции по вечерам… Я пока только присматриваюсь. Но вот бы познакомиться!..
– Да наверное им с нами неинтересно будет, – неуверенно поспорила я. – Они же взрослые уже.
– Ой, ладно тебе, какие там взрослые! Нам с тобой по пятнадцать, а им восемнадцать‑девятнадцать. Подумаешь, четыре года всего разницы!.. Короче говоря, ты как хочешь, а я надеваю школьную юбку и иду!
В общем, уговорила она меня. Превозмогая волнение и стыд, в тот же вечер я, тоже надев свою тёмно‑синюю юбку со складочками, а ещё новые белые колготки, пошла с ней к станции встречать вечернюю электричку.
Вагоны и правда были битком набиты студентами. По дороге Нинка рассказала мне, что медицинский институт в Сталинграде открыли шесть лет назад, и в прошлом году уже был первый выпуск. А в этом году набрали много новых ребят. В основном на лечебное дело идут молодые парни, выпускники школ. Говорят, многие из них приезжают издалека.
– Ну, то есть, выбор есть! – подытожила свой рассказ Нинка и вдруг толкнула меня локтем в бок. – А вон, гляди, мой идёт!
Выбор Нинки пал на голубоглазого блондина с отпущенными волосами, волнами спадающими на скулы. Про себя я прозвала его «Златовлаской», но однокласснице озвучивать это прозвище не стала, чтобы не обидеть.
– А тебе? Тебе какие нравятся? – громким шёпотом вопрошала Нинка мне на ухо.
Я скользила глазами по торопящимся на занятия студентам:
– Даже не знаю…
Этот коротышка, этот толстоват, этот неряха, а этот вообще рыжий. Не люблю рыжих…»
На этом месте я не удержался и фыркнул, приглаживая волосы. Ишь ты, какими разборчивыми были, оказывается, советские девочки! Впрочем, ладно.
И мои глаза уже читали дальше:
«Но вдруг сердце моё ёкнуло. Я поправила юбку, уткнула глаза в пол и выдохнула, почти беззвучно:
– Мне брюнеты нравятся. Кареглазые…
– А, этот. Ишь ты, на кого замахнулась! – хихикала Нинка. – Сразу видно – отличник! Гордый какой!
Высокий широкоплечий парень, прижимающий к груди учебник, деловито прошёл мимо, даже на нас не взглянув.
– Краси‑и‑ивый! – шёпотом одобрила мой выбор одноклассница. – Пошли, проводим его!
Двигаясь на некотором расстоянии от толпы медиков‑студентов, мы дошли до здания института. Глядя, как парни исчезают за огромными деревянными дверями, Нинка озвучила план дальнейших действий:
– У них занятия идут по три с половиной часа. Потом едут домой. Я обычно в сквере вон там гуляю, жду. А после ночной электрички уже иду спать. Ты как, со мной останешься?
– Поздно уже будет… – несмело поспорила я.
– Всего‑то девять!
– Ну, ладно. Гулять так гулять!
Ох, если бы не это гнетущее чувство, что у меня выбили землю из под ног. Если бы не холодок в груди и не тянущая тоска по родному дому, то я бы, наверное, даже с ним познакомилась…
Господи, только бы не было войны! Только бы мы поскорее вернулись…
Сталинград,
27 мая 1941 г.»
Сложив листы дневника пополам, я задумчиво гладил между подушечек пальцев шершавую от времени бумагу.
Знаете, а я ведь во многом мог понять эту девочку – Свету. Хоть я и родился на целых семьдесят лет позже неё, я тоже взрослел в очень нестабильное время. Наверное поэтому мне было сейчас так интересно «подглядывать» за ней сквозь десятилетия. А вот стыдно совсем не было, ни капельки, хоть это и личный дневник. Думаю, что если бы мы с ней, вопреки законам времени, встретились, то она бы тоже увидела во мне родственную душу и ничуть не обиделась бы.
С самого детства я точно так же – беспомощно – наблюдал, как рушится то, что дорого сердцу. Я, прожив так мало, видел так много. Мои родители женились ещё в Советском союзе, развелись уже в Украине, а в нулевых мама с отчимом и вовсе приняли решение переехать в Россию. Вокруг меня постоянно что‑то менялось, и я едва успевал за этими переменами. Мимо проплывали – нет, даже пролетали – дни и года, навсегда унося с собой то, что я успел узнать и полюбить всей своей детской душой. И я научился не привязываться. Я даже почти научился не любить. Я научился быть простым наблюдателем.
И если бы я однажды решился вести личный дневник, мне тоже нашлось бы, что рассказать…
На этой мысли я оторвался от дум. Меня вдруг вновь посетило то странное отчётливое чувство чьего‑то присутствия рядом. Будто кто‑то, стоя за моей спиной, дышал мне в шею. А потом он положил руку мне на плечо – так неожиданно, что я вздрогнул.
Я резко вскочил, опрокинув за собой стул, и обернулся. Вгляделся в тёмный проём коридора. Показалось?..
Комната была пустой. Коридор тоже. Ни одной живой души, не считая меня.
Наверное, переутомился. Пора спать.
* * *
Я всегда любил плавать. Это чувство – когда стопы отрываются от твёрдой поверхности, и ты вверяешь своё тело эфемерной, прозрачной воде – ни с чем не сравнимо. Будто все земные заботы враз покидают тебя, и ты становишься свободным как рыба. А вода словно качает тебя в своей колыбели…
Но сейчас что‑то идёт не так. Вода не принимает меня, как любящая мать. Она вовсе не чистая, а мутная и плотная. И, кажется, я тону.
Меня поглощает какая‑то давящая, вязкая пучина. Пенистые волны, накатывая одна за другой, топят меня, не давая всплыть. Сначала я сопротивляюсь. Барахтаюсь руками и ногами, пытаясь удержаться на поверхности. Но все усилия тщетны. Я будто бы разучился…
Задерживаю дыхание – инстинктивно, чтобы не наглотаться. Открываю глаза. Ночь. Вокруг темно, только у берега мерцает слабый свет. Кажется, там сидит кто‑то с фонариком. Брызги воды, которые я создаю, не дают мне разглядеть получше. Если это спасатель, то почему он не торопится прыгать за мной?.. Может, бродяга? Сторож?..
Да впрочем какая разница, кто он!
– Помогите! – кричу я, но раздаётся только сдавленное «буль‑буль». Тёмно‑синий кисель проникает в лёгкие, лишая возможности дышать.
Фигура на берегу встаёт в полный рост. Тусклый свет очерчивает стройный девичий силуэт, но лица не видно. Незнакомка ничего не говорит. Просто берёт в руки что‑то вроде удочки и закидывает её в воду.
Ты серьёзно?! Я тут тону, а ты порыбачить решила?
Не успеваю я это подумать, как острая боль прошивает мою левую руку насквозь в районе вен. Плотная нить – красная как кровь – вьётся змеёй и описывает круги вокруг моего запястья.
«Попался! – знакомый едкий смешок. – Сегодня у меня крупный улов!»
Невидимая катушка начинает трещать, натягивая леску, которая тащит меня к берегу. Но почему‑то я совсем не рад такому спасению. Я узнаю в незнакомке лесника. Без сомнения, это он, просто сегодня почему‑то решил порыбачить.
Теперь я барахтаюсь уже в попытках освободиться от плена. Уж лучше я просто утону в бездонной пучине, чем попаду в лапы к этому извращенцу! То есть, извращенке…
Тень на берегу довольно смеётся, словно ей доставляют удовольствие мои метания. В какой‑то момент она осекается и говорит уже серьёзно:
– Ни в воде, ни на суше тебе теперь нет места. Прекрати сопротивляться. Ты обречён.
«Обречён… обречён… обречён…» – это слово, будто брошенный камень, оставляет на воде круги.
– Даже не надейся!
Надо как‑то отвязаться от её «удочки». Я в панике ощупываю запястье, ища узел красной нити. Кручу руку и так и этак. Узла нет. Что за чертовщина…
Меня бросает в жар, а кровь холодеет в жилах. Не может быть!
Красная нить не просто обвивает моё запястье. Она вообще не привязана ко мне. Нить выходит изнутри, глубоко из‑под кожи – прямо из моей вены.
– Всё кончено, – прохладно констатирует откуда‑то сверху рыбачка.
– Нет!!! – зажмурившись, я сжимаю красную нить в кулак.
– Не поможет… – шелестящий хищный шёпот.
– Поможет, ещё как!
Я стискиваю зубы и дёргаю нить – что есть сил, будто вырываю чеку из гранаты. Воздух разрезает громкий хлопок.
Моя вена лопается. А вместе с веной, треща, рвётся нить миров. Декорации рушатся. Океан ударяется о сушу и рассыпается вокруг меня фонтаном бурых капелек.
Я просыпаюсь в своей постели, забрызганной – от изголовья до ног – моей же кровью.
«Тебе не убежать. Не уплыть, не улететь, не скрыться. Ни наяву, ни во сне, – её голос быстрым пульсом стучит в висках. – Ты моя добыча. Ты привязан ко мне».
За окном ещё стояла ночь, но в комнате было светло от горящего белым светом кристалла. Подняв к лицу левую руку, сведённую от боли, я ахнул. Моё запястье было разрезано глубокой раной, и из разодранных в клочья вен во все стороны хлестала кровь.
Несколько секунд – и фонтанирующее кровотечение остановилось, чудовищная боль прошла, а рана зажила без следа. Осталось только вяжущее послевкусие – острый, животный, пронизывающий тело насквозь страх. Страх рыбы, которую поймали, чтобы зажарить кому‑то на обед.
Глава 6. Не врач, а мегера
С утра эндокринолог, выслушав жалобы и окинув взглядом мою исхудавшую фигуру, вынес неутешительный вердикт:
– Госпитализировать, причём срочно. Желательно прямо сейчас – по «скорой».
Возражать я не стал – тем более, что температура моя к утру подскочила до невиданной отметки в сорок с хвостиком градусов, и на приём я приехал, колотясь от лихорадки.
В десятом часу я уже лежал в эндокринологии. Госпитализация тоже не прошла без приключений. В процедурном кабинете отделения при виде или, точнее, запахе чужой крови мне сделалось дурно – как и вчера, на заправке. Мир снова стал чёрно‑белым, и я увидел себя со стороны. Пока медсестра брала анализ у другого пациента, я прошмыгнул к стоящим за её спиной пробиркам, схватил одну и попытался свинтить с неё крышку. Чувство сухости в горле смешивалось с диким ужасом от того, что я не мог себя контролировать. После нескольких секунд борьбы со своим альтер‑эго, я всё же ударил себя – то есть, его – по руке. Пробирка выпала, но, к счастью, не разбилась, а только шумно покатилась по металлическому столу.
– Простите, – пробормотал я в ответ на немой взгляд медсестры и запоздало схватился рукой за столешницу. – У меня… потемнело в глазах. Чуть в обморок не упал. Пойду лягу. Возьмите мне кровь в палате, пожалуйста.
Задержав дыхание, я пулей вылетел из процедурного кабинета.
Чуть позже кровь у меня всё‑таки взяли. Дурнота прошла, мир снова принял цветной облик, но странности продолжались.
Следующая порция удивления ждала меня в кабинете ультразвуковой диагностики. Врач, который делал мне УЗИ – молодой мальчик‑практикант – долго водил по моей груди датчиком и так, и этак, щёлкал кнопками и напряжённо молчал. Я тоже слегка напрягся, предвкушая, что сейчас он скажет что‑нибудь вроде: «Извините, но, кажется, у вас нет сердца».
– Наверное, аппарат глючит, – наконец, сказал он. – Подождите, сейчас перезагружусь.
Но и перезагрузка системы, кажется, не помогла. Узист долго не решался снова со мной заговорить, только вздыхал и время от времени почёсывал затылок, а потом пробормотал:
– Странно как‑то получается… Никогда такого раньше не видел.
– Что там у меня? – я встрепенулся и начал выкручиваться, пытаясь увидеть изображение на мониторе. – Моё сердце не бьётся?
– Оно сокращается, – врач мотнул головой. – Клапаны работают. Вот, видите? Но…
– Но?..
– Оно сокращается так слабо, что вряд ли могло бы протолкнуть кровь в артерии.
– Что же оно толкает, если не кровь? – выдохнул я.
– Не знаю, – практикант поправил очки, придвинулся ближе к аппарату и несколько раз подряд сильно зажмурился, глядя в монитор, а потом выпалил. – Как будто бы воздух.
– Воздух?!
– Простите. Допплер тоже не работает. Я сегодня вызову техподдержку. Приходите завтра, когда починят аппарат.
Но и на следующий день аппарат не изменил своего мнения по поводу моего сердца. Глядя на бланк УЗИ, заведующий эндокринологией, сначала тоже подзавис на некоторое время, потом крепко выругался в адрес практиканта, махнул рукой и, судя по всему, плюнул на нереалистичный результат. Тем более, что его больше интересовало исследование щитовидки, а с ней всё было в полном порядке.
В середине следующего дня ко мне в больницу внезапно нагрянул в гости Стас. Влетев в палату, он воскликнул с порога:
– Тебе сейчас ни в коем случае нельзя болеть, слышишь?! – подлетев ко мне, он громким шёпотом зачастил мне в ухо. – Гриша! Скажи… только честно… это всё из‑за СКОКа, да?! Ты тут прячешься от них?! Что у вас там произошло позавчера?!
– Ничего не произошло, – мне пришлось немного покривить душой, чтобы его успокоить. – Просто так совпало. Можно сказать, плановая госпитализация. Из‑за диабета.
– Точно? – с недоверием переспросил Стас.
– Ну… да. У меня ещё и температура поднялась. Вот, пощупай.
Потрогав мой лоб, кадровик выпалил:
– Ну и слава богу! Это же просто супер!
– Я бы так не сказал… – вяло поспорил я. – Устал уже…
– Значит, мне им сказать, что ты продолжаешь работу над проектом? Они уже ищут тебя.
– В смысле, ищут? – от одного воспоминания о «святой» троице меня передёрнуло.
– В прямом. С утра сегодня названивают в офис. Они готовы с тобой работать. Ждут тебя в их московском филиале.
Вот это новость. Почему‑то мне казалось, что после грубости, которую я отколол им на прощанье на бензоколонке, они точно больше не согласятся иметь со мной дело. И вот, пожалуйста. Как же мне теперь выкручиваться?
– Послушай, Стас. Эээ… Я не уверен, что…
– Нет, – кадровик решительно меня перебил, – Гриша, нет! Только не говори мне, что сольёшься так же, как Валерка!
Имя конкурента прозвучало в его устах настолько пренебрежительно, что я призадумался. А и впрямь, у нового Катиного ухажёра, похоже, оказались не стальные яйца. Но я‑то теперь, можно сказать, неуязвим. Может, благодаря кристаллу я смог бы сделать невозможное и довёл бы до конца этот мистический проект.
– Так что мне передать им? – сидя на табуретке рядом с моей кроватью, Стас нервно барабанил пальцами по коленям.
– Передай, что я буду у них, как только меня выпишут, – выпалил я.
– Ура! – возопил кадровик, взвившись на ноги. – Аллилуйя! Ты нам всем жизнь спас!.. Ну… или, по крайней мере, жопу.
* * *
После того, как я дал кадровику и СКОКу столь громкое обещание, выздоравливать мой организм не торопился.
Внешне я держался весьма бодренько, не считая уже привычной бледности. Веснушки окончательно исчезли, лишний вес тоже, зато отчётливо проявились мышцы: на плечах, руках, ногах, груди, прессе. Как будто я не валялся в постели вот уже почти две недели, а всё это время не вылезал из качалки. Зубы побелели. Глаза, напротив, как будто бы потемнели и стали выразительнее. Молодые медсестрички на посту то и дело строили мне глазки, но мне было, мягко говоря, не до них.
Самочувствие моё колебалось между «плохо» и «хуже некуда». Температура никак не проходила, несмотря на попытки докторов пичкать меня всяческими медикаментами, в том числе и всеми возможными антибиотиками. Днём было ещё более‑менее терпимо, но к вечеру и по ночам меня знобило, колотило, руки тряслись. При этом меня постоянно мучило чувство, похожее на жажду и голод одновременно. Я беспрестанно что‑то ел или пил, но ни один продукт не приносил мне хотя бы временного облегчения. Пища попросту не насыщала меня. Как будто бы я глотал пустоту, воздух.
Лечащий врач, каждый раз глядя на меня, откровенно чесал затылок и разводил руками. Назначал новые капельницы и анализы, но и это не помогало. Я уже был готов сжалиться над ним, подумывая о том, чтобы перестать его мучить и уйти из больницы под расписку, как вдруг, ровно на тринадцатый день моей госпитализации, в палату к нам заглянула новая врач, которую я раньше в эндокринологии не встречал.
Это случилось днём, часа в два. Я недавно вернулся с обеда и лежал на своей кровати в одних трусах, раскрывшись. Мне было ужасно жарко, как и всегда. Может быть, из‑за диабета, а может из‑за температуры под сорок.
Дверь распахнулась резко и без стука. Подскочив от неожиданности, я машинально натянул на себя край скомканного одеяла. Врач – довольно молодая женщина – с порога смерила меня оценивающим взглядом. А я, в свою очередь, её. С самого начала я ни секунды не сомневался, что она пришла по мою душу.
Было в ней что‑то, что меня сразу напрягло. Какая‑то холодная, леденящая строгость. Чёрные прямые волосы собраны в тугой хвост. Светло‑серые, будто затянутые инеем глаза, смотрят не моргая. Бледное лицо и такие же бледные, практически бесцветные губы. Стройная. Нет, даже худая. С острыми плечами и узкой‑узкой талией. Руки с длинными тонкими пальцами прижимают к груди какую‑то папку – не иначе как мою историю болезни. На руках, кстати, кожаные белые перчатки аж до локтя. Зачем такие? Мы тут, вроде бы, не заразные…
На безымянном пальце правой руки, прямо поверх перчатки – обручальное кольцо. Поймав на нём мой взгляд, она строго выпалила:
