Сыщики перевели дух, и статский советник попросил помощника продолжить. Ему хотелось знать, что ждет его в ближайшем будущем и насколько вероятна передача дела в суд. Он, Лыков, – и суд! Такое развитие событий казалось невозможным. Но вдруг? И потом, что этот суд решит? Неужели человека, который много лет ловил преступников, посадят с ними бок о бок? Озноб по коже… Думать так не хотелось, сердце подозрительно часто стучало.
Азвестопуло продолжил:
– Значит, принимаем на веру слова Крокодила. Исходим из того, что Макаров уже продал вас с потрохами и дал согласие на предварительное следствие. Тогда очередной их ход такой: вас отстраняют на все время следствия от службы, вы сидите дома и ждете. Предварительно, без решения суда, арестовать вас не могут, законом не предусмотрено…
– Хоть так, – с горечью сказал статский советник. – Но продолжай. Я сижу и жду – чего?
– Сначала исследования начальства, но оно будет формальным. Затем открывается само следствие. Вас таскают на допросы, трясут свидетелей, сводят концы с концами, чтобы предъявить обвинение. Потом прокурор Судебной палаты получает следствие и опять посылает бумагу Макарову. Так, мол, и так, доказательства вины Лыкова собраны, дело можно передавать в суд. Прошу дать свое на это согласие.
– Даст, сукин сын. А потом? Я сажусь на скамью подсудимых?
Азвестопуло вскочил со стула, пробежался по тесному кабинету, сел на подоконник и исподлобья посмотрел на шефа:
– Потом, Алексей Николаевич, начнется самое страшное. Надо думать, как вас от каторги уберечь.
– Каторги? – Лыков тоже поднялся, нервно теребя лацканы сюртука. – За эту гниду? Я так и сказал Зуеву, хотя в душе не верил.
– Увы. Я пока бегал, нашел время заглянуть в Свод законов. Плохо дело…
– Тысяча четыреста восемьдесят четвертая? – догадался Алексей Николаевич и схватился за голову. – Дай вспомню… «Если от причиненного с обдуманным намерением или умыслом увечья, раны или иного повреждения здоровью последует смерть, то виновный в нанесении сего увечья, раны или повреждения здоровья умершего подвергается лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на время от восьми до десяти лет». Черт! Эх, черт!!! Каторжный червонец! За подлеца, которого я пальцем не тронул. Ну это уж чересчур!
Он стал бегать из угла в угол, взять себя в руки не получалось. Сергей подсказал с подоконника:
– Надо натягивать на вторую часть той же статьи. Вот, я стащил в градоначальстве незаметно.
И он продолжил цитату, уже не по памяти, как шеф, а читая по вырванной странице Уложения о наказаниях уголовных и исправительных:
– «Если увечья или раны, вследствие которых последовала смерть, были нанесены не с обдуманным заранее намерением, а в запальчивости или раздражении, но однако ж умышленно, то виновный в сем приговаривается к лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ, и к отдаче в исправительные арестантские отделения по второй степени статьи тридцать первой сего уложения».
– А в ней что? – наморщил лоб статский советник. – Ага. Исправительные работы на срок от трех до трех с половиной лет. Верно?
– Точно так, Алексей Николаевич. Все лучше, чем каторга!
Лыков наконец овладел собой. Он сел в кресло, скрестил руки на груди, закрыл глаза и посидел так минуту. Потом сложил кукиш и помахал им в воздухе:
– Или каторга на десятку, или три с половиной года арестантских рот. Выбор между плохим и очень плохим. А вот хрена с горчицей вам, ребята. Буду защищаться до последнего.
– Но как?
– Пока не знаю. Давай вместе думать. Мое спасение в том, чтобы сокамерники отказались на суде от своих показаний. Это единственный шанс. Значит, надо их к этому склонить.
– Но как? – повторил вопрос Азвестопуло. – Ни вас, ни меня не подпустят к ним до суда. А там уже поздно будет. Как мы убедим пятерых фартовых изменить показания? Подкупить? Ну разве что подкупить. Но для этого необходимо с ними встретиться, один на один, с каждым по очереди. Может быть, не раз и не два. Посулить деньги, уговорить, попробовать застращать. В нашем положении – невозможно.
– Встретиться с арестантами могут люди Филиппова, – возразил статский советник. – Если, конечно, захотят.
Чиновники Петербургской сыскной полиции вели дознания по уголовным делам и поэтому ежедневно посещали Дом предварительного заключения. Они допрашивали подследственных, в том числе и тех, кто дал показания на Лыкова. Ребята у Филиппова бывалые, знают Алексея Николаевича не один год. Если Владимир Гаврилович решит помочь коллеге, он сумеет сделать многое. Сыщики хорошо ладят с тюремной администрацией.
– Да, Филиппов был бы очень полезен, – кивнул Сергей. – Вы сами будете с ним разговаривать?
– Конечно сам. Но сперва надо дождаться начала следствия. В ПСП быстро о нем узнают. Однако…
Лыков опять вскочил и забегал по кабинету.
– Однако надо биться за полное оправдание, а не выбирать между каторгой и Литовским замком[35 - В Литовском замке с 1884 года помещалось Петербургское исправительное арестантское отделение.]. Ведь клянусь, я Вовке Держивморду даже щелбана не дал! За что тогда каторга? Не-е-т, не выйдет. Филиппов сможет разговорить эту сволочь. Посулю им денег, много, по тыще на каждого. Они таких сумм отродясь в руках не держали. Сломаю, подкуплю, запугаю, но заставлю сказать правду! Лишь бы Владимир Гаврилыч согласился помогать.
Азвестопуло поглядывал от окна и скептически кривился.
– Чего ты? – взял помощника за рукав статский советник. – Думаешь, он испугается Макарова?
– Все возможно. Однако другого способа добиться правды у нас нет. Леший! Неужели все так плохо?
– Не знаю. Тут нужен опытный законник, а ни ты, ни я ими не являемся. Займись этим вопросом, найди специалиста. Дворянства лишаться не хочется, а то ведь потом на государственную службу уже не возьмут. Ордена жалко терять, особенно Георгиевский крест. Эх, что за паскудство! Кому это я так дорогу перешел, что решили сыщика Лыкова из службы вычеркнуть? Как думаешь?
– Врагов у вас тьма, но такое придумать не каждому по силам. В большинстве своем они простые убивцы. Тут же вон как подгадали: пятеро свидетелей в голос, а главное – ваш разговор с министром накануне! Будто этот ваш враг в шкапе прятался и подслушивал. Таких совпадений не бывает. Оттого Макаров так и разъярился, и сразу поверил в вашу виновность. И отдал на расправу судейским. Очень странно все это. Очень.
Сыщики долго еще сидели и размышляли. Уже ночью Лыкову принесли приказ по МВД. Как и ожидалось, Макаров отстранял его от исправления служебных обязанностей на время предварительного следствия. С сохранением содержания четырнадцать рублей в месяц. Формулировка приказа звучала так: за превышение власти на допросе, результатом которого стала смерть человека. Министр назначил исследование обстоятельств дела, поручив его статскому советнику Виссарионову.
Глава 4
Черные дни
Для Лыкова наступили черные дни. Он сидел дома, лишенный каких-либо средств для защиты своего честного имени. Общаться с фигурантами дела нельзя, с надзором нельзя, писать прошения или обращения запрещено.
Уже на второй день изоляции он был вынужден отвечать на допросные пункты, которые ему направил Виссарионов. Сам вице-директор говорить с опальным чиновником не захотел, а прислал бумагу с восемью вопросами. Почти на все Лыков ответил «нет». Признав факт беседы с Вовкой, он заявил, что не бил подследственного. Тем не менее уже в тот же день Харлампий (такова была кличка карьериста в департаменте) отослал министру отчет об исследовании. Как и ожидалось, «исследователь» обнаружил в действиях сыщика явные признаки преступления должности и рекомендовал открыть предварительное следствие. Макаров немедля подписал отношение к прокурору Судебной палаты Корсаку. В нем он приводил выводы Виссарионова и заявлял, что не возражает против назначения предварительного следствия в отношении статского советника Лыкова.
Судебная машина завертелась с невероятной скоростью. Уже через три дня Алексей Николаевич был вызван следователем на допрос. Беседа началась во взаимном смущении. Лыков хорошо знал надворного советника князя Чегодаева-Татарского. Он не раз сдавал ему акты дознания, сыщик и следователь всегда доводили их до судебного приговора и относились друг к другу с уважением. И вот встретились как противники…
– Алексей Николаевич, – начал не без волнения князь, – мне очень жаль. Поверьте, очень. Если вы невиновны, я первый буду радоваться за вас. Но… помогите мне доказать вашу невиновность.
– Давайте попробуем, Максим Васильевич, – ответил Лыков без особой надежды. – Козырей у меня маловато, вот беда. Вы же опытный, понимаете: если там сговор, как я смогу это доказать? Пятеро против одного.
– Можно поймать на противоречиях, – резонно заявил надворный советник. – А вы будете эти противоречия обнаруживать. Я открою вам протоколы допросов: читайте, думайте. Только выписок делать нельзя.
– Очень признателен. С чего начнем?
– С формального разговора, – хмуро ответил Чегодаев-Татарский. – Уж извините, но обязан спросить, что называется, в лоб: это вы убили подследственного Мохова?
– Конечно, не я.
– Но пятого декабря вы его допрашивали?
– Допрашивал. Он был арестован мною с поличным, в квартире нашли украденные с таможенного склада оружие и часы. Протокол допроса находится в материалах дознания.
– Да, я изучил протокол, как и все дело о краже. При аресте вы сломали Мохову ребро…
– Перед этим он меня чуть не застрелил, – стал оправдываться сыщик. – Ствол нагана приставил к груди. А команда застряла на лестнице, там артельщики мебель уронили. Еще секунда – и Вовка нажал бы на спуск. Пришлось спасать свою шкуру, тут уж не до мелочей навроде чужих ребер. Но вот наш новый министр почему-то этого не понимает. Объявил мне выговор за чрезмерное превышение силы.
Алексей Николаевич почувствовал, что скатывается в дурной тон, раздражительный и злой. И может наговорить лишнего. Чегодаев-Татарский, возможно, не будет пользоваться оплошностью подследственного. А может, будет. Надо держать себя в руках. Теперь каждое сказанное слово может быть обращено против сыщика.
– Да, я извещен об этом, – еще сильнее нахмурился князь. – И очень сие обстоятельство вам вредит. Вы уж извините, но так все выстраивается… Мохов вас чуть не застрелил. Вы, в свою очередь, узнали в нем человека, который три года назад уже пытался вас убить и у вас на глазах казнил вашего товарища по фамилии… – следователь заглянул в бумаги, – …Форосков. Так?
– Казнил не он, а его атаман Згонников.
– Но Мохов в этом участвовал, хоть и косвенно?
– Еще как участвовал. Бил меня по голове кастетом, в числе других бандитов. Едва я тогда Богу душу не отдал.
– Вот, – подхватил следователь, – вы сами и подтверждаете, господин Лыков, что у вас имелся личный мотив против подследственного.
– А что я еще могу сказать? Врать не буду, отвечу честно: мотив имелся.
– И даже не один. – Чегодаев-Татарский стал загибать пальцы. – Месть за своего товарища. Две попытки убить вас, включая последнюю, при аресте. Злость из-за выговора от министра, полученного вами, как вы полагаете, беспричинно. И, наконец, добавим к этому вашу давнюю, всем известную привычку бить арестантов. Куча мотивов, Алексей Николаевич. Выбирай не хочу. Как же мне теперь быть? Поверить вам на слово, что вопреки перечисленному вы невиновны? И не наносили Мохову тех побоев, от которых он к утру скончался?
– Понимаю, как звучат для вас мои слова, князь. Но это правда. Понимаете? Правда.
– М-м… Хорошо, пойдем дальше. Записываю в протокол, что Владимира Иванова-Мохова на допросе пятого декабря вы не избивали.
– Пальцем не тронул.
– Отчего он к утру помер, не имеете никаких предположений?
– Помереть он мог лишь в том случае, если его избили сокамерники, – категорично заявил Лыков. – Эту возможность вы рассматривали? И что, наконец, написано в заключении тюремного врача о причинах смерти?
Чегодаев-Татарский положил перед сыщиком листок. Тот прочитал вслух:
– «Смерть наступила от внутреннего кровотечения вследствие разрыва селезенки, а также воспаления брюшины, вызванного разрывом тонкой кишки. Помимо застарелого перелома третьего ребра, полученного, видимо, несколько дней назад, имеется перелом четвертого ребра… Повреждения брюшной полости являются следствием сильных ударов в живот. Надломленный же конец четвертого ребра, загнувшись внутрь, ткнулся в сердечную мышцу и повредил ее. Все эти раны в совокупности и повлекли за собой смертельный исход». Однако… Лупили его бесчеловечно.
– Именно так. Эта поистине звериная жестокость заставляет прокурорский надзор непременно выявить и наказать злодея. Которым пока, по предварительным результатам следствия, является статский советник Лыков.
– Это не Лыков, а сокамерники. Теперь мне кое-что понятно. Ах, сволочь… Кайзеров с Дригой сводят со мной счеты. Вы допросили всех пятерых?
– Всех. Мы сейчас дойдем до этого, а пока скажите, лишь у двух упомянутых вами лиц есть на вас обида?
– Трех других я не знаю. А эти… Запишите в протокол, когда я с ними познакомился. Сведения легко проверить. Именно я засадил их обоих на каторгу, а там несладко. Вот вам самый настоящий мотив, повод для мести. Оговоры сыщиков – обычное дело в уголовной среде, не мне вам объяснять, Максим Васильевич.
Судебный следователь усердно заскрипел пером. Внеся слова допрашиваемого в протокол, он отодвинул его в сторону. Порылся в портфеле и извлек из него пять знакомых сыщику бланков.
– Вот их показания. Ни Кайзеров, ни Дрига не отрицают факта знакомства с вами. Но оба утверждают, что отнюдь не удивлены тем, что их сокамерник Мохов после разговора с Лыковым скончался. Ибо испытали в свое время на себе, какие у Лыкова тяжелые кулаки. По словам арестантов, вы бесчеловечно избивали их на допросах, что в тысяча девятисотом году в Киеве Луку Кайзерова, что в тысяча девятьсот восьмом году в Москве Степана Дригу. Что скажете на это?
– Максим Васильевич, давайте будем честны друг перед другом. Арестованных в полиции всегда бьют. Кроме как в Петербурге, конечно. Хотя и здесь бывает, но все же такие случаи пытаются скрыть… А в остальной России со сбродом разговор короткий. Чего их жалеть? Если особенно на руках у сброда – кровь невинных жертв.
– И что? – напрягся князь Чегодаев-Татарский. – Убивать их поэтому на допросах? Так, по-вашему?
– Бить, а не убивать, – поправил следователя сыщик. – И не всякого, а лишь виновного. И не всегда, а лишь когда это необходимо, чтобы пресечь дальнейшие преступления. Вот представьте: взяли мы члена банды, на которой девятнадцать убийств. Включая женщин и грудных детей! – последние слова сыщик выкрикнул. – А он молчит. Сообщников не выдает. На вежливые допросы судейских смеется им в лицо. Тем временем его подельники продолжают резать людей. Что, в вашей практике не было подобного? А в моей, представьте, десятки раз. Десятки! Что остается? Только одно: взять подлеца и начать спрашивать как следует. С кровью, с визгом. Сдирать с него три шкуры. Пока не заговорит. Вы думаете, мне это нравится? Доставляет удовольствие мучать беззащитного человека? Не доставляет, конечно. Самому тошно. Просто нет другого способа, понимаете вы это, законники-чистоплюи?!
Опять сорвался, запоздало понял Алексей Николаевич, и замолчал. Следователь сидел и снова что-то строчил в протокол. Ну, теперь пойдет свара… Черным по белому сыщик подтвердил, что часто использовал силовые приемы на допросах. Это же фактически признание своей вины. Ах он, дурак! Сорвался, как гимназист. Эмоции захлестнули немолодого уже полицейского чиновника, регулярно наблюдавшего дно жизни. Умнее ничего сказать не мог?
– Повторяю вопрос, господин Лыков, – поднял голову от бумаг следователь. – Били ли вы прежде свидетелей Кайзерова и Дригу?
– Нет, не бил ни того ни другого. Луку крепко трепали в киевской сыскной, но без моего участия. Там свои мастера развязывать языки, обошлись без меня.
– Но, может быть, заплечных дел мастера действовали по вашему приказанию? Тогда это то же самое, как если бы вы лично истязали. Даже хуже: вы остались чистеньким, а человеку сломали жизнь.
– Он сам себе ее сломал, когда пошел убивать людей, – ровным голосом возразил сыщик. – И вообще, между теми, кто ловит преступников, и теми, кто их потом оформляет в суд, спор тянется уже десятилетиями. Полицейский и судебный следователь всегда смотрят на права арестованных злодеев по-разному. Ничего нового, так ведь?
– Есть новое, господин Лыков. Сейчас спор между нами перешел из теоретической в практическую плоскость. И от того, как он разрешится, зависит ваша судьба.
В камере следователя повисла тягостная тишина. Первым ее нарушил Чегодаев-Татарский:
– Ну-с, а второго тоже не вы били?
– Дригу? Им занимались люди Кошко. Насколько я знаю, с приходом в МСП Аркадия Францевича лупить на допросах там перестали. Хотя в бытность его в Риге, вы помните, рижские застенки неоднократно склоняли в либеральной прессе.
Лыков напомнил князю о прошлых грехах нынешнего начальника МСП. Будучи шесть лет назад начальником сыскного отделения Рижской полиции, Кошко широко практиковал избиения арестованных.
– Кстати, о либеральной прессе. – Надворный советник опять полез в портфель и вытащил том очерков журналиста Дорошевича. – Читали у него известную статью «Пытки»? Здорово он в ней вас… и вам подобных пригвоздил к позорному столбу? Согласитесь, что здорово.
Алексей Николаевич скис. Очерк про пытки в полиции действительно наделал шуму в 1907 году. Дорошевич описал, как вышибали признания в Одессе, дознавая убийство банкира Лившица. Преступление совершила банда Томилина, но ответили за него неповинные люди. Истязаниями сыщики довели их до того, что они сознались в том, чего не совершали. И лишь на суде это вскрылось. «Убийцы» не смогли даже описать внешность якобы задушенного ими банкира. И хотя их уличили во лжи, в зале суда многие повторили ложное признание. Поскольку сыщики им заранее сказали: откажешься – опять к нам попадешь. И тогда то, что мы делали с тобой в первый раз, покажется мелочью по сравнению с новыми мучениями… Дорошевич напомнил о похожих случаях в Москве, когда сыском там командовал большой друг Лыкова Эфенбах. Да чего говорить? По всей России такое было в ходу. И часто доставалось не убийцам и разбойникам, а ни в чем не повинным людям, на которых по каким-либо причинам падало подозрение. Полицейские могли бегать, собирать улики, искать свидетелей – а это долго и муторно. Проще было взять подходящего субъекта, безответного, не имеющего покровителей, а еще лучше в прошлом судимого, и заставить его признаться.
– Максим Васильевич, вы же знаете, что я такими делами никогда не занимался, – с упреком сказал следователю статский советник. – Другие занимались, но не валите всех в одну кучу.
Чегодаев-Татарский слегка смутился, но быстро вывернулся:
– Книгу Дорошевича вам пересылает сам Щегловитов.
– С какой же целью?
– Его превосходительство велел передать, что так, как там, в вашем случае не будет.
– Что значит «как там»? – с раздражением поинтересовался Лыков. – Где это – там?
– А в очерке про пытки Дорошевич указывает, что факты избиений всплывали на суде постоянно, однако никаких прокурорских проверок по ним не назначалось. Так вот, теперь пойдет по-другому. И беззаконных действий полиции мы не допустим. Начали уже людей убивать! Про вас многое рассказывают, господин Лыков. Слишком часто ваши подозреваемые погибали при аресте. В Одессе последний раз – помните? Вы искали, причем долго искали, рецидивиста Балуцу. А потом его вдруг нашли исколотого ножом в парке. Кто убил, за что – местная полиция так и не выяснила. Но подозрение падало на вашего помощника Азвестопуло, у которого Балуца казнил родителей. И на вас как его сообщника. Продолжить? Вот, пожалуйста: Ростов-на Дону. Там погибли три брата Царевых. Младшего вы, не стесняясь, отдубасили до смерти…
– Он напал на нас с женой! – возмутился Алексей Николаевич. – Постыдитесь собирать сплетни! Запросите лучше ростовскую полицию, они вам расскажут, как было дело. Антип Царев и с ним еще трое пытались ограбить нас. С оружием, кстати[36 - См. книгу «Фартовый город».]. Все это есть в документах, поднимите их, а потом только говорите такие резкости.
Следователь сбился с тона, но после паузы продолжил:
– А два других брата?
– Смотрите документы, – отрезал сыщик. – Я уже понял, как тенденциозно вы относитесь к каждому факту. Торопитесь выполнить прямое указание вашего министра? Чинишко не в очередь хотите получить? И ради этого готовы топить человека, с которым много лет бок о бок выкорчевывали уголовную заразу. Эх… стыдно смотреть.
После таких слов разговор окончательно разладился. Князь Чегодаев-Татарский отказался ознакомить Лыкова с протоколами допроса сокамерников Мохова, хотя сначала и обещал это сделать. Алексей Николаевич потребовал очной ставки с каждым из пятерых. На вопрос, что говорят косвенные свидетели – тюремные надзиратели, князь ответил грубо: все будет написано в обвинительном акте, тогда и узнаете. И отпустил сыщика.
Такое начало не предвещало ничего хорошего. Лыков понял, что судебная система получила указание от обер-прокурора[37 - Обер-прокурор – министр юстиции.] посадить его за решетку.
