Ничего не происходило.
Пока.
А потом все очень быстро начало меняться.
Миша Багдасарян, по кличке Монголец, прибыл на свадьбу без супруги, потому что Елена Багдасарян, в девичестве Романова, была беременна третьим ребенком. Багдасаряны наконец-то ждали мальчика.
Миша Багдасарян пошел наперекор семейно-клановой традиции жениться только на женщине своей крови. Это был его второй брак, а первый распался быстрее чем за год – Миша женился тогда на Марии Тер-Петросян, дочери влиятельного еще в советские времена вора в законе. Брак распался, оставив Мише кучу проблем и головную боль. Вот тогда он и порвал со своими семейно-клановыми традициями. Приобретая после очередного конкурса красоты Елену в качестве дорогой игрушки, Миша был уверен, что и второй его брак продлится не дольше года-двух. Но неожиданно все вышло по-другому; возможно, мудрая Елена решила, что верхом ее карьеры может быть не победа в очередном конкурсе, а замужество. Возможно, Елена из небольшого подмосковного городка Коломна имела крепкую, здоровую жилку, что позволило ей стать прекрасной женой, полностью забыв про собственные амбиции. Так или иначе, Миша Монголец не без некоторого удивления обнаружил, что он счастлив в браке, что живет не в огромных, холодных, напичканных златом и шелками стенах, а в чудесном теплом доме, и Елена отвечает всем незамысловатым критериям настоящей жены: она заботливая, понимающая и, представьте себе, экономная хозяйка в доме, она все еще суперсексапильная и умная леди в обществе и несравненная, будоражащая, сладкая шлюха в постели. Да, Миша Монголец был счастлив в браке. На его нередкие любовные связи на стороне жена закрывала глаза, и Миша их не афишировал. Елена уже подарила ему двух девочек, и теперь они ждали наследника. Около пяти часов вечера Мише позвонили и сообщили, что госпожа Елена Багдасарян только что разрешилась мальчиком. Рост – пятьдесят один сантиметр, вес – три двести пятьдесят. Это произошло несколько раньше срока, но и мама, и малыш чувствуют себя хорошо, и вскорости счастливый отец сможет переговорить с женой по телефону. Может, именно по этой, а не по какой-то другой причине Монголец решил пропустить торжественную церемонию выезда – именно выезда, потому что все было укреплено на большой четырехколесной тележке, – этого кулинарного шедевра, свадебного торта. Миша Монголец, извинившись перед Лютым и молодыми, взял свой телефон и пошел в дом – он не хотел, чтобы посторонние видели его подлинные чувства, когда он станет говорить с женой. Действительно, причина для того, чтобы удалиться, была у Миши более чем веская.
Когда в конце той же ковровой дорожки, по которой прошли жених и невеста, появилась тележка с огромным тортом, многие гости восхищенно замерли. Это был не торт даже, это была какая-то фантасмагорическая скульптурная композиция, подлинное произведение искусства. Мысль о том, что оно будет съедено, выглядела кощунственной и в то же время весьма концептуальной. Торт венчала огромная, запряженная в морского конька перламутровая раковина, в которой возвышались две фигурки – морской божок в развевающемся плаще прижимал к себе хрупкую русалку. Голову морского конька украшали два обручальных кольца, большое и поменьше, в сахарно-глазурных лицах божка и русалки проглядывало портретное сходство с молодоженами. Раковина покоилась на подводных рифах, кораллах, меж которых расправляли свои жирные плавники диковинные тропические рыбы. Островки и гроты из живых фруктов и взбитых сливок, морские глубины из разноцветного желе, кокосовые, марципановые и шоколадные водоросли-деревья, затонувшие корабли из превосходного суфле, пиратские бочонки с ромом – и все это окружал пылающий море-океан. Детская сказка под рукой безумного кондитера превратилась во что-то странное, тревожащее, волнующее, словно отпечаток, слепок с какого-то удивительного сновидения.
По три человека с каждой стороны, одетые так же, как и официанты, обслуживающие свадьбу, толкали эту тележку. Безукоризненно белые перчатки, белые куртки, черные бабочки и черные брюки. Впереди процессии шел еще один, тот, кого назвали церемониймейстером. Все были в театральных масках, странно двусмысленных. Пока они просто шли, и огромный торт плыл меж гостей, приближаясь к молодым. А струнный ансамбль играл скрипичные пьесы Вивальди, и, видимо, основное шоу, обещанное менеджером фирмы «Сладкий мир» Савелием Башметовым, было еще впереди.
Процессия с тортом остановилась прямо перед молодоженами. Два официанта разошлись от тележки в разные стороны. Юная Марина, которую всего пять часов назад объявили женой в загсе Российской Федерации, а потом венчали в церкви по православному обычаю, взяла мужа за руку. Она не сводила глаз с торта, не понимая, что ей делать, плакать или смеяться, – ничего более дикого она в жизни не видела. Потом с некоторым изумлением она проговорила мужу на ухо:
– Тебе не кажется, что кондитер был сексуальным маньяком?
Андрей попытался состроить каменное выражение лица, но все-таки не выдержал и прыснул, прикрывая рот рукой.
– Т-с-с… Девять с половиной недель по-русски… Тихо!
– А этих двоих в раковине видишь? – не унималась Марина. – Дельфин и русалка?..
– Тихо! – Андрей с трудом сдерживал себя, чтобы не расхохотаться, – пафос происходящего и торжественность официантов только подливали масла в огонь. – Здесь, наверное, заложен какой-то крутой смысл. Я, видимо, должен съесть тебя, а ты – меня. Это же кулинарный шедевр.
– Да? Спасибо. Буду знать. А я решила, что это культ вуду. При виде этих-то куколок…
Церемониймейстер предложил молодым и их самым близким родственникам сфотографироваться рядом с тортом, пока тот еще цел.
– Уверяю вас, совсем скоро от торта останутся только крошки, – пошутил церемониймейстер. Потом подумал и добавил: – Я не шучу.
Официанты разошлись в стороны, появились фотографы. Прекрасное фото на память – завтра оно попадет во все уважающие себя периодические издания. И коли так – фотография должна быть содержательной и красноречивой. В центре – кулинарный шедевр. По краям – молодые и их семьи, Щедрин, Лютый… Но фотография должна содержать важную информацию – поэтому за спинами Лютого и Щедрина проглядывают их деловые партнеры. Молодые пытаются держаться за руки. Их все же просят встать по бокам – в центре композиции должен быть запечатлен торт. Марина и Андрей смотрят друг на друга, улыбаются друг другу и расходятся по своим семьям.
– Стоп! – кричит Лютый. – Маришка, иди ко мне! Андрюх, а ты – туда. Мы теперь – родня! Иди ко мне, сестренка…
Громадная пятерня Лютого ложится на талию Марины – ей придется полюбить старшего брата своего мужа, ведь они теперь родня. И Марина вдруг понимает, что сделать это ей будет несложно, – «Иди ко мне, сестренка»… Щедрин обнимает зятя. Фотография на память. А гости аплодируют. Они ждут обещанного шоу. Скрипичная музыка барокко звучит в отдалении. И шоу под названием «Свадебный торт» начинается. Только удачливый менеджер Савелий Башметов, упустивший, однако, свою лошадь удачи, уже никогда не узнает, насколько серьезные изменения были внесены в его первоначальный сценарий.
Игнат Воронов наблюдает за молодыми: Андрей и Марина смотрят друг на друга, потом Марина берет сахарного божка, венчающего торт, мизинцем под ручку, кокетливо гримасничает. Все смеются. Игнат думает о том, какой у нее сейчас замечательный возраст – юная жена, но что-то в ней остается от шаловливого ребенка. В этом возрасте в глазах девчонок есть что-то… Это потом проходит, через некоторое время… Как проходит первая любовь. Потом приходит любовь настоящая, но вряд ли кто-то скажет, какая из них подлинная.
А потом нечто совсем другое вытеснило из головы Игната прежние мысли.
Игнат Воронов не был близким родственником молодых, и его не пригласили сфотографироваться со свадебным тортом. Игнат наблюдал за всем происходящим, находясь в некотором отдалении, и, может быть, именно этому обстоятельству два человека с такой замечательной фотографии окажутся обязаны жизнью. Потому что стая акул подошла уже очень близко, и для всех остальных эта фотография, растиражированная на следующее утро многими периодическими изданиями, окажется последней. Как интересно наблюдать запечатленные улыбающиеся, счастливые лица и знать, что в их распоряжении осталось всего несколько секунд…
Игнат наблюдал за происходящим с некоторого отдаления. Несмотря на предупреждения Лютого, он весело болтал с пассией Монгольца, оказавшейся его соседкой по столу. Ворон умел говорить ни о чем и все попытки своей симпатичной собеседницы выяснить род его занятий отбивал с джентльменской веселостью. Он не особо вслушивался в ее милое щебетание, время от времени кивая, и понимал, что все происходящее вокруг свадебного торта вдруг перестало ему нравиться. Совсем.
Знаки?..
Что происходит, что не дает ему покоя? Тревожность? Конечно, проще всего было бы предположить, что во всем виновато похмелье, – Игнат все еще пил воду, твердо пообещав себе не прикасаться к спиртному раньше пяти вечера. Он посмотрел на часы, на великолепный золотой хронограф «Longines», часы Лютого, – семнадцать часов одна минута. Еще нет, секундной стрелке предстояло пробежать еще четверть круга.
Официанты разошлись от торта. Все правильно – им нечего делать в кадре. Один из них стоял прямо за спиной Шуры-Сулеймана, решившего отведать мясо «шатобриан», – это была уже энная смена блюд. Еще двое – за кругом накрытых столов, там, где наблюдали за всем происходящим ухмыляющиеся охранники. Церемониймейстер ждет, пока фотограф закончит свою работу. Сейчас должно начаться шоу. Игнат подумал, что это, наверное, и правда тревожное чувство похмелья и что он уже выдержал все сроки. Он снова взглянул на часы – до семнадцати ноль одной оставалось пять секунд, все, можно махнуть водки. Игнат уже собирался предложить своей соседке поднять рюмку за молодых, но…
ЗНАКИ!
…потом мгновенно понял, что думает вовсе не об этом. Все официанты, прибывшие с тортом, выстроились очень странным образом. Они стояли за прямой линией, проходящей через обе группы фотографирующихся, совсем рядом, но вне ее. Это было сделано совершенно незаметно, как бы случайно, и, возможно, было случайным, только… Прямая линия, проходящая через торт и обе группы фотографирующихся, сейчас оставлена официантами. Церемониймейстер стоит рядом, но также вне этой линии. И возможно, все это полная ерунда, но…
Есть такая штука, известная любому профессионалу, – она называется направленный взрыв. Направленный взрыв может иметь очень глубокий эшелон, смертоносный по линии поражения и совершенно безопасный в нескольких метрах от этой линии. Конечно, возможно, все это полный идиотизм и похмелье, но… зачем они установили тележку с тортом таким образом? Края вероятного эшелона поражения захватывают группы охраны или… Игнат просто превращается в маньяка с навязчивыми идеями. Мания преследования?
Игнат поднялся из-за стола. Его соседка удивлена – их диалог прервался на полуслове, она смеется:
– Нет, блин, ну точно забавный…
Игнат автоматически посмотрел на часы – семнадцать часов одна минута. Вокруг беззаботный смех. Шура-Сулейман обращается к официанту, стоящему за его спиной:
– Ой, Фантомас! – Он комично прикрывается руками. – Ты б снял масочку, братва шугается… Ладно, принеси еще беленькой…
– И шампанского, – просит дама с вычурным красным бантом в прическе. Она сидит напротив Шуры-Сулеймана и с нескрываемым интересом разглядывает обилие золотых украшений на его груди.
– Я уже убрал ноль семь в одну голову, – сообщает Шура-Сулейман своему соседу, – и не зажужжал! – Шура бросает довольный взгляд на даму с красным бантом. Та смеется, словно только что соприкоснулась с блестящими крупицами остроумия.
Игнат поднимается из-за стола и направляется к группе фотографирующихся. На него пока никто не обращает внимания. Взгляд его прикован к церемониймейстеру, но этого никто не видит, глаза Игната спрятаны под солнечными очками, на губах дежурная, возможно, чуть пьяноватая улыбка. Рука церемониймейстера опускается в карман белоснежного форменного кителя. Вокруг смех. Веселая музыка – к скрипичному квартету присоединился латиноамериканский ансамбль. Рука задерживается в кармане недолго, покидает карман… Игнат убыстряет шаг, все еще пытаясь не придавать своему перемещению видимой целенаправленности. В ладони церемониймейстера какой-то черный брелок, словно ключи от автомобиля с центральным замком. Черт побери! Какой центральный замок?! Ты и так потерял кучу времени! Рука с брелком делает незаметное движение, брелок направлен на свадебный торт, но ничего не происходит. Игнат уже обошел столы, между ним и группой фотографирующихся свободное пространство. Спина Лютого, он смеется, поддерживает за талию Марину, что-то говорит брату, до них метров десять… Все звуки отступают, для Игната сейчас существует лишь рука церемониймейстера, и он молит Бога о том, чтобы все, что он уже понял, оказалось ошибкой. И прекрасно понимает, что нет никакой ошибки и теперь он не многое успеет. Рука церемониймейстера чуть приподнята, потом его ладонь раскрывается и большой палец начинает движение по черной, чуть шершавой поверхности брелка. Вслед за пальцем движется черная крышка, под ней открывается красная кнопка, ее осталось лишь утопить…
– Черт побери! – Игнат побежал. С того момента как он поднялся из-за стола, прошло не более пяти секунд. И сейчас он побежал.
…Шура-Сулейман еще продолжал смеяться, подмигивая даме с красным бантом, когда стоящий за ним официант в маске, вместо того чтобы отправиться за водкой и шампанским, извлек из-под куртки пистолет с длинным цилиндром глушителя и приставил его к бритому Сулейманову затылку. Дама с бантом это видела, но только все совершенно не было похоже на правду, скорее на какую-то безвкусную шутку, может быть – продолжение шоу; это было похоже на все, что угодно, но только не на то, чем являлось на самом деле. Дама с красным бантом прореагировала – она недоуменно развела руками, на ее губах запечатлелась совершенно идиотская улыбочка…
В обойме пистолета, приставленного к затылку Шуры-Сулеймана, уже не хватало одного патрона. Гильза от него покоилась в зеленой траве, недалеко от того места, где наряд милиции остановил фургон «Сладкого мира», а пуля прошла через лобовую кость, мозг и засела в верхней части позвоночного столба Савелия Башметова, менеджера, упустившего свою лошадь удачи. Прежде чем упустить это крылатое животное окончательно, Савелий принял участие в странной и незнакомой ему процедуре: из нижней бисквитной части огромного торта был удален значительный объем, и образовалась большая внутренняя полость. В нее было упрятано много чего, и получилось чики-чики, совсем незаметно, никто бы не предположил, что теперь это не торт вовсе, а целый арсенал, прикрытый сладкой глазурью, и Савелий до последнего момента очень надеялся, что его старания оценят и сохранят ему жизнь. Однако последним в эту кондитерскую полость отправился после произведенного выстрела тот самый пистолет с глушителем. Сейчас это оружие опять сработало, и это стало сигналом для участников шоу «Свадебный торт». Шура-Сулейман дернул головой и обрушился лбом на собственную тарелку. Дама с бантом продолжала непонимающе хлопать глазами. Массивная голова человека с немыслимым количеством золотых украшений лежала на блюде перед ней. В затылочной части этой головы дымилось входное отверстие. Легкий хлопок, запах отработанных пороховых газов. Дама все еще ничего не понимала, когда услышала собственный пронзительно-безумный визг. Но это случилось чуть позже того момента, как киллеры в масках и белоснежных перчатках официантов открыли огонь по охране. И чуть позже того момента, как палец церемониймейстера начал утапливать красную кнопку…
Игнат побежал. И если что и оказалось неожиданным для церемониймейстера и остальных киллеров в масках, так это неизвестно откуда взявшаяся фигура в солнцезащитных очках и светлом пиджаке. Человек в очках действовал быстро, правда, недостаточно быстро, чтобы чему-то помешать, однако киллеры поняли, что к их шоу присоединяется еще один участник, в тот момент, когда неизвестная фигура, совершив головокружительный прыжок, была в воздухе. Палец церемониймейстера вдавил красную кнопку до отказа, и огненный смерч оглушительной силы взорвал пространство, разделив лужайку пожирающей полосой дыма и грохота. Некоторых из тех, кто оказался по краям этой полосы, родственникам удалось впоследствии опознать. Однако от группы фотографирующихся со свадебным тортом мало что осталось. Эшелон направленного взрыва оказался глубоким, краями он захватил группы охранников, и к тому моменту, как вызванное взрывом облако мелких частиц начало оседать, большая часть охраны была либо дезорганизована, либо перебита.
Церемониймейстер быстро убрал брелок обратно в карман, и в его руке был уже скорострельный пистолет. Разумеется, после произведенного фейерверка глушитель был ни к чему. Все пока шло по плану. В его секторе контроля находились трое охранников; действия киллеров были настолько слаженными и неожиданными, что церемониймейстеру удалось открыть по охране прицельный огонь прежде, чем охранники оказались готовы к ответным действиям. Лишь один из них – его церемониймейстер окрестил ковбоем – успел извлечь оружие. Серия из нескольких выстрелов снесла ковбою часть лица. Визг, кровь, паника и мечущиеся люди…
– Монголец! Где Монголец? – Голос церемониймейстера срывается на крик.
– В доме! – отвечают ему.
Похоже, в этом кошмаре они единственные люди, которые знают, что делают.
– Быстро достать его! И уходим!
Но вовсе не Монголец сейчас интересовал церемониймейстера. Потому что за мгновение до взрыва кое-что произошло. И вовсе не все шло по плану. За мгновение до взрыва он увидел мелькнувшую в прыжке фигуру и услышал:
– Лютый, ложись!
Это оказалось неожиданным, и это было очень плохо. Человек в солнцезащитных очках и светлом костюме вытолкнул Лютого, обнимающего невесту, из круга поражения. Все было под контролем, но этот человек взялся неизвестно откуда. Он каким-то образом сумел вычислить, что происходит, успел прыгнуть на Лютого сзади, увлекая его за собой. В это же мгновение произошел взрыв, и их, всех троих, отбросило взрывной волной. Но скорее всего они успели оказаться вне зоны поражения. И все, на что мог рассчитывать церемониймейстер, – это что Лютый и его неожиданный спаситель заполучили по легкой контузии. Быть может, они были ранены, но работа не выполнена до конца. А это вовсе не устраивало церемониймейстера.
– Лютый! Где Лютый? – прокричал киллер, поступивший с головой Шуры-Сулеймана столь необычным образом и открывший это праздничное шоу. – Прежде всего Лютый!
– Там. – Церемониймейстер указал дулом пистолета на накрытые свадебные столы – те из них, что оказались в нескольких метрах от взрыва, по-прежнему стояли в своем первозданном праздничном убранстве, только отведать их кушаний было уже некому. – Я разберусь с этим.
– Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!
Церемониймейстер ничего не имел против этой симпатичной пары, просто ребятам не повезло. Церемониймейстер мрачно усмехнулся – не мог же он сказать: эй, молодежь, ну-ка отвалите на секунду от тортика, нам надо сделать одно дело?! Однако теперь, если невеста еще и жива, что тоже сомнительно – ее в отличие от Лютого зацепило сильнее, – он ее добьет. Потому что такие дела не бросают. Их нельзя бросать. Их надо заканчивать. Он двинулся вдоль столов. Охрана уже начала приходить в себя. Те, кто уцелел после учиненного разгрома, начали оказывать сопротивление. Поэтому надо действовать быстро. Заканчивать дело и уходить. Их только семеро, а охранников еще осталось намного больше.
…Игнат увлекал Лютого за собой. Тому прилично зацепило ногу, и если не оказать немедленной помощи, то Лютый останется инвалидом. Но сейчас не было времени об этом думать. Даже о возможной потере крови – и то чуть позже. Сейчас надо было уходить. Под столами, мимо мечущихся людей, к ближнему краю дома. Игнат успел увидеть, как телохранители уводят гостей, самых важных из них, к машинам или под защиту дома. Игнат понимал, что у киллеров почти иссяк запас времени – ОМОН, внешняя охрана… Значит, киллерам пора уходить. Игнат тащил Марину – девушка была без сознания, и он даже не знал, жива ли она. Но и на это сейчас не было времени. Потом Игнат обернулся и понял, что Лютый больше ползти не сможет, еще немного, и он потеряет сознание. Вырубится – болевой шок…
«Черт побери, – мелькнуло в голове у Ворона, – делают они нас, делают. Уже почти сделали!»
В этот момент Игнат и услышал диалог церемониймейстера и киллера, убившего Шуру-Сулеймана:
– Лютый! Где Лютый? Прежде всего Лютый!
– Там. Я разберусь с этим.
– Давай! И уходим! Но Лютый должен быть добит!
Голоса были совсем рядом – значит, Игнату удалось проползти всего несколько метров. И значит, сейчас вся эта сволочь в масках займется персонально ими.
Игнат оставил Марину и, ухватившись за край скатерти, выкатился из-под стола. Со звоном посыпались обеденные приборы. До церемониймейстера оказалось не больше шести метров, он стоял вполоборота и моментально среагировал на звон. Две пули успели лечь рядом с Игнатом. Но и Ворон кое-что успел. Опять время начало растягиваться, опять мгновения уплотнялись, перенасыщались событиями. Стилет продолжал катиться. Он не мог подняться, и у него не было времени для замаха. Значит, как всегда, оставалось играть теми картами, что сегодня сдали…
Все, что ему сдали, что имелось у Игната в распоряжении, – это обеденный столовый нож. Чуть утяжеленный, чуть острее и больше, потому что это нож для нарезки мяса «шатобриан». Тот самый, каким от общего куска, прибывшего на тележке, отрезают порционные ломти. Когда-нибудь надо будет поблагодарить того, кто выбрал на горячее «шатобриан». Надо будет расцеловать этого человека, если тот переживет сегодняшний день. И конечно, если Игнат тоже переживет сегодняшний день.
Две пули взорвали землю рядом со Стилетом. Но столовый нож с еще теплыми каплями мясного сока на лезвии находился у него в руке. Возможно, Стилет мог бы метнуть этот нож мгновением раньше – церемониймейстер был открыт, представляя собой превосходную цель, но… Скорее всего у киллеров под белыми куртками официантов были надеты легкие кевларовые бронежилеты. Поражение открытой части – горла – не спасло бы Игната от следующей пули. Пытаться пробить метательным ножом лобовую кость, причем обеденным ножом и без достаточного замаха, – вовсе бесперспективное занятие. А палец церемониймейстера уже начал свое роковое движение для вызова следующей, третьей, пули. Значит, у Стилета в этих невообразимых условиях движения, ухода от пуль и жесточайшего цейтнота имелась лишь одна возможность выжить. Маленькая цель. Одна из двух симметричных, ближняя к нему… Та единственная возможность выжить.
Вполне вероятно, что все эти размышления почти не заняли у Стилета времени, располагаясь не последовательно, а как бы одномоментно, словно моментальная фотография. По которой все видно, и ты принимаешь единственно возможное решение. Прежде чем палец церемониймейстера в третий раз нажал спусковой крючок скорострельного пистолета, в воздухе с рассекающим свистом промелькнул нож. Холодный ветер, плавные круговые движения, дуновение смерти… Несколько утяжеленное лезвие для нарезки мяса «шатобриан» коснулось церемониймейстера. И все переменилось. Безжалостный охотник превратился в жертву. Нож с проникающим звуком вошел в лопающееся глазное яблоко, а потом обжигающая сталь двинулась дальше, и последнее, что ощутил церемониймейстер, был страшный взрыв внутри его головы, внутри его мозга, такой же взрыв, какой минутой раньше он учинил на свадьбе совершенно незнакомых ему людей. Третьего выстрела не последовало. Хотя церемониймейстер еще какое-то время стоял на ногах – часть глазного вещества измазала ему щеку, а во втором глазу на мгновение застыло какое-то странное выражение озадаченности, не страха, не ужаса, не изумления даже, а именно озадаченности. А потом этот глаз остекленел, и церемониймейстер повалился на землю. Жизнь покинула его – лихой взрывник, когда-то один из лучших профессионалов страны, превратился в падающую куклу размером в человеческий рост. Стилет услышал сухой, оглушающий треск автоматной очереди – «калашников», Стилет узнал его по звуку. В этом треске присутствовало что-то лязгающее. Стилет обернулся – охрана начала наконец действовать. Он поднялся на ноги и подхватил пистолет церемониймейстера – нечего оружию валяться в кровавой траве. И тогда Стилет увидел Колю Глущенко, парня, о котором некоторое время назад он думал как о хорошем профессионале. Коле Глущенко не удалось уберечь объект охраны: от тех, кто находился рядом со свадебным тортом, ничего не осталось, но Стилет не хотел сейчас об этом думать. Коле Глущенко не удалось уберечь никого из тех, за кем сегодня пришли убийцы. Кроме Лютого и, возможно, Маришки. Хотя, конечно, убийцы приходили вовсе не за парой молодоженов – они оказались просто жертвами совершенно чужих и теперь уже таких ненужных интересов, но и об этом Стилет сейчас думать не хотел. В его руках было оружие, и он смотрел на Колю Глущенко. Тот лежал рядом, недалеко, и ему оторвало ноги. То, что стало теперь для Коли нижней частью тела, представляло собой кровоточащую губку со спекшимися по краям кусками мяса. Его череп был расколот, и рядом на траве можно было увидеть капли мозгового вещества. Только самым ужасным являлось то, что Коля Глущенко был все еще жив. Он смотрел в одну точку, и его рот судорожно открывался, выпуская очередные струйки густеющей крови. Но в глазах все еще была жизнь, и он видел Игната. Он смотрел на него.
«Черт, ведь это совсем не война, – мелькнуло в голове у Стилета, – совсем не война. Ведь это должна была быть свадьба».
– Я помогу тебе, – нежно проговорил Стилет, и его голос не дрогнул, и, наверное, в нем даже не прозвучало ноток трагизма, лишь чуть больше какого-то еле уловимого тепла и мгновенная светлая улыбка, преобразившая лицо Игната перед тем, как он передернул затвор автоматического пистолета. Но Стилету не пришлось спускать курок браунинга бельгийского производства. Глаза Коли Глущенко закатились, жестокий Бог наконец сжалился над ним и позволил ему умереть.
ГОСПОДУ НРАВИТСЯ, КОГДА МЫ СТРАДАЕМ?
…Убийцы начали уходить через дальнюю часть ограды, ту, что почти примыкала к лесу. Стилет бросился туда. Ему надо было достать хотя бы одного из них. Ему был нужен один живой киллер… Ему необходимо знать, кто устроил эту кровавую бойню.
И тогда случилось нечто странное. От дальней части ограды по нежданным гостям кто-то открыл прицельный огонь. Киллеры, отстреливаясь, бросились назад, пытаясь смешаться с толпой гостей. Эта перестрелка не успела даже завязаться, когда Стилет почувствовал, что по его левой руке словно ударили кувалдой. Следующее мгновение он не ощущал руки – золотой хронограф Лютого оказался расплющенным в том месте, где к часам крепился браслет. Возможно, пуля прошла вскользь, а возможно, это часы уберегли руку Игната. Неужели они оказались настолько противоударными? Но на подобные размышления Стилету уже не было сегодня отведено времени. Что-то мгновенное и жалящее прошло сквозь его грудь. Вдруг сразу же стало как-то холодно. И где-то существовал уют, в котором можно укрыться. Игнат слышал оглушающие звуки выстрелов, крики «Лежать, падла!», а потом все начало уходить, пока не стало далеким и чужим. Все осталось где-то снаружи и звучало тише, невыразительнее и вряд ли теперь имело к нему какое-то отношение. Еще какой-то голос: «Игнат, Игнат!» – звал его, но Ворон не мог определить, где звучал этот голос – там, снаружи, в мире, который теперь казался лишь просто выдуманным, или где-то здесь, внутри, в невесомых объятиях уюта, куда он теперь уходил, куда он сейчас падал. А потом тьма обступила его со всех сторон и уже больше не было ничего.
Часть вторая
Счет продолжается
1. Вести из Батайска
Подполковник Валентин Михайлович Прима включил электрический чайник корейского производства и снова стал просматривать разделы аналитической справки, подготовленной его сотрудниками. Собственно говоря, это не была итоговая аналитическая справка по отчетному периоду, скорее так, предварительные наброски. И по сравнению с другими отделами у Примы дела обстояли получше, статистика раскрываемости выглядела вполне удовлетворительной. Приме наконец удалось призвать свою «молодежь» к порядку, и оперативно-поисковые дела, которые вели его сотрудники, были приведены в надлежащий вид: все в полном ажуре – корочки с приклеенными номерами, внутри подшиты необходимые бумаги; Приме не придется краснеть при ближайшей проверке. И лишь два дела висели мертвым грузом – серийный маньяк, сначала убивающий, а потом насилующий свои жертвы, и дело по убийству гражданки Александры Афанасьевны Яковлевой в ванной комнате собственной квартиры. И конечно, с первым делом обстояло значительно сложнее. Прима шел за маньяком, он почти «уловил» его, удалось подойти к нему очень близко, но тот, словно почувствовав сжимающееся кольцо, затаился. Он не давал о себе знать больше года, возможно, просто покинул пределы области, и, честно говоря, Прима даже успокоился. А потом он появился снова. Три молодые женщины за три месяца. Действует как часы. Две – совсем еще девчонки: одна была найдена на запасных путях за железнодорожным вокзалом, вторая выпивала со сверстниками на чердаке девятиэтажного дома, повздорила с ними и ушла. Домой не вернулась. Тело было найдено кинологами с собаками, что удивительно, тоже недалеко от заброшенной железнодорожной ветки. Третьей жертвой оказалась замужняя тридцатилетняя женщина, удушенная и изнасилованная в двух шагах от собственного дома.
Он вернулся и где-то бродит в ночи, совсем недалеко от Примы, и он снова затеял свой кровавый маскарад. Что связывало его с железной дорогой, неизвестно, хотя Примина «молодежь» разрабатывала несколько версий, но факт оставался фактом – семь из двенадцати его жертв были найдены вблизи стальных магистралей. Что позволило той же «молодежи» прозвать его Железнодорожником. Однако связывать дело Железнодорожника и убийство Александры Афанасьевны Яковлевой Прима бы не торопился, хотя такие мнения и имелись. Аргументы о схожести почерка, чрезмерной жестокости и прочее не выглядели для Примы вполне убедительными. Хотя многим хотелось, чтоб это было именно так. Просто спихнуть дело об убийстве никому не нужной шлюшки, приплюсовав ее к жертвам Железнодорожника – делу, не только нашумевшему по всей области, но и дошедшему до главка и центральных газет, – и одной проблемой меньше. Оно понятно – улучшается статистика, в деле Железнодорожника может раствориться многое. На оперативном совещании в понедельник девяносто процентов времени было отдано именно ему: им занимались территориальные органы, и дело затребовало к себе управление. Все были поставлены по стойке «смирно». Но что-то не давало Приме покоя, что-то не сходилось, и в деле об убийстве гражданки Яковлевой что-то было не так. Прима отпахал на следственной работе не один десяток лет, поседел на этой службе и заработал кучу болячек, которые самое время лечить, но все же чутье еще не подводило старого волка. И он не стал бы дело Железнодорожника и дело гражданки Яковлевой валить в одну кучу. Все-таки не стал бы.
Чайник закипел и через несколько секунд отключился. По молодости Прима любил побаловать себя кофейком, да давно все это было. Сейчас он превратился в чайного человека. Разные травяные сборы – мята, ромашка, зверобой; а кавказский рододендрон – лучший друг мужика, особенно в возрасте, приближающемся к понятию «почтенный». Прима вспомнил своего приятеля Назара из Кисловодского РУВД. Природа там благодатная, что и говорить. Назар был карачаем и не раз высоко отзывался о целебных свойствах рододендрона. Как-то Прима и Назар отдыхали у своих коллег на Домбае. Золотые времена!.. Молодые капитан и майор милиции, принимали их как королей, вокруг множество туристок со всех концов нашей необъятной Родины. Валентин Михайлович нашел себе пышногрудую красавицу из Свердловска, а Назар приударял за барышней из Таллина, которая говорила: «Я-а эт-т-о дел-л-аю т-то-о-л-ль-к-о-о по л-л-юбви-и…» Действительно, золотые были времена. Так вот, Назар сочинил про рододендрон целое стихотворение. Делали шашлыки в ущелье, над ними возвышалась красавица гора – пик Эне. Назар опять завел разговор о том, как полезен рододендрон для потенции. И прочитал стихотворение. Очень лирическое. Оно заканчивалось восклицательной фразой: «Гылдыр стоял, как пик Эне!»
– Что такое «гылдыр»? – спросил несколько сконфуженный Прима – все же с ними были барышни.
– Гылдыр?! – повторил Назар и вдруг тоже смутился. – Гылдыр – это по-нашему… – А потом громогласно расхохотался и проговорил: – А я думал, ты спросишь, что такое пик Эне! Гылдыр стоял, как пик Эне.
И может быть, благодаря рододендрону, может, по какой другой причине, но, несмотря на все заполученные болячки, с «пиком Эне» у Примы все до сих пор оставалось в порядке. А те времена были действительно золотые. И не только потому, что были моложе и «гылдыр» в свои ответственные моменты напоминал эту мощную гору, величественный пик, покрытый ледником, горящим на солнце…
Статистика, от нее никуда не денешься. Статистика раскрываемости преступлений, статистика убийств… Люди были лучше. И никогда с такой легкостью, как сейчас, не были готовы проливать чужую кровь.
Прима заработался допоздна. Валюша, конечно, давно ждет, собрала стол к ужину, а Валентин Михайлович пробавляется здесь чайком и пытается понять, что ему так не нравится в деле об убийстве гражданки Яковлевой. КОГДА ему все это перестало нравиться, он помнит прекрасно – это произошло в момент опознания потерпевшей ее, судя по всему, самой близкой подругой. И так сказать, коллегой. Но вот ЧТО – это совсем другой вопрос. Казалось бы, что должно волновать его в этом обычном, судя по всему, несложном деле, происшествии, которых сейчас случается, увы, очень немало. Тем более с барышнями этой профессии – они, так сказать, группа риска, зона криминального мира со своими законами, разборками и издержками. Прима за столько лет работы узнал этот мир досконально; были в нем свои звезды, свои негодяи и, как ни странно, свои «благородные жулики». Этот мир имел свой кодекс, который с полным основанием, если не лицемерить, можно было бы назвать воровским кодексом чести. Конечно, если не хвататься руками за голову с криком: «Ну что вы мне говорите?! Какая может быть честь у ворья?» Но так было. Теперь этого почти не осталось. Молодая поросль, пришедшая в криминал, не знает никаких законов, кроме законов беспредела, и порой объявляет ворам старой формации настоящую войну. Страдают от этого все, в том числе и работники правоохранительных органов. Иногда появляются среди подопечной публики персонажи с не до конца отъехавшим крышаком, которые пытаются установить в новом криминалитете хоть какие-то законы, да только об особых успехах в этом направлении Прима что-то не слышал. Бывают единичные случаи, но это не показатель. Как известно, исключение лишь подтверждает правило. Кстати, на подобную тему Прима недавно прочитал статью в бюллетене следственного комитета. Так что в деле гражданки Яковлевой вроде не должно быть никаких неожиданностей – когда выходишь на панель, тем более в таких городах, как Ростов-папа или даже наш маленький Батайск, надо быть готовой к подобной развязке. Криминальные разборки, убийство обычной уличной шлюшки… Ну, можно проработать несколько версий, поискать мотивы, но в итоге все сведется к разборкам, и в принципе на ход подобных дел начальство готово закрывать глаза. Ладно, для осторожности скажем так: закрыть один глаз… Если учесть явно ритуальный характер этого убийства и то, что ее последний сутенер Миша Волшининов по кличке Шандор был наполовину цыган, то вроде бы вообще не должно возникать никаких вопросов. Ну еще немножко покопать, все станет на свои места, и дело можно закрывать. Шандор был человеком горячим, крутого нрава, да вот только эта крутость его и подвела – Шандор был застрелен в одном из ростовских ресторанов через пару дней после того, как кто-то, вполне возможно, что и он сам, разделался с его подопечной. По крайней мере этот отвратительный засохший цветок, вставленный в разрез, был весьма красноречив. Но все же что-то Валентину Михайловичу не давало покоя, да только вот что?
Прима часто видел смерть и человеческое горе и относился ко всему этому с вполне понятной профессиональной сдержанностью. Подругу потерпевшей звали Наталия Смирнова. Судя по всему, они в этой квартире, хозяйкой которой являлась гражданка Яковлева, жили вместе. Жили и работали. Чаще всего в Ростове. В Батайск возвращались передохнуть. Потом, когда несколько пообтерлись, стали девочками «побогаче», клиенты у них изменились – Шандор знал свое дело, а стоит признать, что обе барышни были действительно очень хороши. Так что Прима прекрасно понимал судмедэксперта, когда тот заявил, что ему было бы жалко резать такое красивое тело. Документы Яковлевой куда-то пропали, что тоже было странно, хотя после предполагаемой ссоры их мог забрать и Шандор. Так или иначе, Наталии Смирновой пришлось опознавать тело Яковлевой. Сначала Прима показал ей эти страшные фотографии потерпевшей, сделанные экспертами на месте преступления. И Наталия совершенно искренне разрыдалась. Всего лишь на недельку она выбралась в Тихорецк, погостить у родственников, и вот по возвращении ее ждал такой жуткий сюрприз. Сашенька, бедная, бедная Сашенька, ну могла она вспылить, ну искала где лучше в этой запутанной жизни, но ведь по большому счету ни разу и мухи не обидела. Появилась в ней какая-то перемена в последнее время, но… Сашенька…
– Бедная, бедная моя, – причитала Наталия. – Зачем это сделали с тобой?..
– Выпейте воды. – Прима протянул ей стакан, налил воды из графина. За долгие годы службы он привык к истерикам, обморокам и хорошей актерской игре. И сейчас он знал, что Наталия Смирнова скорее всего не перейдет из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Откуда знал – этого Прима сказать не мог. Интуиция, шестое чувство, профессиональный опыт? Прима редко ошибался.
– Кто мог это с ней сделать?
Наталия качала головой и тоненько подвывала, словно старая бабка на похоронах. Она была действительно подавлена, но вот тут-то причина раздваивалась: она могла так эмоционально переживать гибель подруги из сострадания… или из страха, что нечто подобное может произойти и с ней. И во втором случае можно накопить богатую и полезную фактуру, главное – не нажимать раньше времени.
– Вы считаете, что это мог сделать Шандор? Ведь так?
Наталия взглянула на Приму, зябко поежилась, потом всхлипнула и вытерла глаза платком.
– Я ничего не считаю. Это ваше дело – найти того, кто так поступил с ней.
Прима понял, что дверь человеческого сострадания, куда он постучал, сейчас может захлопнуться перед самым носом.
– Знаете, Наталия… если вы не против, я буду звать вас по имени. У меня ведь тоже девчонки подрастают… Младшая Алеська и Людмила – эта уже барышня. Плохо им здесь, я понимаю. Соблазн рядом – Ростов, дальше – Москва, огни… Как им пройти меж этими огнями, чтоб их не спалило, я не знаю… – Прима бросил взгляд на фотографии потерпевшей, разложенные на столе, и покачал головой. – Не знаю, Наталия. Но того, кто сделал такое с вашей подругой, я найду. Найду. И не только по служебным обязанностям – и для моих девочек тоже. Потому что это все, что я могу сделать. И для них, и для вас, и для себя… И для Александры, которую уберечь не удалось…
Наталия какое-то время смотрела на Приму, потом горько усмехнулась:
– С ума можно сойти, как вы пытаетесь играть в доброго… следователя.
Хорошо еще, что не сказала «мента».
Прима пропустил это замечание мимо ушей. Он лишь извлек из мятой пачки не менее мятую сигарету «Ява».
– Курите?
– Балуюсь. Да, курю.
– Угощайтесь.
– Нет, спасибо. У меня свои.
Она извлекла из сумочки пачку дорогих сигарет «Парламент», и Прима увидел, что пальцы ее дрожат. Он поднес Наталии зажигалку и, когда девушка побелевшими губами сделала глубокую затяжку, негромко произнес:
– Помогите мне, Наталия.
– Как?!
– Давайте поговорим о вашей подруге. Просто поговорим о Саше. Все, что вам о ней известно. Детство, друзья, родители, увлечения, клиенты, ссоры…
Наталия молча курила, потом подняла взгляд на Приму.
– Но я действительно не знаю, кто мог такое с ней сделать.
– Я верю вам. Но… насколько верны мои сведения, в последнее время вы были для потерпевшей самым близким человеком?
Наталия пожала плечами и горько усмехнулась:
– Теперь уже это не важно.
Взгляд Наталии механически двигался по разложенным на столе фотографиям, потом задержался на одной из них – крупный план, обнаженное тело потерпевшей. Наталия, сама того не замечая, чуть склонилась к фотографии, словно пыталась разглядеть что-то, еле слышно проговорила:
– Здесь… не видно… – покачала головой, – свет и тень, светотень… Какой ужас!
– В чем дело?
– Да нет, – Наталия уже выпрямилась на стуле, – просто тени неразборчивые… Бедная ты моя… Что уж теперь говорить. – Быстрая слеза пробежала по ее щеке.
Прима сложил фотографии в стопку, открыл верхний ящик стола и убрал их.
– Придется еще опознать тело…
– Сашку? Хорошо. Только не пугайтесь, если я снова разревусь. Бедная ты моя…
– Ничего, дочка, поплачь, – вдруг произнес Прима.
Наталия какое-то время смотрела на него. Стареющий, усталый человек. Растящий девочек на свою скудную зарплату. Все, что она слышала о Приме, – это что хоть он и мент, но вроде мужик порядочный. Наталия затушила сигарету в подставленную пепельницу. Порядочный мент – это как?
– Скажите, – произнесла она, – а правда, что Шандора застрелили?
Прима смерил ее взглядом – во как уличный телеграф работает, мир слухами полнится. Тем лучше, если она уже знает.
– Да, правда. В Ростове. В ресторане.
– С ума можно сойти от количества хороших новостей, – все так же горько усмехнулась Наталия. – Он, конечно, был редкостной сволочью, но не настолько же.
– Что вы имеете в виду? Хотя я вас, конечно, понимаю.
Она кивнула.
– Чего я действительно хочу – чтобы этого подонка наказали, кто сделал с Сашкой такое. Но ведь всем плевать. Мы ведь шлюшки. И если дело велят закрыть, вы его закроете?
– Закрою. – Прима тоже кивнул. – Когда найду убийцу.
– Вот что я вам скажу. – Наталия достала вторую сигарету, выпрямилась на стуле и внимательно посмотрела на Приму. Теперь ее голос звучал гораздо ровнее. – Шандор этого не делал.
Прима чуть заметно качнулся в кресле.
– Почему вы так считаете?
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Но он этого не делал.
– Шандор был жестоким человеком?
Она подумала, потом словно согласилась:
– Очень жестоким. Безжалостным.
– Мне неприятно говорить об этом, но вы должны были заметить на одной фотографии, что в рану был вставлен засохший цветок…
– Я видела. – Голос прозвучал глухо и болезненно.
– Что указывает на явно ритуальный характер убийства. Или должно указывать на такой характер. Месть? Расплата за… что?
– Я ничего об этом не знаю.
– Шандор – он ведь наполовину цыган?
– Да, хотя с цыганами не тусовался.
– Наталия, цветок в смертельной ране…
– Валентин Михайлович, – она впервые обратилась к Приме по имени-отчеству, – Шандор был человек со странностями. Редкостная сволочь, хотя теперь уже – царствие ему небесное. Да, вы правы, Шандор был жесток. Мог избить до полусмерти, мог даже порезать лицо, если хотел испортить девчонке жизнь. Но Шандор не был маньяком.
Прима чуть изменился в лице, словно его коснулся холодный ветерок; он все еще крутил пальцами сигарету «Ява», а теперь решил закурить. Почему она говорит об этом? Она тоже хочет навести его на мысль о Железнодорожнике? Знает что-то? Хочет выгородить своего дружка Шандора? Но тому все это теперь не нужно. Тогда зачем?
– Наталия, помогите мне найти этого сукина сына, пока он еще чего-нибудь не выкинул, – попросил Прима. И добавил: – Пожалуйста.
– Как? Как я могу вам помочь?
– Расскажите мне все, что вам известно о жизни вашей подруги. Постарайтесь вспомнить все детали, даже мелочи.
– Я могу рассказать лишь о последних трех годах ее жизни. И о том, что рассказывала о себе сама Сашка.
– Это как раз то, что мне нужно.
– Но никаких оговоров кого бы то ни было. Только о Сашке. Никаких наркотиков, дилеров и такого… Этого вы из меня не вытянете.
– Не буду даже пытаться, – пообещал Прима.
– И еще одно условие.
– Какое?
– Могу я попросить крепкий кофе?
– Я сварю сам. Сейчас я стал чайным человеком – здоровье, но всегда любил кофе. Я сварю сам. – Прима вдруг как-то очень хорошо улыбнулся и добавил: – Ничего, дочка, найдем мы этого подонка.
И Наталия Смирнова заговорила.
В тот день Прима беседовал с Наталией Смирновой долго, и у него сложился довольно объемный образ потерпевшей. Потом он позвонил экспертам.
– Мамлен, – позвал Прима, – Григоренко – есть такой?
– Убежал уже, черт, – ответила Мама Лена, – у него ж футбол, честь мундира отстаивает.
– Да, я забыл. Я по убийству Яковлевой… Кто-нибудь есть из тех, кто выезжал со мной на труп? Коля? Ну и хорошо. Пусть зайдет.
Елена Федоровна Петрова, которую, не без доли уважения, прозвали в управлении Мама Лена, или Мамлен, была старейшим и опытнейшим работником, экспертом суперкласса, что называется, криминалистом от Бога. Григоренко был ее лучшим учеником, когда работал под ее началом. Ну а Коля – Коля был любимый ученик. И Прима всегда думал: интересно все-таки получается, один – лучший, другой – любимый, а вот чтобы все сразу, а? Такого, наверное, не бывает?
После того как Прима закончил взятие свидетельских показаний, надо было провести опознание. Ему не хотелось еще раз беспокоить Наталию этим страшным зрелищем, но ничего не поделаешь, так было положено. Ибо действительно выяснилось, что у Александры никаких близких родственников не осталось и в последние три года Наталия была для нее единственным близким человеком.
Опознание проходило как обычно. Прима уже знал о жизни потерпевшей очень много, и когда он пятнадцать минут назад попросил Наталию не уезжать пока из города, то считал это чистой формальностью. Наталия снова разрыдалась, когда увидела тело Яковлевой, но на этот раз взяла себя в руки значительно быстрее. Она опознала подругу, и вся процедура подходила к концу, когда случился некоторый неприятный казус: неловкое, неаккуратное движение – и из-под простыни свесилась нога. Такое иногда случается – самопроизвольное сокращение мышц при смене температурных режимов. Наталия вздрогнула и, сама того не замечая, прижалась к Приме. Потом отстранилась. Чтобы водрузить ногу на место, пришлось приподнять простыню. Наталия Смирнова смотрела на обнаженное тело своей лучшей подруги… Ее глаза округлились, а губы побелели. Потом тело накрыли. Наталия беспомощно огляделась по сторонам и позволила себя увести. Она поднималась по лестнице, и Прима почувствовал в девушке неожиданную слабость. Он поддержал ее за локоть, Наталия вздрогнула.
– Ничего, дочка, – проговорил Прима, – зрелище не из приятных. И хорошо, что это осталось позади.
Они вышли на солнце.
– Я могу идти? – проговорила Наталия совершенно отчужденным голосом.
– Конечно, – ответил Прима. Он почувствовал перемену в девушке. Наталия вдруг замкнулась, словно это не она в течение почти трех часов рассказывала Приме о потерпевшей. – Будет надо, мы с вами свяжемся.
Наталия Смирнова быстро ушла прочь. Только нервно кивнула на Примино «до свидания».
И Прима даже увидел в этой неожиданной перемене что-то несправедливое. Хотя трудно не согласиться с тем, что зрелище лучшей подруги с горлом, перерезанным от уха до уха, на кого угодно может подействовать угнетающе.
А потом с каким-то неприятным ощущением холодка внутри он вдруг понял, что думает вовсе не об этом. Наталия Смирнова вздрогнула, когда свесилась нога; девушка даже прижалась к Приме – реакция понятная и при этих обстоятельствах вполне оправданная. Но вот побледнела она чуть позже, когда пришлось приподнять простыню и когда она несколько мгновений смотрела на обнаженный труп. Все верно, труп – не самая приятная картина, особенно с непривычки. Особенно если это тело близкого человека. Но верно и другое. Между «вздрогнула, когда свесилась нога» и «побледнела» прошло несколько мгновений, в которые уместилось некое событие. Словно за эти несколько мгновений Наталия Смирнова успела увидеть что-то. Что-то еще кошмарнее, чем перерезанное горло.
И теперь, задержавшись допоздна в своем кабинете, Прима думал о том, все ли известные ей факты выложила в тот день Наталия Смирнова. Или она что-то утаила?
Все же на один вопрос Прима мог ответить со стопроцентной уверенностью. На вопрос «когда?». Когда его чутье старого волка вновь забеспокоилось, словно узнавало под легким обманным слоем краски гораздо более зловещую картину.
У Наталии Смирновой был смертельно перепуганный вид, и случилось это после опознания потерпевшей. Все это в общем-то понятно, учитывая обстоятельства. Но именно в этот момент подполковник Прима осознал, что в деле об убийстве гражданки Яковлевой, никому не нужной шлюшки из маленького городка Батайска, есть что-то, что ему не нравится. Очень не нравится.
История получалась совсем обычная, если только Наталия Смирнова не упустила в своих показаниях некоторых важных подробностей.
Александра Афанасьевна Яковлева родилась почти двадцать пять лет назад в роддоме города Кропоткин, города, открывающего ворота на Кавказ и известного всем железнодорожникам страны под названием узловой станции Кавказская. Когда маленькой Саше не было еще и пяти, она осталась без матери – вроде бы рак, Наталия наверняка этого не помнила. К тому времени они уже перебрались в Батайск, где вместе с бабой Маней, матерью отца, занимали трехкомнатную секцию. Баба Маня – свекровь – была деспотичной женщиной, очень не любившей свою невестку и не балующей излишним теплом внучку, которая во всем пошла в мать. Во всем, быть может, даже в своей несчастливой судьбе.
Лучшее время, единственное, приносящее маленькой Саше радость, приходилось на школьные каникулы, когда отец и баба Маня с удовольствием спихивали девочку на все лето в Дербент. Там жила другая, «настоящая», бабушка, там была настоящая теплая семья, и возвращение осенью к началу учебных занятий было для Саши трагедией. Отец по-своему любил девочку, но он был слабым, всегда находился под пятой у матери, а после того как потерял жену, его жизнь вообще пошла кувырком. Завертелась волчком, как сказала Наталия Смирнова. А Дербент – чудесный город на берегу Каспийского моря, город, стекающий с горы, где имелась древняя крепость Нарын-Кала, город более чем тридцати языков, но в основном населенный лезгинами, русскими и евреями, хотя и азербайджанцев было достаточно. Город частных домов с побеленными стенами, высокими окнами и тенистыми виноградниками во дворах, и, конечно же, город ни с чем не сравнимого моря, на песчаных пляжах которого дни тянулись бесконечно и пролетали мгновенно. Саша была отличной пловчихой, но как-то раз, отправившись с друзьями вплавь до дальнего бакена, отмечающего судоходный фарватер, она чуть не утонула. Эту часть истории Наталия рассказывала с каким-то странным сомнением в голосе. Саша уверяла подругу, что ее спасла большая белая рыба с человеческими глазами, и с тех пор она всегда искала эту рыбу, но та больше не показывала себя.
– Выдумщица ты, Саша, – смеялась Наталия, – в Каспийском море нет дельфинов.
– Я и не говорю, что это был дельфин. Это была особенная рыба.
– Может, это был тюлень?
– Сама ты тюлень! Я же говорю – это моя рыба. Она плавает где-то там, в голубой бездне, и когда-нибудь принесет мне удачу. Как однажды спасла меня! Понимаешь? Принесет мне весь мир. Это – моя рыба.
Правда, Наталия Смирнова уточнила, что подобные заявления Александра делала лишь под кайфом.
– Она была наркоманкой? – спросил Прима.
– Э-э, мы так не договаривались, – возразила Наталия. – Я это рассказала, чтоб вы знали – иногда она говорила странности, но только связанные с этой рыбой. Понимаете? Чтобы с этим вопросом не осталось неясностей. Больше ничего. А так – в основном мы с ней болтали, когда оставались одни. Знаете – изливали друг другу душу. Плакались в жилетку.
В принципе, несмотря на деспотичную бабушку и пьющего отца, Сашино детство можно было считать нормальным, даже счастливым. Если бы в двенадцать лет не произошло событие, отравившее это детство. Деспотичной бабы Мани уже полгода как не было, и отец совсем начал сходить с катушек. Меж тем он все еще пытался заботиться о дочери, был с ней ласков и по-прежнему олицетворял для Саши хоть и падшее, но божество.
В тот вечер – предыдущие несколько дней отец пил – он, видимо, впервые понял, что его дочь превратится в будущем в ослепительную красавицу. Никто не знает, что произошло в его душе, когда он пришел в ванную комнату – они все еще помогали мыть друг другу спину. Пап, потри спинку! Ой, пап, не щекоти! Потри между лопатками, я не достаю. И папа потер. Возможно, его руки дрожали и дыхание было неровным, Саша этого не знала. Очень быстро он перестал мыть дочери спину.
«Сейчас мы помоем нашей девочке попку» – эту фразу Саша запомнила на всю свою такую недлинную жизнь.
Саша сначала ничего не поняла. А потом ей было очень приятно. Когда отец гладил ее там, где она еще сама себя не гладила. Ой, папа, как приятно! Еще! Хочу еще, папа! А потом что-то обожгло ее, что-то невыносимо огромное вдавилось в ее тело, и девочка испуганно закричала. Видимо, и отец испугался, потому что это прекратилось. Саша вся сжалась, не понимая, что с ней только что сделали, а отец говорил: «Нет-нет, не бойся, дочка, потерпи, больше больно не будет».
С того дня падшее божество начало превращаться в спивающееся ничтожество. И больше не осталось в ее жизни людей, которых бы Саша слушалась, уважала и хотела любить. Быть может, кроме «настоящей бабушки». Но та была далеко, в Дербенте, а Саша жила здесь. И однажды днем Саша привела домой одноклассника и отдалась ему в постели отца. Это была месть отцу. Он глядел на них с фотографии на стене. Саша разбила эту фотографию, и ей действительно стало легче. Это был такой возраст… ненависть… Словом, Саша часто и на полном серьезе задумывалась тогда о самоубийстве. И быть может, нищета, вернее, желание выбраться спасло ее. Дальше в этой мозаике Сашиной жизни, составленной ее лучшей подругой, следовал эпизод с Борисом Красильниковым, в которого Саша влюбилась до беспамятства. У него были легкая походка, дерзкий взгляд, малиновый пиджак и одна из первых в Батайске иномарок. Любовником он был средним, так как баловался наркотой, но к тому моменту Александра еще не знала настоящих любовников, и Боря стал для нее богом, заняв пьедестал, с которого в семейной катастрофе был низвергнут отец. Только почему-то эта белая рыба из голубой бездны все не показывалась: лаской и уговорами Боря Красильников стал первым Сашиным сутенером. Девчонка-соплячка. Вокзал, водители-дальнобойщики с трассы Ростов – Баку.
Следующий эпизод – еще одно гениальное, на сей раз экономическое, решение отца, приведшее к очередной катастрофе. С деньгами становилось все хуже. Саше от ее любовных гонораров перепадали крохи, основные деньги забирал себе Борис, да и она еще не превратилась тогда в суперсексуальную красотку, умеющую продавать свой «товар».
Отец принял решение разменять квартиру на две однокомнатные. В одну перебрались с дочерью, а другую он намеревался продать. К отцу пришел запоздалый стыд – он решил дать Саше хоть какие-то деньги, дать дочери образование и попытаться хотя бы частично искупить свою вину. В то время только-только началась либерализация. Великие строители пирамид, с незабвенным Мавроди во главе, еще только приступали к своей славной деятельности. Сашиного отца кинули: не осталось ни квартиры, ни денег. Лишь задаток, который он пропил, а дочери купил шоколада, словно она все еще пребывала в том возрасте, когда он изнасиловал ее в ванной. У Саши с отцом осталась однокомнатная квартира. В которой, к слову, подполковник Прима и обнаружил ее тело несколько лет спустя. Удивительно, но все самое неприятное и все самое страшное в жизни Саши происходило именно в ванной комнате.
Следующий эпизод – человек по имени Мотыль, ее новый покровитель. Саша перебралась в Ростов. Мотыль снял ей квартиру. Дал деньги на одежду. Клиенты все же более приличные, чем всяческое отребье с батайского вокзала. Ростов-папа – город воров и блудниц, казаков, рыбы, наркоты и веселых гулянок. Наверное, было в этом городе и еще что-то, да Саша этого не видела. Мотыль обещал Саше Москву, но сам был двустволкой: любил и мальчиков, и девочек, и какой-то гомик из ревности удавил Мотыля капроновой рыболовной нитью. Может, были еще какие причины, но Наталии об этом рассказывали так. Кстати, что любопытно, в ту пору Сашу ростовские приятели называли Кармен. Она действительно превращалась в красотку, и уже тогда нашлось несколько пьяных мужиков, готовых из-за нее порезать друг друга. Примерно в это же время у нее умер отец. Цирроз печени – алкоголь все же сгубил его. Саша его ненавидела и презирала. Когда он умер, вдруг поняла, что все ему простила.
Потом в жизни ее произошли изменения. Первое называлось Шандор.
Некоторое время ростовские группировки делили разные рынки, в том числе и рынок проституток, но к тому моменту, когда в основном все успокоилось, появился Шандор. И появилась в жизни гражданки Яковлевой Александры Афанасьевны впоследствии ее лучшая подруга Наталия Смирнова. Шандор достаточно быстро оценил обеих девушек и достаточно быстро смекнул, что они – товар особенного класса. Они стали девочками для состоятельных клиентов, благо к этому времени последних развелось в достатке. Работали девушки в Ростове, редко – в Батайске. В Батайске они в основном отдыхали. Жили в квартире Саши. Подругам было весьма комфортно в однокомнатной квартире: если Шандор и привозил сюда клиентов, то людей солидных. Они угомонялись быстро, и то, что они называли оргиями, для ростовской шантрапы было не больше чем детскими забавами. К тому же в квартире это происходило редко, однако же не осталось незамеченным для соседки гражданки Яковлевой, той самой, в пожелтевших бигуди, которую Прима по ошибке вызвал в понятые. Ничего необычного, что могло бы натолкнуть на мысль о предстоящей страшной развязке, за последнее время не происходило. Может, потому, что дни были похожи, сменялись один другим. Все те же загородные дома, бани, мужики, либо нагло-хамоватые, либо лезущие открыть душу, но всегда пьяные. Интересно, но, наверное, российский мужик не в состоянии по трезвости заплатить женщине деньги и заняться с ней любовью.
– Не знаю, – сказал Прима, – никогда не платил.
– А я знаю, – произнесла Наталия. – Так не могут. Им надо разогреться, разогнаться, чтобы была эта пьяная крутость, лихость. С иностранцами совсем по-другому.
– Что ж, прямо так все и одинаковы? – спросил Прима.
– За редким исключением. Был один, Лев Сергеевич, солидный такой дяденька… В возрасте, а очень даже ничего. Ладно, извините.
– Но хоть что-нибудь в поведении Александры изменилось в последнее время?
– Нет. Про рыбу только свою стала твердить чаще. Да, бред по пьяни. Но я не думаю, что она могла выкинуть нечто такое, за что можно было мстить.
– Послушайте, Наталия, в своих показаниях вы написали, что виделись в последний раз за несколько дней до убийства…
– Да, за неделю. Я уезжала к родственникам в Тихорецк. Об этом я тоже написала.
– И вы не заметили в ее поведении ничего странного?
