– Нет. С Шандором она повздорила из-за его младшего брата. Он вечно лез к ней на халяву, а она его терпеть не могла. Но это у них постоянно, знаете, так полаются, а потом глядишь, все у них вроде в шутку. Да нет, если вы думаете, что это как-то связано… Нет.
– Хорошо, не с Шандором, а с его братом?
– С братом?! Да что вы, об этом знала бы каждая собака. Он ведь такой жирный, неповоротливый, его видно за версту. И еще он такой знаменитый.
– Знаменитый? Что вы… Послушайте, вы не хотите сказать, что…
– Да, Николай Волшининов, известный русский музыкант. Или цыганский, как хотите.
– По моим сведениям, они с Шандором лишь однофамильцы. – Прима был в замешательстве.
– Не знаю, может, и так. Я их маме свечку не держала. Но так они говорили. Возможно, что и шутили.
Николай Волшининов был знаменитым исполнителем цыганских романсов, ростовским Сличенко. У них с Шандором было разным абсолютно все – начиная с отчества и заканчивая внешностью. Шандор был сухой и крепкий, Николай Николаевич выглядел как человек-гора, огромный, неимоверно толстый, выступал вечно в каких-то накидках, длинных хламидах, делающих его похожим на библейского пророка. Никаких сведений о том, что Николай Волшининов и Шандор были родственниками, у Примы не имелось. Конечно, в ходе оперативной работы не стоит пренебрегать никакими версиями, однако Николай Волшининов был слишком заметной и обеспеченной, в том числе и женским вниманием, фигурой, чтобы пойти на такое нелепое в его положении преступление. Вспылил? Из-за проститутки, которая ему отказала? И никто из возможных свидетелей: соседей, старушек у подъезда, мужиков, с утра до вечера резавшихся в домино в тени акаций напротив дома, – его не видел? А он еще вставил в смертельную рану засохший цветок? Нет, все это попахивало версиями из дешевых любовно-криминальных романов. Все это мрачная поэзия. В жизни все проще, суровее и конкретнее. И наверное, поэтому сложнее.
– Хорошо, Наталия, вы виделись с потерпевшей за неделю до… – Прима все же перешел с официального языка, щадя чувства свидетельницы, – до трагедии?
– Я могу точно вспомнить… Это была суббота. Я ее встречала. Встречала московский поезд. У нее были какие-то дела в городе…
– Какие?
– Она мне не рассказывала. – Наталия пожала плечами. – А потом мы вместе поужинали.
– Где?
– В поплавке… Это мы так называем ресторан…
– Знаю. Как она выглядела?
– Прекрасно. Даже лучше, чем обычно. Шутила. Мы ржали как сумасшедшие. Потом… Знаете, она переменила все – прическу, макияж, стала такая…
– А в ресторане?
– Если вы имеете в виду, работали ли мы там, то я вам сразу скажу – нет. У нас была отдельная кабинка, они прикрыты, знаете, такой свисающей соломкой. Мы ни с кем не общались и уехали не поздно. Сашка меня проводила, я в этот вечер уезжала в Тихорецк.
– Это было… Число не помните?
– Суббота, тридцать первое… Она была такая… как будто все в ее жизни теперь будет хорошо, но… мы больше уже не виделись. Сашка, Сашка… Это все ужасно.
– Но какими-то новостями вы делились?
– Говорю же вам – обычные бабьи пересуды. То-се…
– Вы сказали, что встречали в этот день московский поезд?
– Ну да. Сашка брала у Шандора отпуск. Даже отдала ему какие-то бабки.
– Работала в Москве?
– Не поверите – учиться поступала.
– В смысле?
– Да не бойтесь, не повышала квалификацию у московских путан, нет. Это она уже второй год подряд. Я ж говорю, Сашка была очень целеустремленной, знаете, не раз она могла и Шандора на место поставить. Даже за меня как-то вступилась. – Наталия улыбнулась той самой светлой улыбкой, с которой действительно говорят хорошее, вспоминая ушедших. – Она в институт поступала. Учиться вздумала на старости лет. По-моему, в какой-то экономический, что-то вроде… управления, есть такой?
– Есть. В Москве, как в Греции, все есть.
– Один клиент ей подсобить вздумал. Надул, конечно.
– И что?
– На общих основаниях провалилась в прошлом году. Там все замазано. Потом приехала, рассказывала про студентов на иномарках с мобильными телефонами, смеялась…
– Если не путаю, вступительные экзамены проводятся летом.
– Да. Только в этом году она скопила денег и решила рвануть в какую-то частную школу бизнеса, все книжки по экономике читала. А до этого хотела в художественную школу, вроде рисовала неплохо. Путаная она у меня была. Все чего-то мечтала.
– В художественную, а потом по бизнесу?
– Она хотела изменить свою жизнь, что здесь такого?
– И когда она брала отпуск?
– В конце апреля.
– Что ж это за школа такая, с экзаменами в апреле?
– А почему вы у меня это спрашиваете? Да еще таким тоном, будто я в чем-то виновата? У вас что, каждый человек в чем-то виноват?! Уже потому, что он просто живет?
– Ну вот, вспылила. – Прима посмотрел на Наталию и снова почувствовал опустошающую ватную слабость в желудке – если еще не язва, то где-то близко. – Я понимаю, что к работникам правоохранительных органов у тебя выработалось отношение то еще: хороший мент – мертвый мент. Так?
Она улыбнулась, но ничего не ответила.
– Только, Наталия, мы расследуем убийство твоей лучшей подруги, давай попытаемся быть на одной стороне.
– Но и вы не давите так на меня. Знаете, я ведь тоже не железная.
– Попытаемся восстановить мир? Так будет лучше.
Она кивнула:
– Ладно. – В глазах ее снова были слезы, и Прима подумал, что нервишки у Наталии Смирновой прилично расшатаны. Весьма прилично.
– Значит, весь май ее не было в городе? – спросил Прима.
– Приезжала пару раз, документы какие-то оформляла и снова в Москву. Я ей говорю: пустая башка, чего мотаешь туда-сюда, деньги зря тратишь? И все книжки по бизнесу читала, где-то с полгода. Всерьез собиралась поступать.
Интересное получалось дело – выходит, последний месяц гражданка Яковлева изображала из себя прилежную абитуриентку и вроде как была вне зоны криминальных отношений, и вот она приезжает в город, и такая неожиданная развязка. Старые долги?
– А почему она ездила так далеко? Под боком Ростов – учись себе на здоровье, и рядом с домом.
– Ростов?! Вы смеетесь. Да ее там каждая собака знала, аж тошно было. Нет. Она хотела изменить свою жизнь. Вообще! Понимаете?
– Понимаю. Но на какие средства? Угла своего нет, а жизнь в Москве дорогая.
– Не знаю. – Наталия несколько замялась.
– Может, она просто собиралась работать в Москве? А учеба – это все так, для отвода глаз, чтоб можно было ксиву предъявить? Ведь не жалуют в столице… залетных.
– Зачем так говорить? Кого там жалуют?
– Я просто рассуждаю. Давай попытаемся рассуждать вместе: сбережений у нее, чтоб обустроиться в Москве, судя по всему, не было. Вы ж получаете не ахти какие деньги? Не в пример моим, но не ахти?
– Да так, вроде откладывала понемногу, но в основном только на шмотки и хватало.
– Ну согласитесь, Наталия, вы обе женщины, и вас должны были интересовать эти темы: на что жить будешь? Может, есть у тебя кто? А как то, а как се?
– Хорошо. Для вас шлюшка – это прямо штамп на всю жизнь, так получается?
Прима промолчал. Наталия продолжала:
– Может, она и собиралась по ночам подрабатывать, но вот именно для того, чтобы было на что жить. Но главное – она собиралась учиться. Хотела поставить на прошлом точку. Очень хотела.
– Прямо так сбежать от Шандора и работать на улице в Москве? Наталия, мы же договорились уважать друг друга. Можно, конечно, считать подполковника милиции старым пердуном, но вот лопухом?.. Вряд ли стоит.
– Да ничего я не считаю. Вы лезете прямо в душу. Я у нее то же самое спрашивала – мол, что, работу в дорогих гостиницах нашла? Есть у тебя кто? Она сказала, что есть. Но боится сглазить. Поэтому ничего говорить не будет. Пока все не решится. А потом, мол, и расскажу и все такое. Знаете, обычно она со мной всем делилась, а тут такое… Но по дереву стучала, чтоб не сорвалось: Наталка, не обижайся, у тебя не дурной глаз, но я решила – пока никому. Вот, собственно, и все. Так что было у нее, на что в первое время обустроиться. Виды какие-то она имела.
– Это действительно все? Подумайте как следует, вспомните, может, чего мельком называла? Это может быть очень важно!
– Да нет. Говорю же вам – нет. Я тоже пыталась разузнать… Знаете женское любопытство? Сильнее его только женское желание выболтать все тайны. Но тут оказался совсем другой случай. Я говорю – Сашку было за что уважать.
Прима тогда подумал, что, возможно, она и права. Только вот как вышло – старые грехи тянут нас в прошлое, и ничего ты с этим поделать не можешь. Возможно, Александра Афанасьевна Яковлева действительно хотела что-то поменять в своей жизни, но оказалось – не суждено. Прима подумал, что нужно будет поработать со всеми свидетелями, поглядеть, что там нароют в ходе экспертного исследования, что даст работа со следами, с этой музыкой – магнитофон на автореверсе больше суток прокручивал одну и ту же кассету на громкости, весьма близкой к предельной, из-за чего соседи и всполошились. Видать, последний танец для Александры Афанасьевны стал танцем смерти. Кто-то был у нее. Последний клиент?
Именно тогда Прима попросил Наталию Смирнову дать знать, если она соберется уехать из города. Тогда еще не было проведено опознание и дурные предчувствия еще не начали мучить Приму.
Теперь Прима пил чай из рододендрона и думал о том, что Наталию Смирнову не могут найти уже больше суток. На звонки она не отвечает. Она предупреждала, что ей будет страшно оставаться одной в Сашиной квартире, хотя какие-то Натальины вещи там и остались, поэтому пока, некоторое время, она поживет у родителей. Но старики уже сутки не видели дочери. Может, уехала в Ростов? Но почему не предупредила? Не брать же с нее подписку?
С делом Железнодорожника они тоже увязли надолго, очень надолго. Никаких общих внешних черт у жертв серийного убийцы нет. Его жертвами не становятся только блондинки или рыжие, только пухленькие или, наоборот, худые, они даже не попадают в одну возрастную категорию, не являются только проститутками, женами судей, или, как говорят психологи, проводящие судебно-психиатрические экспертизы, не являются совокупно-обобщающим портретом, образом, напоминающим убийце, к примеру, его мать или какую-либо женщину, допустим, одноклассницу, глубоко ранившую его в юном возрасте. Он действует внезапно, с холодным расчетом, всегда точно, как часы, и исчезает, почти не оставляя следов. И все, что связывает его жертвы, – это близость железной дороги от места их гибели. Если рассматривать дело Александры Афанасьевны в этом контексте, то и тут ничего не сходится. От ее дома до железнодорожного вокзала пара кварталов.
Прима сморщил лоб и взялся пальцами за переносицу – ватная, сосущая вялость в области желудка не отпускала. Скорее всего с потерпевшей гражданкой Яковлевой разделался кто-то из ее криминальных дружков. А может, клиент такой неудачный попался.
Мог быть Железнодорожник ее клиентом?
Прима поставил перед экспертами подобную проблему – должно быть в почерке что-то, свойственное лишь ему. Как отпечатки пальцев, как роговица глаза. Как, собственно говоря, сам почерк.
Перед убийством или сразу после него с гражданкой Яковлевой должен был быть произведен половой акт. Это бы упростило дело – по следам спермы можно идентифицировать убийцу, по крайней мере выяснить, с Железнодорожником ли они имеют дело на сей раз. Этого не случилось. Возможно, кто-то спугнул его. В крови потерпевшей обнаружено пять граммов нарозина, наркотического вещества, – доза не критическая, но достаточная для того, чтобы гражданка Яковлева пребывала в прострации, некоем податливом отрубе. Вот этого Железнодорожник никогда не делал. Однако если Яковлева была наркоманкой, что Наталия Смирнова отрицает, то доза могла бы накапливаться постепенно, в течение дня, и следующий укол был бы смертельным. Но кто-то распорядился по-другому. Ей просто перерезали горло.
Была ли она наркоманкой?
Если нет, то что это за опыты с предкритическими дозами?
При чем здесь Железнодорожник?
Кто-то еще?
Что увидела Наталия Смирнова на теле потерпевшей? Что, не замеченное экспертами, привело ее в такой ужас? Причем не замеченное экспертами высшего класса, а ей хватило лишь одного беглого взгляда.
Что-то, известное лишь проституткам?
Знак мести?
Смешно, нелепо и глупо.
Или что-то, известное лишь близкому человеку? Какая-то опухоль, родимое пятно, внезапно исчезнувшее?
Но это уже вообще какая-то мистика.
И если Прима сегодня вспоминал о любовно-криминальных романах, то теперь в пору было говорить о романе ужасов.
А это уже полный идиотизм.
Да, вопросы, вопросы…
И как сейчас были нужны дополнительные свидетельские показания Наталии Смирновой, просто по той элементарной причине, что теперь Прима находился в полной уверенности, что их такой откровенно-доверительный разговор не был до конца откровенным. И что-то очень немаловажное Наталия Смирнова все же утаила.
В тот момент, когда зазвонил телефон, Прима вдруг понял, что упустил время. Что время потеряно и теперь вряд ли удастся его наверстать. Он посмотрел на белую, потертую, с отполированными временем царапинами телефонную трубку, а потом снял ее:
– Прима слушает.
– Товарищ подполковник, он появился снова.
Связь была внутренней, и Прима знал, кто с ним говорит, – сейчас смена старшего лейтенанта Козленка. Прима сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу.
– Кто? – глухо спросил он, уже зная, что ему ответят, и теша себя слабой надеждой, что, быть может, он ошибается.
– Железнодорожник, – быстро произнес лейтенант Козленок. – Только нашли. Молодая женщина. На вид не старше двадцати пяти. У железнодорожной ветки. Недалеко от главной магистрали.
Что-то в голове Примы задрожало, и сквозь бархатное шуршание в мозгу прозвучал голос: «Наталия. Наталия Смирнова».
Снова тяжело сглотнув и чувствуя, что язва сейчас начнет разъедать его внутренности, Прима произнес:
– Личность установлена?
– Нет.
– Цвет волос?
– Что?
– Цвет волос. Шатенка? Блондинка? Брюнетка?! Меня интересует цвет волос, Козленок.
– Не знаю, товарищ подполковник. Сейчас выясним. Сейчас устанавливают личность. Выясним.
– Так выясняй быстрее, мать твою! – сорвался Прима и с трудом поборол желание расколотить эту белую трубку об стол. Что-то поднялось у него внутри и… отпустило. Эта ватная сосущая вялость в желудке вдруг прошла.
– Есть, товарищ подполковник. Сейчас все выясним. Повисите, пожалуйста, на связи. – Голос Козленка прозвучал не то что испуганно, а как-то ошарашенно.
Наталия Смирнова была шатенкой. Но могла перекраситься в блондинку или брюнетку. Могла сделать с собой все что угодно. И зря он наорал на Козленка.
Прима неожиданно вспомнил то, что ему поможет немного больше, чем цвет ее волос. Одну маленькую деталь.
– Послушай, Козленок, не серчай.
– Я и не серчаю, товарищ подполковник.
– Выясни, есть ли у нее над губой на левой щеке родинка.
– Что?
«Сукин ты сын, дурак дураком, – подумал Прима, – мудила гребаный, а я перед ним извиняюсь. Хотя ладно, напугал парня, старый черт».
– Родинка. Маленькая родинка на левой щеке, примерно в полутора сантиметрах от губы вверх и чуть в сторону, – примирительно сказал Прима и неожиданно добавил: – Она делала ее очень привлекательной.
– Пара минут, товарищ подполковник, сейчас все выясним. Цвет волос и родинка.
«Почему «делала», – подумал Прима, – почему я сказал «делала ее очень привлекательной»? Взял ее и похоронил. Может, это совсем не она».
Прима тер переносицу и чувствовал, что впервые за две последние недели сосущая, усталая боль в районе желудка прекратилась. Совсем, совсем все это никуда не годится.
Только бы не она.
Той, которая там лежала мертвой, уже все равно, но только бы она не оказалась Наталией.
А потом Прима услышал то, от чего его спина похолодела и мурашки забегали по коже.
– Товарищ подполковник, слушаете?
– Да!
– Она шатенка. Волосы – стрижка каре. А про родинку пока сказать ничего не могу. Еще парочка минут… Товарищ подполковник, у нее вся левая щека порезана. Множество порезов и колотых ран. Поэтому нужна еще пара минут, чтобы выяснить насчет родинки.
– Хорошо, – отозвался Прима; рука непроизвольно сжала телефонную трубку, потом хватка ослабла. Что ж, Прима умеет ждать. И он будет ждать еще пару минут. Даже несмотря на то что сейчас они покажутся вечностью. Даже несмотря на то что порезанной оказалась именно левая щека.
Чей-то большой ум решил поиграть с ним?
– Кто ты такой, – прошептал Прима, глядя в темноту, в сумеречную зону, сгущающуюся за кругом света от настольной лампы, – что тебе надо? Зачем ты пришел?
2. После бойни
Голоса…
Голосов было множество. Одни дружелюбно смеялись, другие звучали строго, но не враждебно. Потом голоса пропадали, и он снова куда-то плыл, а дальше все растворялось и, наверное, не было ничего, а потом голоса возвращались. Они говорили о чем-то хорошем, о чем-то светлом, словно он снова попал в детство и просто спит, пробуждается, и это какой-то праздник, день рождения или Новый год, а родители шепчутся, пряча под его подушку подарки…
Этого человечка давно нет, он куда-то делся, наверное, сбежал с этими дружелюбными голосами, а Игнат остался один. Он взрослел, становился мужчиной и почти не вспоминал того, кого окружающие называли маленьким Игнатом Вороновым.
Потому что Время Мужчин очень сильно отличается от Времени Детей. Как отличается ощущение счастья от отсутствия этого ощущения. Счастье – это слишком большая роскошь, чтобы его можно было позволить себе во Времени Мужчин. Но только эти дружелюбные голоса говорили, казалось, что-то совершенно противоположное. А потом он снова куда-то провалился…
И вдруг один из голосов словно зашуршал, стал звучать гораздо грубее, и боль в области груди сделала тело весомым и придавила его к земле.
– Сестра, по-моему, он… Сюда скорее! – прозвучал этот голос, знакомый голос. – Он приходит в себя. Скорее!
Боль в груди, знакомый голос, просто боль…
Игнат Воронов открыл глаза. Окружающее еще какое-то время дрожало, а потом картинка настроилась и вещи совместились. И все вокруг оказалось незнакомым.
– Очухался, брат… Привет тебе. Можно сказать – с возвращением.
– Где я? – промолвил Игнат.
– Теперь уже на этом свете.
– Лежите, лежите, все хорошо, не пытайтесь подняться. – Медсестра склонилась к нему.
Игнат перевел взгляд – на соседней койке сидел Лютый.
Игнат смотрел на Лютого, пытаясь понять, почему тот весь в белом, а затем, словно силясь что-то вспомнить, произнес:
– Киллеры! Где они?
– Лежите, лежите…
– Хэ, это было вчера, – голос Лютого прозвучал очень горько, – теперь все уже…
– Почему ты весь в белом? А… бинты…
– Бинты, брат, бинты…
– А… – Игнат чуть повернул голову, – Андрей?
Мгновенная пауза, Лютый опустил взгляд.
– Нет больше Андрюхи. – Голос Лютого быстро задрожал. – Нету. Его даже по-человечески похоронить не удастся. Нету моего братишки, моего младшего. – Голос зазвучал очень высоко, а потом сорвался, и Игнат понял, что тот просто беззвучно рыдает.
Игнат вернул голову в прежнее положение, он еще не мог ничего переживать, только начинал понимать, что с ним происходит. Вдруг он как-то странно произнес:
– Я любил его.
Тонкий стонущий всхлип проник в беззвучное рыдание Лютого. Игнат помолчал. Потом Лютый спросил:
– Как ты, братуха?
– Не знаю, – равнодушно сказал Игнат, – нормально.
– Он тоже тебя любил. Ты был ему примером во всем. Не то что я – безмозглая скотина!
– Не говори так. – Перед глазами снова все задрожало.
– Это я во всем виноват! Я устроил эту показушную свадьбу. Понимаешь – я!
– А Марина?
– В реанимации. Но говорят, теперь выкарабкается… сестренка.
– Кто еще?
– Пальцев не хватит.
– Щедрин?
– Щедрин?! Э-м-м… Марина теперь осталась круглой сиротой. Если выживет. Вот такие дела.
– А кто… – Игнат помедлил, – меня?
– Тебя?! – Лютый горько усмехнулся. – Ты, брат, в рубашке родился. ОМОН тебя…
– ОМОН?
– Родная милиция нас бережет.
– Там же не было никакого ОМОНа. То есть был…
– Вмешались, когда уже поздно было.
Игнат кивнул. Все происшедшее вчера возвращалось в память.
– Сантиметром ниже, и пуля прошла бы в сердце, – сказал Лютый. – Повезло, иначе не объяснишь. Тут врач удивлялся – есть выше сердца одна малюсенькая точка, когда оказывается неповрежденным ни один жизненно важный орган. Почти все остальные ранения в область сердца смертельны. – Лютый тяжело выдохнул. – Одна малюсенькая точка.
– Знаю.
– Вот, – Лютый устало провел пальцами по глазам, – так, брат. Пуля прошла навылет.
– А ты?
– Что?
– Тебя прилично?
– Так, зацепило… Грудь и плечо – ерунда. Ногу вот здорово повредило. Взрывом. Игнат, я тебе жизнью обязан, – произнес Лютый без всякого выражения.
Игнат какое-то время молчал. Свадьба, блестящее мероприятие… И все так переменилось… Он вспомнил Колю Глущенко, почему-то именно его. Это был полный разгром. И для Лютого тоже. Для Лютого – прежде всего. Точка, после которой продолжать жить по-прежнему невозможно. А начинать заново очень сложно. Игнат вот пробовал. Он поднял руку и только тогда понял, насколько слаб. Во рту – какой-то кислый металлический привкус, возможно, от лекарств – через вены левой руки подается что-то, какой-то раствор – капельница…
– Обязан жизнью, брат, – тихо повторил Лютый.
– Пустяки. Отдашь водкой.
Лютый посмотрел на него, потом отвернулся. Возможно, эта шутка прозвучала кощунственно, но, наверное, по-другому просто не получалось.
– Господи, ну за что, – промолвил Лютый еле слышно, – за что ему-то?.. Братишка мой дорогой…
Игнат повернул голову – потолок был выкрашен в белое, на нем была трещинка, и сейчас показалось, что трещинка начала удаляться. Он прикрыл глаза. Подумал, что тем, кто остается, гораздо больнее. Им теперь предстоит просыпаться долгими ночами и плакать, тоже ночами, потому что Времени Мужчин слезы неведомы.
Его ночь оказалась очень долгой, протяженностью почти в два года. А два года стали вечностью.
И сейчас ночь заканчивалась.
Игнат не знал почему. Что-то произошло с ним, когда он блуждал между жизнью и смертью. Быть может, это всего лишь действие обезболивающих, успокоительных или чего они там вливают в него, такое можно допустить… Можно также допустить, что киллеры вернутся за ними и закончат свое дело – ведь они так слабы… Возможно, убийцы смогут отнять у него жизнь, но в любом случае его ночь заканчивается… И он еще повоюет.
«Не надо меня из ружья щелкать, – вспомнил Игнат фразу из мультика, вроде бы про Простоквашино, – я, можно сказать, только жить начал – на пенсию выхожу».
Игнат чуть заметно улыбнулся, одними краешками губ, открыл глаза – трещинка на потолке вернулась на прежнее место. Потом он тоже понял, что Андрея больше нет. Этого славного мальчишки с чудесной улыбкой, молодого и талантливого, – его больше нет. Как и многих других людей. Виноватых и безвинных. Вчерашний день оказался урожайным по части смертей.
Ворон повернулся к Лютому:
– Не надо себя винить. И не надо себя ненавидеть. – Он протянул ему слабую руку. Лютый придвинулся к нему ближе.
– Как? Я ведь только хотел, чтоб все было по-человечески. Я всем это предложил. – Лютый крепко сжал протянутую ему руку. – Только теперь ничего не вернуть. Это я виноват, с этой свадьбой, я!
– Ты лишь пытался быть собой. За это нельзя винить. Не казни себя.
– Игнат, но…
– Послушай, я хочу, чтоб ты знал: я очень любил Андрюху и так же страдаю от того, что случилось. Прими мои самые искренние соболезнования. Я рядом… брат.
– Спасибо. Спасибо, Игнат. – Лютый горячо пожал его руку, а потом, с трудом сдерживаясь, произнес: – Держусь, братан…
Игнат печально улыбнулся:
– Будем держаться.
– Что нам остается? Другого выхода нет, верно?
– Как мама, Настасья Сергеевна?
– Седая стала… Я не могу ей в глаза смотреть, Игнат, не уберег пацана. Он был так далеко от всего этого. Очень боюсь, как бы с матерью чего не случилось.
– Ладно, брат, выкарабкаемся.
– Слава Богу, никогда фотографироваться не любила. Этот ведь паскуда туда всех тянул. А мать говорит – я потом, отдельно с детьми… Вот. Потом уже ничего не вышло.
