Ива опять думает, прежде чем рассмеяться.
– Да. Возможно, это лучшее применение моим хорошим делам.
Я запихнула блокнот в рюкзак, все еще не понимая, что конкретно мне с ним делать. Ива сидела над своим детищем, тезисным планом большой работы о «постструктуралистском анализе юмора» с трепетом и волнением, словно смотрела вскрытие трупа, вглядывалась в свой документ. За все время нашего знакомства я много раз задавалась вопросом: почему она со мной общается? Ива была родом из параллельной реальности, далекой и таинственной. Она лишь раз открылась передо мной, в первый день нашей дружбы, а все остальное время скромно приподнимала занавес, чтобы случайно выбросить оттуда какой-нибудь факт. Ранняя юность в модельном бизнесе, травматичные отношения, поступление в вуз. Я только урывками видела ее красивых подруг и их извечный бессмысленный small-talk, видела худощавых парнишек с философского факультета ВШЭ, с которыми она общается неведомыми терминами, а потом надевает улыбку и идет к кому-нибудь посимпатичнее. Порой мне казалось, что Ива двигается в этом мире с грацией пришельца, существа высшего порядка, словно с того мема про мозг, изучая и ощупывая действительность вокруг.
Единственное, что ее волновало, – это научная работа о юморе. Она все никак не могла сузить тему. Если в начале года она писала только о таких комедийных приемах в малой визуальной комедийной форме, как «вайны» и «тик-токи», то теперь отрывки из ее диссертации, которыми она заполняла нашу переписку в «Телеграме», больше походили на замысловатую сложную энциклопедию юмора или на один большой прикол. Мы с Гариком такой заумный бред называли «категория: постструктуралистский анализ текстов песен гр. Serebro». Ива уходила в это с головой и с каждым днем напоминала бледную тень своей научной статьи. Если раньше она тратила время, чтобы над чем-то рассмеяться, то теперь сразу лезла в заметки на телефоне, чтобы записать новую гениальную мысль о метаиронии.
Мне есть с чем сравнивать. У меня было разное окружение. В стендап-клубе более или менее зрелая тусовка, двадцать семь плюс, остатки компании Пупы и Лупы, Ивино окружение, ребята до двадцати пяти. Я неожиданно заметила, надеясь сделать это шуткой, что чем они моложе, тем громче рассуждают. Гарик назвал это «напыщенной интеллектуальностью» и обосновал тем, что шаткая самооценка двадцатилетних направлена только на то, чтобы как-то самоутвердиться за счет чего-то чрезмерно интеллектуального. Только двадцатилетние ходят на артхаус, к тридцатнику мы все будем пересматривать «Голый пистолет», а может, и «Горько», потому что устанем от всего умного, разочаруемся и не будем пытаться никого впечатлить.
Мы с Гариком долго разгоняли материал про интеллектуалов. Одна из шуток заключалась в том, что попади типичный интеллектуал-миллениал на викторину, он бы не смог ответить ни на один вопрос, а только цитировал бы Ролана Барта[18 - Рола?н Барт (фр. Roland Barthes) – французский философ и литературовед, представитель структурализма и постструктурализма, семиотик.] и рассуждал о «серой зоне». Я хотела обсудить это с Ивой. Ведь это ее тусовка – разговоры о Жижеке[19 - Сла?вой Жи?жек (словен. Slavoj Zizek) – словенский культуролог и социальный философ фрейдо-марксистского толка.] и Хайдеггере[20 - Хайдеггер (Heidegger) Мартин – немецкий философ, один из крупнейших мыслителей XX в.], темы, после которых у тебя точно не встанет. Как-то раз я слышала, как Ива с одним программистом пыталась нарисовать график слов «легендарность» и «популярность» с помощью математической функции. Они оба перешли на громкий восторженный тон, будто пытались быть всеми услышаны, увидены и замечены, будто в конце рассчитывали на овации. Я же, когда пыталась осилить Славоя Жижека, который, как мне сказали, Бритни Спирс в области философии, в моей голове не было ни одной мысли, кроме: «О боже, я читаю Жижека, как бы при этом еще и не дрочить на себя, читающую Жижека».
Ива была еще не такой раздражающей, а вот ее тусовка, куда я вляпывалась совершенно случайно и всегда заменяла предмет мебели, казалась прайдом околоинтеллектуальщиков, где вместо перьев в заднице и блесток на теле были громкие слова о постструктурализме, «серой зоне» и почему-то всегда – абсолютно всегда – Холокосте. Со стороны создавалось впечатление, что они играют в какую-то замысловатую игру, но давно забыли правила и не хотели в этом признаваться. Замечала ли Ива бессмыслицу всего этого или действительно верила, что их разговоры в барах – это что-то важное, а не форма группового онанизма? Но я вряд ли когда-нибудь осмелюсь у нее это спросить.
Мы переждали ремонтные работы в кофейне, закрыли за рабочими дверь, вернулись в ее белую идеальную квартиру, которую она с заботой обставляла на мотив своих любимых журналов Kinfolk[21 - Kinfolk – американский журнал о минималистичном life-style, стиле и искусстве.] подручными средствами из «Икеи». Она выбрала из сотни сортов чая какой-то подходящий, развернула свою чайную церемонию, где были даже пробковые подстаканники для чашек, и запустила на телефоне «Тик-ток», произнося то же, что и каждый раз:
– Во имя науки.
Мы часто так делаем. Можем видеться, сидеть у нее дома и даже не разговаривать – просто смотреть бесконечную ленту чужой тупости. Ива сидит с блокнотом и делает загадочные пометки, пока я просто над чем-то угораю.
Раньше я, как и все, скептично относилась к «Тик-току», воспринимая его только как дегенеративную сеть для танцующих подростков, которая участвовала в скандале, когда выяснилось, что среди пользователей оказалась куча педофилов. Потом я заразилась «Тик-током», как и многие. Самые лакомые, странные и смешные ролики я замечала в «Твиттере» или у кого-то в «сториз» «Инстаграма». Потом от скуки скачала приложение. «Тик-ток» стал засасывать. Я могла часами смотреть его. А потом и Ива стала подогревать мою зависимость постоянным обсуждением разных жанров.
– Ты заметила, что жанр социальных «вайнов» преимущественно мужской и соответствует определенным архетипам? История становления мужчины. На старте он неудачник, а потом успешный бизнесмен и почему-то ВСЕГДА с машиной. И, кстати, я видела в основном русский контент. В США есть жанр социальных «вайнов», ты в курсе?
– Привет. Я сделала подборку интерпретаций мема с закрытой дверью. Мне кажется, что есть какая-то взаимосвязь.
– Ты видела эти романтические POV[22 - POV (от англ. point of viev) – вид съемки, когда видео идет от первого лица. В TikTok жанр POV подразумевает, что пользователь видит ролик от своего лица, а тик-токер взаимодействует с пользователем.]? Где тик-токер выступает в роли твоего парня, похитителя и тому подобное. Я подумала: может, это форма эмоциональной цифровой проституции? Где вместо эротики романтический контент. Это ли не странно?
Первое время я даже не регистрировалась, пока не вылезло странное видео. Девушка под минималистичную музыку просто лежит на полу кухни. Подпись такая: «POV: ты понял, что существование иногда бывает слишком сложным».
Не знаю, что именно меня зацепило в этом видео, но я возвращалась к нему снова и снова. Я уже знала подобное, одно из моих любимых, еще со времен платформы COUB, где мальчик такой русской уродливой зимой лежит звездой на карусели под песню «Where Is My Mind»[23 - Песня американской альтернативной рок-группы Pixies.]. Та же степень отчаяния, но ролик оставался смешным. В «Тик-токе» этой девушки не было ничего смешного, но меня почему-то заворожили ее отстраненное лицо, полная безэмоциональность и истощенность.
Я зарегистрировалась, чтобы подписаться на нее. Она часто выкладывала видео. Какие-то из них были забавными, какие-то – абсолютно бессмысленными, из разряда «я пинаю ботинком осеннюю листву под музыку». Никогда не понимала людей, которые выкладывали в Сеть что-то совсем несмешное, бессмысленное или некрасивое, что-то слишком простое, что я вижу каждый день.
Мы как-то раз обсуждали это с Ивой. Она выразила свою теорию о том, что у каждого человека есть внутренняя дистанция между его жизнью и контентом. И когда эта дистанция короткая, то ты выкладываешь в ленту каждый завтрак, когда длинная – то умопомрачительные, сложносрежиссированные посты. У той девушки дистанция была короткой. Она выставила видео, где радостно рассказывала о свидании с каким-то мальчиком на следующей неделе и выглядела такой счастливой, что у меня сердце сжалось, будто мы знакомы сто лет. Она просила подписчиков выбрать ей наряд, снимала, как делает макияж, и даже поделилась мыслью, что ее crush[24 - Возлюбленный (англ.).] похож на кого-то из мультфильма Тима Бертона.
В следующем видео она сообщила, что он не пришел на свидание и везде ее заблокировал.
– Недавно я поняла, что эти тик-токеры мне как семья. Я уже все их лица наизусть знаю, так часто их вижу, – поделилась я мыслью с Ивой, вспомнив лицо той девушки.
– «Тик-ток» тем и хорош, что плотность мемов и контента создает интертекстуальное поле, иллюзию узнавания, некоего заранее знакомого пространства, – ответила Ива, словно у нее на коленях лежал учебник по «Тик-току». – Знаешь, такая атмосфера тусовки, где вы разговариваете одними шутками из прошлого. По сути, в этом и смысл «Тик-тока». Один делает, другой повторяет. Возможно, это единственная платформа, приоритет которой не оригинальность контента, а его переосмысление. Копии копий без оригинала, чистый симулякр. Субверсия.
– Человеческая многоножка юмора.
Мы залипли на добрых два часа, как бывает с просмотрами дурацких видео.
– Знаешь, какой мой любимый мем? – неожиданно прервала тишину Ива.
– Наверное, эта самая «мыш»?
– Нет. Мем с directed by robert b. weide.
– О. Я его тоже люблю. Особенно когда люди падают. Я вообще заметила, что с каждым годом все громче смеюсь над тем, как падают другие люди. Недавно рассмеялась над видео с автомобильной аварией, там девушка на три метра отлетела. Как ты говорила, эти три теории?
– Теории превосходства, столкновения и утешения. Их, разумеется, куда больше. Но это основное. Да, превосходство – это, скорее, античная традиция. Платон и Аристотель относили комедию к низшему проявлению. Аристотель вообще считал, что шутка – это форма оскорбления. Чарльз Грунер[25 - Американский профессор, преподаватель высшей школы речи и драмы, автор книги «The Game of Humor».], в принципе, утверждал то же самое: что юмор – это игровая агрессия, где смех выступает проявлением реакции в отношениях победителя и побежденного. Пошутить над кем-то и посмеяться – все равно что сказать: «Смотри, я лучше, сильнее, а ты слабее. Ты упал, а я на ногах».
– Я просто люблю смотреть, как падают люди, Ива. – Иногда ее занудство все-таки может надоедать. – Так почему directed – это твой любимый мем?
– Это… антикульминация.
– Чего?
– То есть… когда должен настать кульминационный момент, панчлайн в шутке, резко появляются заставка и музыка. Человек падает, но не приземляется. Мы не видим концовки, не видим катарсиса, не видим самого болезненного. И… я люблю этот мем потому, что он как вишенка на торте. Когда играет эта музыка, я понимаю, что надо смеяться.
– Ива, пообещай мне кое-что.
– Да?
– Если меня будут хоронить, то пусть гроб опускают под эту музыку.
Это была шутка, но Ива не рассмеялась. Она приняла это всерьез.
– Обещаешь?
– Обещаю.
– А еще сегодня я кое-что поняла про нашу заказчицу. Помнишь, я писала ее историю в посте?
История была затертой, драматически выверенной и, откровенно говоря, такой «по-инстаграмски» шаблонной, что даже не верилось, что это правда. У нашей героини, сорокалетней блогерши, развод, пятилетний ребенок на руках и, разумеется, сложный период в жизни. Она хочет устроиться уборщицей хоть куда-нибудь, но тут ее мама решает отдать ей деньги, которые собирала на собственные похороны и дорогущий гроб.
На них наша героиня открывает частный детский сад «Скворечник».
– Я сегодня вспомнила этот пост и поняла: мама копила деньги на гроб, а доча купила скворечник – ту же коробку из дерева. Мне кажется, это просто уморительно. – Не знаю, почему меня так распирал смех, но, кажется, Иве эта шутка тоже зашла. – Мама копила на гроб, а доча сделала скворечник.
Чуть позже Ива ушла спать, а я села наобум писать чертов чек-лист про женское счастье.
Написала что-то на отвали, а потом подумала, какой чек-лист был бы у меня.
И, пока я его составляла, поняла одну вещь про свою депрессию.
Иногда я вижу ее. Словно тень, которая каждый раз принимает разные формы. Стеснительный ребенок, который опасается зайти в гости и стоит в дверях.
Я смотрю на свою депрессию и говорю: я буду шутить, пока ты не уйдешь.
Иногда мне становится невыносимо плохо. Я не знаю, как это объяснить. Иногда кажется, что в горле плотина, а тело болит каждой клеткой. Болит так, будто… я – замедленный взрыв. И взрываюсь слишком долго, так, что каждая клеточка кожи медленно отрывается от другой. Органы, мозг, кости медленно-медленно идут трещинами.
Какой идиотизм. Это слишком пафосно. Слишком красиво. Я не заслуживаю такой красоты. У меня всего лишь болит тело, просто как-то по-странному болит, да и все.
Я не заслуживаю даже красивого описания боли.
Хочу, чтобы об этой ужасной ночи, когда я не могу сомкнуть глаза, когда мне слишком плохо и больно, сняли «тик-ток».
Да, я хочу быть коротким видео с дешевыми спецэффектами и дурацкой попсовой музыкой. Хочу быть шуткой, быть несерьезной.
Я не хочу быть собой. Я слишком устала.
Выдыхай, Тома, где болит. Так рассказывала Ива про свою йогу: выдыхай, где болит.
Я задыхаюсь в ужасном сухом кашле, таком, что глотку дерет, скручиваюсь всем телом и почему-то трагично свисаю с кровати головой вниз. Легкие болят, а горло будто расцарапали вилкой.
Смотрю на свой чек-лист, на свою шутку. 25/25. Уморительно. Это же смешно, смешно, да?
Теория превосходства. Смеется тот, кто победил. Тогда в этой игровой агрессии, этом «роаст-баттле» моим оппонентом будет депрессия. И я буду, буду, буду про нее шутить.
Не знаю, как пережить эту ночь, она кажется нескончаемой. Хочу, чтобы в дом ворвались грабители и огрели меня по голове, чтобы можно было хоть как-то заснуть.
Ненавижу ночь. Ненавижу. Могу назвать кучу выдуманных причин: потому что темно и тихо, потому что холоднее, потому что нужно спать. Нет, я знаю, почему я ненавижу ночь: потому что мне не на что отвлекаться. Я наедине с собой, а хуже пытки я и не знаю.
Какое-то время я уговариваю себя заснуть, представляю перед глазами белый лист, считаю овец, глубоко дышу через нос. Но все так же больно.
Депрессия – это не приступ. Депрессия не всегда имеет причину. Депрессия – это «мыш», и она «кродеться».
Почва твоего мозга подгнивает заранее, и в какой-то момент ты осознаешь: тебе невыносимо. Но тебе и до этого было невыносимо, ты просто жил под анестезией привычки, в слепой уверенности, что с тобой все в порядке.
Сегодня я приму двойную дозу «Новакса».
Давай, Тома, примирись уже с собой и засни. Нет ничего страшного. Просто засни. Одна. Без помощи.
Но в какой-то момент я сдаюсь. Беру телефон и включаю приложение, которое будет подкидывать мне забавные короткие видосы до лютой бесконечности. Тупые, корявые, не всегда смешные. Корчащиеся дети, крикливые подростки, идиотская музыка. Вот оно, мое болеутоляющее – чужая тупость.
На следующий день я отправилась посидеть у Бориса, в надежде, что его смурное лицо хоть как-то замотивирует меня доделать чек-лист «Женщина в счастье». На «свой» чек-лист у меня ушло пять минут от силы, а над этим я сижу уже месяц.
В итоге я снова открыла пустой вордовский файл, попросила Бориса побыть моим comedy buddy[26 - Человек, на котором тестируют наработки в шутках для будущих выступлений.] и разогнать материал.
– А у вас такое было? Вы пошутили про своего друга, а он лишил вас работы? – Услышав это, Борис нахмурился, хлебнул виски и сделал затяжку. Курил он прямо в комнате, используя в качестве пепельницы любые емкости: кружки с чаем, пустые бутылки, упаковки от йогурта.
– Во-первых, – ему явно претила моя компания, но вернуться в Люберцы я не могла, как и, разумеется, к Иве: слишком долго я у нее просидела, – по правде говоря, Артур никогда не был тебе другом.
Это была та истина, которую я не хотела принимать, чтобы не просрать эффект драматизма.
– Во-вторых, работы у тебя нет и не было. Как можно уволить стендапера?
– Видимо, возможно! Для меня в области проебола нет ничего невозможного! – Я всплеснула руками, пытаясь говорить о своих страданиях в праздничной, оптимистичной манере.
Борис из-за своей приличной работы сценариста мог позволить себе шикарные апартаменты, но, к сожалению, вдали от какой-либо цивилизации. Студию с шикарным и даже чуть вычурным евроремонтом он делил с сиамской кошкой Голди, на которую, как оказалось, у меня аллергия.
Краткий пересказ событий: я пришла на репетицию съемок в клуб «Гагарин» вся такая довольная и распрекрасная, набрав материала за последние полгода, чтобы проверить на режиссере и сделать выборку. Режиссер, тот самый, с кабельного канала, посмотрел на меня тем же сочувствующим взглядом, что и работник «Бургер Кинга», когда сказал, что не продает сырные наггетсы.
– Поговорите с Артуром, – единственное, что он произнес, оставив меня в полной растерянности.
Когда Артур зашел в клуб, я увидела его гадкую ухмылку и сразу же поняла, в чем дело.
Эта сука меня отстранила, прикрываясь, что я не формат, что еще не готова, что он якобы разговаривал с дирекцией канала. Вранье. Полное, мать его, вранье.
Он говорил это сквозь мерзкую улыбку, пока я не могла и пошевелиться. Я слушала и слушала, вся онемев, просто ожидая, когда это закончится.
– Тем более что тот инцидент в «Бургер Кинге…» – упомянул он вскользь, но с явным удовольствием, зная, насколько мне за него стыдно.
Я с силой вдавила отросшие ногти в кожу ладоней, чтобы все мое сознание было сконцентрировано на боли, а не на его мерзкой, самолюбивой, отвратительной физиономии, не на ухмылочке, что висела как победоносный флаг.
Я пыталась внушить себе, что он прав и правда говорил с каналом, что лучше мне подождать и попозже у меня обязательно появится шанс. На одну секунду я смогла себя в этом убедить, смогла даже поверить в это, пока он не произнес:
– Тем более что, Томик, ты сама говорила, что ты босс не нашего уровня.
Он подмигнул, развернулся и ушел. Я на негнущихся ногах, прилагая массу усилий, чтобы казаться нормальной весь этот короткий променад, покинула клуб «Гагарин», остановилась у светофора и смачно разрыдалась.
Никто за меня, разумеется, не вступился. Я приехала на квартиру в Люберцах, пока там никого не было, быстро взяла вещи и хотела отправиться к Иве, но у меня не хватило смелости снова портить ее идеальную жизнь. В итоге пришлось идти к Борису. Пустил он меня с большой неохотой, по слухам зная, что произошло. Тем более что тогда, в том проклятом «Бургер Кинге», он был рядом, был единственным, кто хоть что-то сделал.
– Ты в Москве живешь, иди в другой клуб.
– Лучше «Гагарина» ничего нет! Ты же сам знаешь!
– Тогда на ТВ.
– Не нужно мне это ваше ТВ.
– Ой, вы посмотрите на нашу Тому-не-хочу-быть-богатой-и-знаменитой! Да ты просто тащишься от возможности себя пожалеть!
Я, признаюсь, с долей драматизма приняла еще одну таблетку «Новакса», наблюдая, как лицо Бориса из взбешенного становилось жалостливым.
– Том, еще неделю, окей, без проблем, можешь пожить у меня. Потом либо возвращайся к пацанам, либо к Иве. Я хотел бы сказать, что делаю это ради тебя, но нет, я делаю это ради себя, потому что от тебя любой взвоет. Прекрати уже жалеть себя и займись делом. Ну поругались вы с Артуром – отсоси ему, и дело с концом.
А потом хмыкнул и сказал больше себе:
– Отсоси, и дело с концом, а неплохо. – И пометил что-то у себя в блокнотике.
Я и сама как будто подозревала, что Артур просто хочет моих унижений, хочет сделать меня еще одной жертвой лесопилки, очередным бревном и это могло бы решить все мои проблемы. Но меня начинало тошнить от одной мысли об этом. К тому же, ну, пустил бы он меня снова в шоу, я бы смогла выступать в «Гагарине», но отношение ко мне не изменилось бы, видео с камер «Бургер Кинга» никуда не денется, мой диагноз не пройдет сам собой.
У меня была неделя, чтобы найти работу, жилье и как-то начать жить. Я спала по пятнадцать часов и чувствовала себя разбитой, о каком чек-листе «Счастливой женщины» могла идти речь?
А затем случилось нечто совсем странное: зазвонил телефон. Раньше мне звонил только МТС, напомнить про огромную задолженность по счету. Звонили из стендап-клуба «Гагарин», и это было самым странным.
У администратора Степана явно были дела поважнее, чем работать моей личной секретаршей, поэтому он говорил с явным раздражением.
– Тебя заказали.
– Че? Как пиццу?
– Том, не знаю, пришла женщина, требует твой номер, хочет заказать.
