Бетт, должно быть, заметила, что пальцы мои нервно теребят воздух, потому что она вдруг разворачивается в мою сторону:
– Мне нравится, что ты ничего не делаешь со своим лицом.
Не могу понять, говорит ли она это с издевкой или все-таки нет. Я пока плохо понимаю язык, на котором привыкли общаться здешние балерины. В моей прежней студии такого не было.
– А ты что думаешь, Элеанор?
– Ну-у-у, – тянет Элеанор.
– Мама всегда говорит, что макияж – это нечестно, так что… – Мне хочется затолкать эти слова обратно себе в глотку, но уже поздно. – То есть не то чтобы она права. Мне просто не очень нравится. – Улыбаюсь максимально искренне и добавляю: – Ты всегда выглядишь прекрасно. Серьезно.
Чувствую себя полнейшей идиоткой.
– Я восхищаюсь твоей уверенностью, и вообще, – говорит Бетт так естественно, что это моментально сглаживает углы. – Но немного краски не повредит. Играть роль и выглядеть идеально для этой роли… иногда это одно и то же, как думаешь?
Я не согласна, но она так мастерски затушевала неловкость, что я слегка киваю. Она протягивает мне пудреницу и кисточку.
– Попробуй! Тебе понравится. – Бетт зеркалит мою улыбку. – И парням тоже.
Провожу по коже кисточкой. Может, Бетт и права. Румяна хорошо оттеняют мою кожу. Теперь она сияет. Я поворачиваюсь, чтобы продолжить разговор и не упустить внезапное внимание, которым меня одаривает Бетт. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она уже отошла к станку. Момент упущен.
К Бетт подлетает Лиз, шепчет ей что-то на ухо, глядит на меня, морща свой беленький носик так, словно учуяла мусор.
Заходят парни: Алек первым, Анри, как всегда, последним. Алек мне подмигивает, а потом обнимает Бетт. Чувствую внезапный укол ревности.
– Придешь сегодня? – мурчит она ему на ухо, но так громко, чтобы мы все услышали.
– Посмотрим, а то вдруг после репетиции и руки не смогу поднять, – отвечает Алек.
Могу поклясться, он смотрит на меня, пусть и всего секунду. Даже улыбается. Но, может, мне только показалось.
– Ты обещал. – Бетт не канючит, это ниже ее достоинства. Она лишь напоминает факты, скрещивает руки на груди, выпрямляет спину – словно адвокат, допрашивающий свидетеля.
– Отложите свою мыльную оперу, а? – просит Уилл. – Потом разберетесь. И ты, Бетт, наверняка победишь.
Бетт ощетинивается, хотя, как по мне, это комплимент. Подтверждение ее красоты, мастерства обольщения и глубоких чувств Алека тоже. Он целует ее в щеку, и мое сердце сжимается, когда Бетт обхватывает ладонями его лицо и ловит его губы. Все тут же от них отворачиваются, как по команде. Как будто всю жизнь так делали. Хотя, может, так оно и есть.
Но я-то здесь не всю жизнь, так что не собираюсь дарить Алеку и Бетт уединение и наблюдаю. Только я вижу, как Алек чуть подается в сторону и Бетт промахивается. Она морщит лоб, а он пытается поцеловать ее в щеку еще раз, но она отворачивается и отходит от него, обиженная. Я почти чувствую эту обиду.
Она ловит мой взгляд. Смотреть на них – так же больно, как смотреть прямиком на солнце. Бетт издает рычание, но останавливает себя. Весь наш дружелюбный разговор улетел в трубу. Я не должна была увидеть то, что сейчас произошло.
Отворачиваюсь, но слишком, слишком поздно. Поднимаюсь на носочки и проделываю серию релеве, подпрыгиваю на пятках, чтобы туфли приняли нужную форму, и проверяю, удобно ли пальцам.
Мистер К. практически влетает в студию, другие учителя на пятки ему наступают. Они садятся в передней части зала. Мы все пододвигаемся вперед. Мистер К. хлопает в ладоши и кивает:
– Сегодня разметим последнюю часть «Щелкунчика». Снежная королева, ты первая. Снежинки, соберитесь. Остальные – кружитесь, как вьюга. Репетируем первые две минуты, раз вы с Анри пока не разучили совместные па. Бетт, хочу увидеть твой выход. Анри, встань с краю и будь готов.
Это первая репетиция Бетт: она кружится и сразу же превращается в снежинку – само воплощение грации. Ее повороты безупречны, она расцветает под мелодию: ее руки, ее ноги, ее лицо – все идеально. Остальные кружатся вокруг, но не поспевают за ней. На фоне Бетт все – новички. Она поднимает руки и ладони – идеально – так же, как это делает Морки. Она словно точно знает, когда нужно поворачиваться, – как мотылек, летящий к свету. Все следят за ней с восхищением. У меня все внутри сжимается от страха: вдруг все думают, что мистер К. принял неверное решение и Бетт должна играть фею Драже? Гоню эти мысли прочь.
Мистер К. перекрикивает музыку:
– Больше характера! Ты – снег! Легче! Еще легче!
Щеки Бетт краснеют. Морки говорит что-то на русском, и Бетт вытягивает ногу. Она делает пируэт, и музыка смолкает. Мы аплодируем. Бетт склоняется в реверансе и уходит со сцены. Обхватывает голову руками, и я замечаю, что ее трясет.
Мистер К. поворачивается к Морки:
– Повороты неаккуратные. Не выходят.
Морки отвечает на русском. Мистер К. поднимает руки.
– Основы должны быть отточены до автоматизма. Как вторая природа. А тут все как любители. – Мистер К. указывает рукой на Бетт, и та возвращается на сцену. – В целом вышло неплохо. Повороты и пируэты хороши. Растяжка и порядок тоже. – Он поглаживает бородку. – Вот в чем разница между танцем, который поможет попасть в кордебалет, и выступлением, которое подарит роль Авроры, Китри или Одетты, – в характере, чувстве. В трансформации в персонажа. Я должен забыть о Бетт Эбни и видеть перед собой только Снежную королеву.
Он отпускает ее, она кланяется и выходит в центр. Наклоняется к станку, стоя спиной к нам.
Мистер К. садится на пол там, где недавно стояла Бетт: парням предстоит перелетать через него, чтобы научиться делать высокие прыжки. Мальчишки нервничают – все, кроме Анри. Он прыгает так хорошо, что по сравнению с ним даже Алек кажется неловким. Я видела фотографии прыжков Анри в журналах, там их с Кэсси называли будущим великим балетным дуэтом.
Наконец мистер К. подзывает к себе меня. Я сглатываю и выхожу вперед. Виктор начинает играть.
Чуть встряхиваю руками, жду третьего такта, делаю вдох и встаю в первую позицию. Мистер К. машет рукой, прежде чем я начинаю. Он ходит по комнате, прикрыв рот ладонью.
– Прости, что прерываю, моя темненькая. Еще кое-что перед тем, как мы продолжим…
Он чешет затылок. У меня холодеет в животе. Переступаю с ноги на ногу и вытираю пот на шее. Притворяюсь, что поправляю шпильки в пучке, хотя в этом нет нужды.
Мистер К. и Морки переговариваются на русском. Он поднимает руки, и она замолкает.
– Можем мы хоть сегодня открыть зеркало, а? – спрашивает Уилл, словно переводя на понятный язык их дрязги. – Знаю, их завесили для безопасности. Но вдруг это поможет? Мне вот точно поможет.
Я вздыхаю с облегчением. Замечательное предложение. Я никогда еще не занималась так рано и без зеркала. Смотрю на Уилла с благодарностью, и он подмигивает в ответ. Одними губами произношу «спасибо».
– Хорошо, хорошо. Мальчики, снимите занавесь. – Мистер К. качает головой и разочарованно вздыхает.
Парни распределяются по комнате и сдергивают черную ткань.
Моя мелодия начинается снова. Слежу за ногами. Начинаю танцевать, скользя на носочках по полу. Вскоре я перестаю думать – тело перехватывает инициативу. Ноги следуют за мелодией. Я готова улыбнуться, перестать думать о том, куда ступать, просто отдаться музыке. Но я слышу шепотки. Они становятся все громче и громче, и вся моя сосредоточенность улетает в трубу.
– Вы это видите? Только посмотрите!
– На зеркале. Странно, правда?
– Жуть. Это же про Джиджи.
Виктор расстроенно ударяет по клавишам и перестает играть. Студия полнится голосами. Энергия словно покидает мое тело. Опускаю руки, чтобы не упасть.
Не думаю, что кто-то заметил мое неловкое движение – все смотрят на зеркала. Вообще все. Какая-то девочка указывает на них пальцем.
Учителя тараторят по-русски, и я проталкиваюсь к краю толпы.
– Что происходит? – спрашиваю, задыхаясь и слишком тихо, чтобы меня услышали. Отсюда мне ничего не видно. Сердце выпрыгивает из груди, и люди поворачиваются ко мне. Мистер К. подзывает Дубраву. Они кричат друг на друга по-русски. Он машет всем, чтобы отошли подальше.
Бетт следит за моим лицом. Мальчишки комкают в руках занавески, которые только что сдернули. Они словно приросли к месту. Люди сторонятся меня и шепчутся. Я все еще ничего не могу разглядеть. Танцоры слетелись сюда, как бабочки. Не слышу ничего, кроме собственного сердцебиения. Проталкиваюсь вперед.
Мистер К. смотрит на стекло, качает головой, спрашивает:
– Кто это сделал? – Он поворачивается и повторяет вопрос трижды. – Я не потерплю подобного в своей школе! Сколько можно! Балет прекрасен! А вы превращаете его в кошмар.
Хочу спросить, в чем дело. Но проглатываю комок. Меня трясет.
Мистер К. проходит сквозь море тишины. У меня кружится голова. А потом я вдруг вижу зеркало. И то, что написано на нем розовой помадой:
«Фее Драже падать больнее всех».
8. Бетт
Пятничная репетиция заканчивается раньше из-за того инцидента с зеркалом. Надо потратить свободное время с умом. Я ведь все поняла, когда Алек подбежал к Джиджи после того, как с зеркала стянули тряпку. А потом укрепилась в своих подозрениях, услышав кусочки его разговора с мистером К. о запугиваниях и о хрупких чувствах Джиджи.
Элеанор ушла в кафе, так что захожу в нашу общую ванную и поправляю помаду – темно-красный оттенок «Диор 1940». Она не спасет меня от подозрений – кто-нибудь узнает мой почерк или помаду от «Шанель» моего цвета. Цвета моей сестры, а до того – моей матери.
Насыщенный розовый. Слишком заметный, слишком очевидный. Из-за него у меня будут неприятности, но я не могла не поддаться соблазну. Да, это было небрежно. Я даже не хотела, чтобы она это увидела. Не теперь.
Уилл нарочно это сделал. Он слишком хорошо меня знает. Раньше меня было почти невозможно вычислить.
Помню, как вместе с Лиз и Элеанор мы втайне подшучивали над Кэсси в прошлом году: подливали фиолетовую краску в ее кондиционер, резали леотарды и колготки, чтобы учителя ее отругали, портили туфли, окуная их в уксус, устраивали беспорядок в комнате. Но Джиджи отреагировала так бурно… Как же ее легко поддеть. Да и послание было таким изобретательным, что я чувствовала себя всемогущей. Но нельзя совершить ту же ошибку, что и в прошлом году.
Проверяю, нет ли на телефоне сообщений от Алека, но там ничего, кроме трех пропущенных от матери. Ей я перезванивать не собираюсь.
Уверена, мама Джиджи печет ей печенья, всякие мелочи и говорит, что она прекрасна такой, как есть. Джиджи повезло: наверняка ее пожалеют, когда она расскажет об угрозе и о том, как испугалась.
С силой сжимаю края раковины, представляя руки Алека на талии Джиджи – как он поднимает ее, одетую в балетную пачку, как делает поддержки и крутит. Представляю их поцелуй. Представляю, что ей нравятся его прикосновения, а ему – то, что она так на меня непохожа со своими черными кудрями, и кожей цвета кофе, и веснушками, и калифорнийской зрелостью.
Пара таблеток не в силах стереть из моего воображения эти картины и чувства. Проглатывают третью, не запивая. Горькая. Придется достать еще, чтобы совсем не раскиснуть. Вся моя энергия, вся нетерпеливость теперь сосредоточена на другом: я должна найти Алека.
«Адерол» отзывается в костях и звенит в голове, не дает мне жалеть себя. Мое тело и разум сосредоточены на Алеке. Так всегда после таблеток: внутри остается место только для одного чувства.
Жужжит телефон, и я подскакиваю, думая, что это мать, но это всего лишь Лиз. Она сидит в кафе на Шестьдесят пятой улице, и там же обретаются Алек и Уилл. Это не столько приглашение, сколько предупреждение: нельзя оставлять их наедине.
Стягиваю пуанты и влетаю в балетки, но не переодеваюсь. Алеку нравится, когда я одета в леотард, юбку и гольфы и когда волосы мои забраны назад. Он любит распускать блондинистые волны из пучка и стягивать леотард с моих плеч. Вся дрожу от воспоминаний. Я становлюсь какой-то совсем уж бешеной, когда о нем думаю. Так не пойдет. Алеку нравится, что я такая недоступная и холодная. А Уилл бесится, что все внимание Алека – на мне.
Охранник положил скрещенные ноги на стол, а сложенные руки – на живот и, конечно, спит. Я вписываю себя в журнал посещений. Выбегаю из здания и с удовольствием вдыхаю свежий воздух – успокаиваюсь. Для позднего октября холодновато – обычно в Нью-Йорке летнее тепло задерживается надолго. Добираюсь до кафе замерзшей, с посиневшими от холода ногтями. Снежная королева как она есть.
Алек сидит за столом у окна, на нем полосатый шарф и кашемировый свитер. И новенькие, и старшеклассницы наблюдают за ним, попивая некалорийные напитки. Даже группа девочек из соседней католической школы украдкой на него поглядывает. Ненавижу делить с кем-то восхищение своим парнем. Но вот она я, стою у входа в крошечное кафе и пялюсь. Люблю наблюдать за ним, когда он меня не видит. Никакого притворства. Никакого давления. Простое удовольствие лицезреть кого-то настолько прекрасного и уверенного в себе.
Конечно, все заканчивается слишком быстро. Лиз улыбается из своего угла – в ее взгляде горит понимание, – и Алек машет мне рукой. Теперь я у нее в долгу.
У ее стола не задерживаюсь, чтобы Алек не подумал, будто она на него настучала. Да сама мысль, что я за ним слежу…
Уилл сидит здесь же, скрытый деревянной колонной. Слишком уж близко. Я ухмыляюсь: так он выглядит еще более жалко.
– За мной примчалась? – Алек сияет. Мне нравится, что я на него так действую.
– А то ж, – протягивает Уилл. Он хмурит брови. Раньше с ним было так весело – когда он держал свои чувства при себе.
– Даже стул не отодвинешь? – Поджимаю губы и жду, когда Алек поднимет на меня взгляд.
– А я люблю, когда ты стоишь, – отвечает Алек, пытаясь казаться крутым – я ведь сказала, что мне это нравится.
Другая бы на моем месте смутилась, но я чуть ли не голышом стояла перед столькими дизайнерами, учителями и одноклассниками… Они щипали меня за бока, взвешивали на глазах у всех, чтобы понять, насколько я далека от совершенства. И потому я не смущаюсь. Я упираю руку в бок. Пусть смотрит.
Он, наверное, прав. Они тут все на меня смотрят. Я же прима-балерина, и не важно, что на этот счет думает мистер К. Остальные это прекрасно видят.
– Выглядишь классно, – наконец говорит Алек. Раунд за мной.
Уилл громко вздыхает. Я сажусь на стул и двигаюсь вместе с ним, пока не достаю ногой до Алековой лодыжки. Он притягивает меня к себе и звучно целует. От него пахнет кофе и тяжелым трудом – он задержался на дополнительную тренировку. Мне становится стыдно, что я тут сижу, глажу его по ноге, а могла бы заниматься, делать пируэты, использовать оставшиеся часы репетиции по максимуму. Целую его еще раз, чтобы прогнать эти мысли.
– Так, хватит уже, вы двое. – Голос Уилла как натянутая струна. Он и раньше так говорил, но теперь его слова звучат совсем по-другому.
– Не оставишь нас наедине? – огрызаюсь я. Не могу его сегодня терпеть.
Прижимаюсь к Алеку еще сильнее, вплотную. Похоже, Уилл хочет еще что-то сказать, но потом просто кивает и начинает собираться. Его маленькое отступление меня радует. Ухмыляюсь ему в спину, но он этого не замечает. Да и увидел бы, не понял, что я имею в виду. Наши тайные улыбки больше не работают. Этим летом он перестал быть моим суррогатным маленьким братиком, и я понятию не имею, кто мы теперь друг для друга.
– Алек, перезвони мне потом, идет? – просит он, выделяя имя друга не только голосом, но и паузами. Раньше в этих паузах было бы мое имя. А теперь Уилл – всего лишь еще один ученик, который меня ненавидит.
Знаю, что это ничуть не поможет, но опускаю голову на плечо Алека. Уилл уходит, полный изящества. Провожаю его взглядом: двигается он просто божественно. Мне бы хотя половину его стати. Я бы сказала ему об этом, если бы мы до сих пор разговаривали, а не перебрасывались обрывками фраз.
– Найди себе своего парня! – кричу я ему вслед.
Уилл резко опускает плечи – все в кафешке меня слышали. Он краснеет почти в тон собственным волосам. Вряд ли кто-то вне школы знает о его предпочтениях – мальчишкам из Кентукки не следует любить других мальчишек. Он поднимает на меня взгляд, в глазах его плещется грусть. Я не хотела его обидеть. Ну разве что чуть-чуть.
– Жестко, Би, – произносит Алек. – Может, уже помиритесь?
Он ухмыляется и обнимает меня за бедро. Я чувствую тепло его ладони даже сквозь колготки.
– Не сейчас. – Даже не думаю убирать его руку. – Так что не лезь.
Последнее – чтобы он не думал, что я нежный цветочек, неспособный ему перечить, и похожа на остальных балерин, жаждущих его внимания. Он любит меня за то, что я – ярость, что я – сильнее остальных.
Ни Уилл, ни я никогда не расскажем ему, что между нами произошло. Потому что между нами произошел Алек. Иногда мне хочется выпалить все Алеку в лицо, но настолько огромные секреты я предпочитаю хранить.
– Ты сегодня на взводе. Потому и оставила для Джиджи послание? – спрашивает Алек.
Я немного отстраняюсь, стряхиваю с себя руку. Как он вообще может произносить ее имя? Из его уст оно звучит почти мило.
Думаю, не соврать ли, заверить, что это сделала не я. Но он продолжает:
