Михаил Ланцов
Хмурый Император. Том 2. Восточная война
Предисловие
Прошло 15 лет с того момента, как наш современник и тезка последнего русского Императора обменялись с ним сознанием. В наши дни это произошло в момент теракта на железной дороге, а в прошлом – при сходе царского поезда с рельсов в октябре 1888 года. Так что оригинальный Николай Александрович погиб во Франции в далеком для себя будущем, а наш герой оказался в его теле. И с этого момента все пошло не так. Александр III, который в оригинальной истории остался жив после такого страшного крушения, здесь погиб. Сонную артерию вспороло щепкой вагона. А 21-летний цесаревич Николай с сознанием нашего современника внезапно для всех оказался Императором большой и совершенно неустроенной державы.
Осознав, во что вляпался, наш герой начал действовать, пытаясь сделать все, чтобы не допустить кровавых событий первой половины XX века в России. Пиар, пропаганда, провокации, реформы… он не имел никаких внутренних моральных ограничений и использовал все для решения той колоссальной массы проблем, что перед ним нарисовались. Например, обновленный Николай II сумел вынудить к действиям, а потом уничтожить великокняжескую фронду, радикально сократив количество своих родственников. А то со времен Александра I они расплодились безмерно, паразитируя на теле России самым бессовестным образом.
Поначалу-то обновленный Николай хотел действовать осторожно. Но все как-то понеслось вскачь, и пришлось соответствовать. В результате период 1889–1893 годов стал в глазах современников олицетворяться с новой волной масштабных реформ. Кому-то эти реформы понравились. Кому-то нет. Однако они были и категорически исказили путь развития России. Местами до неузнаваемости и полной потери «посконной исконности».
Начал Николай с уголовной реформы, стараясь превратить систему исполнения наказания из дыры в бюджете в доходную, полезную для страны отрасль. По новым законам, было ровно три вида наказания: штраф, конфискация и исправительные работы. И все. Причем последние делились на два вида – общественные работы на местах и собственно исправительные в составе трудовых армий с жесткой сортировкой, совершенно разрушающей принцип «уголовных университетов» и заставляющей трудиться даже авторитетов. Красота, да и только. Хотя уголовный мир взвыл от такого беспредела. Но Николаю Александровичу было плевать. Он наводил порядок и делал систему исполнения наказания рентабельной. Поэтому, кроме штрафов и ударного труда, активно практиковалась конфискация, и не только личного имущества, но и в особо тяжких случаях – семейного…
Параллельно Николай провел правительственную реформу, сформировав современный, самостоятельный аппарат, которым не требовалось в ручном режиме управлять. Все чин по чину. С кучей министерств, получивших четко очерченный функционал, и канцлером во главе. По аналогии с Германской империей, только министерств сильно больше из-за категорического недостатка квалификации у управленцев. Полком ведь управлять проще, чем дивизией.
Провел он также и очень специфическую парламентскую реформу, преобразовав Государственный совет и сенат в нижнюю и верхнюю палату парламента соответственно. Никакой законосовещательной или законодательной функцией николаевский парламент не обладал, ибо он не видел смысла разводить этот балаган и рассадник конъюнктурного лоббизма. Вместо этого новый парламент выполнял роль земских представительств с живой обратной связью с регионами, занимался общественным контролем за делами на местах и выполнял функцию Верховного суда. А заодно и массу нахлебников позволил выгнать из старого Государственного совета и Сената без лишнего шума и негативной общественной реакции.
Не менее значимой оказалась и финансовая реформа нашего Николая. Тут было и приведение в чувство валютной системы, все еще не восстановленной после кризиса Крымской войны, и фундаментальное изменение налоговой системы, и создание целого комплекса мер для стимуляции развития экономики собственно России. Инвестиции, инвестиции, инвестиции и еще раз инвестиции! Император использовал все возможные способы для нахождения денег и вливания их в долгие, тяжелые инфраструктурные проекты, прогревающие и тянущие за собой всю остальную экономику.
Эти и многие другие меры привели к совершенно удивительным вещам. Бюджет рос, экономика бурно развивалась, внешний долг империи продолжал неуклонно уменьшаться… государственный, частный же, в формате инвестиций, продолжал расти, но более сбалансированно, без перекосов в сторону какой-то конкретной страны. Обновленный Император старался привлекать инвестиции не только из Франции, но и из всех остальных стран Европы и даже Нового Света, не брезгуя в этом плане делать размещения акций даже в Латинской Америке.
Россия стремительно развивалась и готовилась к войне. Ведь отказываться от желания выйти на рынки Китая, дабы превратить этот обширный и богатый регион в колонию России, наш герой не желал. Это ведь такой лакомый кусочек! Шанс, настоящий шанс догнать и обогнать все другие страны в плане экономического развития. А значит, военный конфликт «за китайское наследство» был неизбежен. Формально с Японией, но по факту хватало влиятельных игроков, прекрасно понимавших, что к чему, и не желавших давать России этот шанс.
На дворе был октябрь 1903 года, а война все не начиналась. Он не помнил, когда в оригинальной истории японцы напали на Россию, и поэтому думал, что это произойдет в 1902–1903 годах. И готовился. Причем основной акцент был связан с развитием не военной, а гражданской промышленности и сельского хозяйства, чтобы не сильно пугать Японию, дабы она не затягивала с войной. Но японцы все равно не нападали. Судя по данным разведки, готовились. Но пока не решались. Все оттягивали. Все тянули…
Пролог
1904 год, 1 января, Санкт-Петербург
Полдень.
Николай Александрович стоял у окна, смотрел на Неву. Низкие рваные тучи. Хмарь. Снег валил крупными хлопьями. И сильный, порывистый ветер регулярно закручивал его затейливыми хороводами.
Наконец ему стало зябко. От окна, пусть и с двойной рамой, слишком сильно тянуло сыростью и прохладой. Он поежился, потер плечи и вернулся к своему столу в глубине комнаты.
Вздохнул. Взял очередную бумагу и попытался вчитаться. Получалось не очень хорошо. Устал. Потрескивающий камин склонял подремать. Вчера, точнее, сегодня, была напряженная ночь…
Подготовка к войне – дело благородное. Но Николай занимался и другими полезными делами. Так, например, он продолжал развивать петровскую традицию Нового года, организовав в ночь с 31 декабря на 1 января праздничные народные гулянья. Чтобы это сделать в полном объеме, пришлось обойти проблему рождественского поста. То есть ввести с 1900 года Григорианский календарь в Российской империи и Вселенской патриархии, резиденция которой находилась уже который год в Москве. Ведь в России жили не только православные христиане, и требовалось как-то синхронизироваться с католиками и протестантами. А чтобы праздник удался и распространился не только на состоятельные слои населения, Николай с трудом, но смог развернуть в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве и Киеве единую сеть проводного радио с громкоговорителями, развешанными на столбах крупных площадей. Точно там, где была устроена иллюминация и накрыты столы для народных гуляний. Изначально он хотел развернуть эту затею на всю страну, чтобы в каждом городе был хотя бы один громкоговоритель, подключенный в единую сеть. Но это оказалось нереально. Пока нереально. Вот они и ограничились всего четырьмя городами в тестовом режиме, да и там все было развернуто по временной схеме.
Сначала он сам обратился к населению с поздравлениями, а потом всю ночь играла музыка, частично в исполнении граммофона, частично – живая. С искажениями, но она играла всю ночь. А он сам посещал столичные «елки» для взрослых, где «торговал лицом», создавая эффект присутствия. Наш герой прекрасно понимал, насколько важны пиар и продвижение бренда, поэтому старался создавать видимость близости к народу. Не только в эту ночь, а вообще. То его в парке журналисты заметят, болтающего с простым студентом, то в самом обычном магазине осматривающего ассортимент и свежесть товаров…
Николай отложил бумагу и потер лицо. Потянулся к чашке с уже остывшим, но все еще вкусным кофе. Отхлебнул немного. Посмаковал. Вздохнул, сублимируя зевок. И вновь взялся за бумагу…
Осторожно постучали в дверь.
– Войдите.
Едва заметно скрипнула сдвижная дубовая створка, и на пороге образовался дежурный секретарь с встревоженным лицом.
– Что-то случилось? – напрягся наш герой.
– Срочная телеграмма из Порт-Артура. Сегодня ночью японские эсминцы атаковали броненосцы «Севастополь» и «Петропавловск».
– Утопили? – напрягся Николай Александрович, привстав.
– Слава богу, нет, – произнес секретарь и перекрестился. – Выставленные противоторпедные[1] сети смогли задержать все торпеды. Две взорвались на сетях. Иначе бы и не поняли, что произошло.
– Ясно, – кивнул Император. – Почему так поздно пришла телеграмма?
– Так выходной день, – растерялся секретарь. – Вы же, Ваше Императорское Величество, сами приказали всем отдыхать три дня.
– А как телеграмма дошла?
– Витте распорядился сегодня с обеда на телеграфы железных дорог заступить дежурным за удвоенную плату.
Николай сжал кулаки и едва не выдал развернутую матерную тираду. Так напортачить на ровном месте… и ведь знал, с кем имеет дело. Знал, что японцы будут стараться искать возможность начать войну с наибольшей выгодой для себя. Внезапно. И все равно сел в лужу.
– Вы вызвали военного министра?
– Разумеется, – кивнул секретарь. – Я взял на себя смелость пригласить Великого князя Михаила Николаевича[2], министра иностранных дел, военного министра и морского министра. Они должны прибыть в течение получаса.
– Молодец, – кивнул Николай Александрович, начав массировать у себя виски, так как у него внезапно разболелась голова. – Ступай.
Началось ожидание. Удивительно нервное, из-за чего субъективно крайне долгое. Император и раньше не раз думал о стремительно приближающейся войне за «китайское наследство». Готовился. Планировал. Просчитывал сценарии вместе с Генеральным штабом. Но все равно – прозевал. Обидно.
Какими войсками Россия располагала на Дальнем Востоке в этой реальности? После военной реформы 1890-х годов в России кардинально изменились принципы несения военной службы. Призывники поступали в Имперское ополчение, где в течение двух лет тренировались, учились и идеологически прокачивались. После чего либо шли в Имперский резерв, уходя «на гражданку», либо в Имперскую гвардию – части постоянной готовности. В них включалась лейб-гвардия, кое-какие пехотные дивизии, вся артиллерия и весь военный флот[3]. Так вот. На Дальнем Востоке стояло всего две дивизии Имперской гвардии: одна в районе Порт-Артура, вторая – в Хабаровске. Очень мало. Но больше Император не решался держать в тех краях, опасаясь спугнуть японцев. Все-таки Имперская гвардия представляла собой прекрасно обученные и вооруженные регулярные, профессиональные войска. Немного это компенсировалось за счет казаков Уссурийского, Амурского и Забайкальского казачьих войск. Их за счет казны очень неплохо вооружили и «прокачали» материально. Но выучка и тренированность этих иррегулярных вооруженных формирований находились на достаточно низком уровне.
И все. Вообще все. Из числа сухопутных сил.
В Порт-Артуре стоял Тихоокеанский флот в составе трех новейших эскадренных броненосцев, трех корветов[4], двенадцати эсминцев, одного минного заградителя и шести тральщиков. Ну и гражданских, ассоциированных судов вроде буксиров, эскадренных танкеров, плавучей мастерской и прочего. Во Владивостоке стояла вспомогательная эскадра из трех корветов, трех эсминцев, двух тральщиков и портового ледокола.
Основой Соединенного флота Японии выступало восемь эскадренных броненосцев и восемь броненосных крейсеров. Что было больше, чем в оригинальной истории. Ну и под ружьем стояло около ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров против порядка двадцати пяти тысяч Имперской гвардии России и еще около тридцати тысяч казаков.
Весьма неплохой расклад. Он должен был манить и провоцировать. Он тянулся уже пару лет, заставляя нашего героя нервничать.
– Почему они не нападают?! – возмущался он.
И вот наконец началось. Напали. Тогда, когда Николая уже начали посещать мысли о том, что войны, может, и не будет… либо ему самому придется нападать.
По сравнению с оригинальной историей, если считать по головам, преимущество у японцев получалось более значительным. Отличие было лишь в том, какие это были войска, как были подготовлены базы и логистики… Император, в отличие от оригинальной истории, очень хорошо вложился в развитие и освоение инфраструктуры региона. И проследил за тем, чтобы воровали не слишком сильно, регулярно отправляя в строительные армии излишне увлекающихся чиновников.
Он встал и прошел к большой карте мира, что была закрыта занавесками. Он открыл их. И завис, рассматривая ее. Да, конечно, новогодние торжества очень удачный момент для нападения. Но почему сейчас? Японцы были полностью готовы еще полгода назад. Англичане расстарались. Зачем ждать лишние полгода? Почему? Что их останавливало?
Часть 1
Листики тернового куста
– Не хочешь, папа, по-человечески?
– Не хочу, сынок. Я еще не сошел с ума. Вернее, сошел, но не до такой степени.
к/ф «Убить дракона»
Глава 1
1904 год, 3 января, Порт-Артур
Командир акустического поста Петр Кузьмин глянул на мрачную тьму за окном, затянулся папиросой последний раз и, выкинув ее, скосился на дежурного акустика. Требовалось следить, чтобы тот не спал. А то мало ли? Им уже влетело за то, что прозевали 1 января нападение японцев. Праздновали. Вроде все чин по чину, как приказали, так и вели себя. Да вот беда – кто-то должен был ответить за промах. Вот и влетело. Хорошо хоть без последствий. Так, пожурили немного, и все.
Он мог бы собой гордиться: командир акустического поста – не фунт изюма. Особенно для него, шестого сына в бедной крестьянской семье из-под Тамбова. Но похвастаться было нельзя. Пост секретный. За болтовню – вплоть до трибунала и пожизненного махания лопатой в строительных армиях. Хотя ничего особенно секретного в его посту не было. В море находился микрофон. От него тянулись провода к усилителю, построенному на новомодной вакуумной лампе – триоде[5]. Оттуда уже к динамикам, которые находились в больших наушниках на голове дежурного акустика. Ничего хитрого, если не считать самой идеи и хитрой вакуумной лампы. Однако этот подход позволял прослушивать море и замечать приближение кораблей. Каких – не угадаешь. Слишком плохое качество звука. Но и того, что давал такой пост, хватало – никто в ночи тайком не подберется. Разве что парусник, но кто их в военных целях использует?
Петр Кузьмин прошелся по помещению боевого поста и взглянул на наручные часы. Время. Скоро смена, и можно будет отправиться к даме сердца в порт Лисий, что расположился к северу от Порт-Артура в бухте, что раньше называли Луици. Простых людей-то в Порт-Артур не пускали. Никаких. Разве что жен старших офицеров, и то по особому разрешению. И на всех, кто находился на территории военно-морской базы, выписывались удостоверения с фотографией. По установленным правилам ни один человек не имел права находиться в Порт-Артуре без этого удостоверения. Даже моряки, прибывающие на кораблях, перед спуском на берег должны были получить такое удостоверение. Более того, по самой территории круглосуточно ходили патрули, следящие за порядком и отсутствием посторонних.
Вот мужчинам и приходилось мотаться в порт Лисий – город-спутник Порт-Артура, где проживали жены и любовницы. А еще там имелось несколько ведомственных борделей, за которыми очень тесно приглядывали сотрудники Имперской безопасности и медики. Пошло и вульгарно, но мужчинам нужен секс. Вот, чтобы всяких глупостей не творили, и пришлось организовать этот сервис.
Порт-Артур строился как главная военно-морская база России на Тихом океане, поэтому Николай Александрович подошел к нему с размахом и особым вниманием. Город был занят на год раньше оригинальной истории, в 1896 году. И туда практически сразу устремились корабли со строительным материалом и рабочими. Внезапно оказалось, что Император загодя начал накапливать кирпичи, цемент и прочее для этого порта. И не только их. Так, например, для переброски применялись российские винджаммеры, каковых к 1896 году уже построили целую дюжину.
Николай Александрович был наслышан еще в той жизни о том, что на рубеже веков и вплоть до 20–30-х годов XX века большие парусники были очень выгодны на дальних маршрутах, чтобы возить нескоропортящиеся товары. Но было два нюанса. Во-первых, это вспомогательный двигатель. Он должен быть. Причем достаточный для уверенного прохода по Суэцкому каналу и маневрированию в сложных условиях. Во-вторых, это размер. Чем больше был такой парусник, тем выше его коммерческая эффективность. То есть маленькие или средние «выжиматели ветра» строить не было смысла. Поэтому Чарльзом Крампом был разработан проект полностью стального пятимачтового барка длиной сто сорок метров и водоизмещением в десять тысяч тонн. Под парусами этот «тарантас» разгонялся до девятнадцати узлов, при попутном ветре, разумеется. Паровая машина же позволяла пройти до пятисот миль со скоростью десять узлов. В остальное время двухлопастной винт стопорился в вертикальном положении и не тормозил движение корабля.
Не самый дешевый корабль выходил. Но с очень хорошей грузовой эффективностью и по новейшим для тех лет технологиям. Тот же корпус, например, у него собирался исключительно сваркой. А машина, хоть и работала на угле, но была прямоточной, тройного расширения, с удивительной для паровых машин топливной эффективностью.
Красота? Еще какая. Хотя европейские газеты полнились едкими замечаниями в отношении русского Императора. Ведь это была эпоха, когда передовые державы боролись за рекордные лайнеры, за скорость и прочие выдающиеся достижения. А тут… парусники… да, хорошие, но насквозь устаревшие, по мнению прогрессивной общественности. Их могли себе позволить какие-нибудь прижимистые дельцы, но не Император… Однако Николаю Александровичу было плевать на мнение подобных экспертов. Он просто строил и использовал эти корабли для тренировки моряков-призывников, связи с вновь образовавшимися колониями и нарастающим объемом торгово-транспортных операций. И именно эти винджаммеры сумели обеспечить нужный объем грузоперевозок с Дальним Востоком, захватывая на обратном пути товары из Новой Каледонии, Австралии и других удаленных уголков мира.
Порт-Артур был, по сути, построен с нуля. Типовые жилые домики. Длинные кирпичные казармы. Большой госпиталь. Улицы, ровные, как стрела, словно их прочертили по линейке. Притом закатанные сверху асфальтом… то есть асфальтобетоном, если по-научному. Сухие доки с мостовыми кранами и подходящей к ним веткой железной дороги. Причем часть доков оказалась закрыта ажурными эллингами, спроектированными Шуховым. Небольшой судоремонтный заводик. ГЭС, стоящая на каркасной железобетонной плотине, перекрывающей русло реки, впадающей в Западный бассейн внутреннего рейда. ТЭЦ, работавшая на… нефти. В Порт-Артуре вся теплоэнергетика работала на нефти, так как держать угольные склады было признано слишком пожароопасным для базы высокой интенсивности и автономности. Вот в порте Лисьем угольные склады имелись, а тут – нет. Только нефть, зато много.
Также в городе имелась канализация с водопроводом. Холодным. Безусловно. Но к госпиталю от ТЭЦ шла отдельная труба с горячей водой. Телефонная сеть охватывала все здания базы. Телеграфный узел. Радиотелеграфный пост на Перепелочной горе с мощной антенной и своей автономной электростанцией. Комплекс ажурных башен Шухова с хорошо оборудованными постами визуального наблюдения дополнялся морскими акустическими станциями. Мощное здание штаба. Просторный вокзал, позволяющий при необходимости вместить целую толпу ожидающих солдат там или моряков. Протяженные кирпичные склады. Целый комплекс нефтеналивных резервуаров, как наземных, так и подземных. Плавучий кран впечатляющей грузоподъемности. Большой плавучий док. Плюс ко всему еще и две мощные драги, которые к концу 1903 года существенно расширили и углубили фарватер, а также ввели в оборот большую часть Западного бассейна. Что, в свою очередь, позволяло накапливать на внутреннем рейде по-настоящему огромный флот и без всяких проблем им оперировать…
И вот сюда 3 января японцы решили наведаться повторно. Ведь все корабли вошли на внутренний рейд, дабы обезопасить себя от ночных атак. Что открывало перед японцами отличную возможность запечатать в Порт-Артуре пусть небольшую, но достаточно опасную эскадру…
– Петр Ильич! Петр Ильич! – воскликнул дежурный акустик, отвлекая Кузьмина от грез о своей любимой.
– Что случилось?
– Слышу шумы.
– Отчетливо?
– Так точно.
Петр Кузьмин зло потушил папиросу в пепельнице и в пару шагов достиг телефона. Несколько раз крутанул ручку индуктора.
– Спрут. Спрут. Я – Карась-2.
– Я – Спрут. Слышу тебя, Карась, – раздался в динамике хриплый, довольно сильно искаженный голос.
– Слышу шумы.
– Шумы. Карась-2. Принял.
И тишина.
Петр Ильич осторожно и как-то нерешительно повесил трубку. Скосился на встревоженное лицо акустика и процедил довольно грязное ругательство. Увольнительная, по всей видимости, отменялась.
Тем временем на Электрическом утесе уже началась возня.
– Давай! – рявкнул офицер, вылезший по случаю из теплой и уютной дежурки. И канонир дернул шнурок.
Бам! И 100-миллиметровая гладкоствольная пусковая установка выстрелила осветительным снарядом[6]. Бух! Сработал вышибной заряд после прогоревшего замедлителя, освобождая парашют. И в воздухе повисла яркая звезда, шипящая и роняющая искры в море. Ну, заодно и дающая какой-никакой свет. Полумрак, конечно, но сразу на довольно большой площади. Несколькими секундами спустя на одном из постов визуального наблюдения схватили телефонную трубку, несколько раз крутанули ручку и прокричали в микрофон:
– Спрут. Спрут. Я – Воробей-5. Вижу неопознанные корабли. Секция 9-21. Как поняли? 9-21.
– Я – Спрут. Понял тебя, Воробей. Секция 9-21.
После долгих двадцати секунд ожидания вспыхнули мощные прожектора Электрического утеса, пытаясь лучше подсветить цели. А в воздух начали размеренно взлетать 100-миллиметровые осветительные снаряды, прощупывая соседние участки. Да и в целом улучшая видимость.
Бах! Ударила 127-миллиметровая пушка, подняв у обнаруженного корабля столб воды. Секунда. Вторая. Третья. Тот даже не дернулся. Как шел своим курсом, так и продолжал идти. Прямо в сторону фарватера.
– Тридцать секунд. – Захлопнув крышку часов, командир батареи кивнул адъютанту. Тот выкрикнул приказ. Открыл рот, защищая свои барабанные перепонки. И спустя несколько мгновений по неопознанному кораблю ударили 305-миллиметровые орудия. Практически в упор – всего с каких-то двенадцати кабельтовых. Да-да, именно 305-миллиметровые. В этой сборке истории Император решил ставить на главную батарею Порт-Артура не 254-миллиметровые пушки, а что-то более серьезное. Вот эти игрушки и ударили практически слитным залпом. Фугасами, так как из-за плохого освещения и большой дальности корабль был очень плохо виден, и потому его класс не опознан. Что-то военное и большое. Но что? Поди отгадай. Прожектора хоть и были мощными, но так далеко добивали только сильно рассеянным светом.
Мгновение. Другое. И рядом с кораблем поднялась стена от воды, сиротливо прикрывая взрывы. Чувствительные взрыватели фугасных снарядов, начиненных тротилом, достаточно надежно взрывались при попадании в воду. В сам корабль, видимо, попал только один снаряд, да и то – неточно. Дистанция-то была не очень большой для таких орудий, но все портила видимость.
Бах! Бабах! Бах! Вновь отработали 305-миллиметровые орудия с Электрического утеса. В этот раз уже бронебойными. Снова стена крупных всплесков с подводными взрывами. Но все мимо. Разве что осколками осыпало.
Еще залп.
Есть! Корабль окутался паром и начал стремительно терять скорость.
Следующие три залпа его окончательно успокоили, поразив еще два раза. Что для его водоизмещения оказалось фатально. Он, видимо, начал «хлебать» воду, получая быстропрогрессирующий дифферент на корму и крен на левый борт. Минуты две так кренился в полной тишине, под молчаливым наблюдением русских. Наконец прогремело несколько взрывов. Видимо, вода дошла до котлов, с которых не стравили пар. И спустя несколько секунд корабль начал стремительно уходить под воду…
Петр Кузьмин все это время нервно вышагивал по помещению своего акустического поста. Он прекрасно слышал выстрелы, и его распирало любопытство.
– Стрельба стихла. Взрывов больше нет, – произнес он, остановившись и прислушиваясь. Присел. Достал портсигар. Извлек очередную папиросу. Закрыл крышку этой «жестянки». Постучал по ней папиросой. Помял ее немного. Достал бензиновую зажигалку и прикурил. Их только два года как начали выпускать на специально построенном Воронежском заводе. Не все оценили эти «вонючки» из-за запаха бензина и необходимости постоянно их заправлять. Но Кузьмину нравилось. Очень удобное изделие. Особенно когда нервничаешь.
Затянулся, закрыв глаза. Потом еще. И еще. Пепел не стряхивал, поэтому он падал прямо на его мундир, осыпаясь далее на пол. Очнулся только тогда, когда тлеющие угольки добрались до пальцев. Поморщился. Кое-как затушил бычок в пепельнице.
– Ну как там? Что слышно? – спросил Кузьмин у дежурного акустика.
– Только бурление и скрипы. Видимо, корабль потопили.
– И все?
– И все.
– Ну слава богу, – выдохнул Петр Ильич и нервно улыбнулся. Значит, шанс попасть в увольнительную под теплый бочок своей возлюбленной у него оставался…
Глава 2
1904 год, 9 января, Санкт-Петербург
– Вы читали утренние газеты? – холодно поинтересовался Император у экстренно вызванного в Зимний дворец французского посла. И кивнул на фототелеграммы газет, что лежали у него на столе.
Жорж Морис Палеолог нахмурился, обдумывая ответ. Он познакомился с Императором в Париже еще в 1889 году. Вступил в переписку, благодаря которой и личному расположению Николая Александровича сделал блестящую карьеру, поднявшись в 1893 году до полномочного посла Франции в России. И вот уже много лет выполнял эту весьма приятную для него обязанность.
Он видел Императора разным. Как правило, он был спокойным, вежливым и очень внимательным. Иногда сдержанно радостным, иногда слегка грустным. Сегодня же Николай Александрович едва сдерживал свое раздражение. Это было странным. Необычным. За столько лет совместной работы Жорж смог понять, что Император носил маску. Всегда. Оставляя свои эмоции при себе. Настолько, что казалось, будто даже перерезая горло врагу, он будет вежливо улыбаться, осведомляясь о самочувствии того самым невозмутимым тоном. То еще чудовище. Но разумное. С ним можно было договариваться и даже иной раз очень приятно провести время. А тут такая вспышка гнева, которая пусть и в камерной обстановке, но все равно проступила через маску.
«Что же такого случилось?» – пронеслось в голове у Палеолога. Он еще раз взглянул на эти фототелеграммы и осторожно произнес:
– Вы позволите?
– А вы их еще не читали?
– Нам так быстро корреспонденцию не доставляют, – извиняющимся тоном произнес посол и, после кивка Императора, присел к столу и взялся за чтение новостей.
В 1902 году Артур Корн изобрел фототелеграмму. И пары недель не прошло, как к Артуру пришли представители Российской империи, предложив сотрудничество. Так что теперь, в 1904 году, все посольства России были оснащены такими аппаратами.
Надо сказать, что посольства России вообще отличались удивительно высоким техническим оснащением. Тут и примитивный факс, именуемый пантелеграфом[7], и уже упомянутая бильд-машина для передачи фото, и телефон по возможности, и машина Мюррея[8], и даже радиостанция. При этом старались к каждому посольству провести выделенные телеграфные и телефонные линии. Не всегда это было возможно, однако в ситуации с Парижем все получилось. Благодаря чему по прямой линии Париж – Санкт-Петербург получалось отсылать долгие в обработке фототелеграммы в самом оперативном порядке. Правительство Франции подобными техническими средствами пока еще не озаботилось в должной мере. Вот и пришлось ему сесть в лужу в очевидно неприятной истории. Очень неприятной. До крайности.
Дело в том, что в декабре 1903 года скоропостижно скончался генерал Буланже… хм… президент Буланже, при котором предпринимались попытки сближения России и Франции. Человек, обязанный своим постом Императору, монархист, он много делал для того, чтобы укрепить франко-русский союз, преодолевая непрерывное противодействие республиканцев.
Буланже, надо сказать, уже приелся во Франции. Столько лет у власти! После эпохи «ежегодных правительств», когда они непрерывно менялись словно перчатки, его эпоха выглядела откровенным застоем. Это печалило «свободолюбивых французов, стремящихся всем своим сердцем к бардаку и анархии», как не раз отмечал Николай Александрович. Но, само собой, дело было не только и не столько в этом.
Панамский канал красной нитью проходил через всю активность Николая Александровича во Франции. Где-то явно, где-то нет. Однако он был всегда рядом с самого начала своего правления. Уже в 1889 году, сразу после того, как Всеобщая компания Панамского межокеанского канала объявила о своем банкротстве, он через своих агентов начал скупать ее акции. За бесценок. И их ему охотно продавали. Все лучше, чем ничего. Так что, скупив к 1891 году 65,2 % акций за 72,8 тысячи долларов США, он получил фиктивные активы в 187 миллионов тех же самых «вечнозеленых». Никакого реального состояния это нашему герою не давало, но позволило начать самолично и безраздельно управлять обанкротившейся компанией.
Уже тогда, в 1891 году, Николай Александрович начал привлекать средства всеми доступными способами. Прежде всего через организацию международной лотереи и новые размещения акций. И если лотерея пошла достаточно стабильно, благо что он пользовался уже отработанной схемой, то с акциями имелись сложности. Первые размещения после банкротства – непростое дело. Пришлось через агентов выкупать эти акции, имитируя рыночный интерес. Потом еще раз. И еще. И только на четвертое размещение народ проявил интерес, так что Императору пришлось только добрать оставшиеся 19 %. Пятое же размещение так и вообще проходило в обстановке определенного ажиотажа. Одной Францией наш герой не ограничивался. Он привлекал средства всюду, где только мог. И в США, и в Великобритании, и в Германии, и так далее. Даже в Колумбии кое-что смог продать. Впрочем, несмотря на контрольный пакет России и в целом интернациональный капитал, формально компания оставалась французской, а Николай Александрович чисто юридически действовал только как частное лицо. Формально. Этого было вполне достаточно для общественного мнения французов, теша их самолюбие.
Обновленная компания привлекала много денег, но работала спокойно, без истерик. Император начал с того, что занялся строительством жилья, отелей, систем водоснабжения, ремонтных мастерских и другой потребной инфраструктуры, необходимой для тысяч приезжающих работников. Параллельно же велась подготовительная работа на территории. Работники в этот период, по сути, не занимались строительством канала. Вместо этого они боролись с желтой лихорадкой и малярией. Вырубались кустарники с мелкими лесами. Выкашивалась и выжигалась трава. Осушались болота. Рылись водоотводные каналы. Распылялись яды, уничтожающие комариные личинки в очагах размножения. В общем, действовали по уже вполне отработанной в те годы схеме. Это не требовало больших средств. Так что основной объем привлеченных инвестиций уходил в Россию, где строились предприятия по производству взрывчатых веществ. И, по мере развития этого производства, взрывчатка уезжала в Панаму. И уже там силами «привлеченных специалистов» инженерно-саперных войск Российской империи разворачивалась удивительная феерия. То есть проводились масштабные работы по выемке грунта взрывом… взрывами, очень большим количеством взрывов.
Николай Александрович решил держаться старого проекта, который подразумевал создание канала без шлюзов, наподобие Суэцкого. Поэтому военные специалисты постоянно находились в Панаме, проходя обширную практику по взрывотехнике и потребляя впечатляющие объемы этой самой взрывчатки. Необычно. Но в целом это никого не пугало. Чем не метод? Вполне себе. Пугало людей только то, что Император не успевал. Если бы перешел к шлюзовой схеме – все бы получилось. А так… В 1904 году истекал срок французской концессии, заключенной с Колумбией. И если к этому времени канал бы не был введен в эксплуатацию, то все имущество компании должно было отойти Колумбии. Безвозмездно. Риск с каждым годом увеличивался. Но он все равно не дергался, несмотря на недоумение окружающих и их нарастающее «жужжание».
Причина такой реакции прояснилась в 1899 году, когда в Колумбии началась очередная Гражданская война. Сначала «для защиты имущества компании от повстанцев» Россия перебросила в Панаму порядка пяти тысяч солдат и офицеров Имперской гвардии. А потом Император «пошел навстречу местному населению», стремящемуся к «покою и процветанию», и поддержал желание жителей Панамы к независимости. И даже прислал для поддержки «свободолюбивого панамского народа» два новейших эскадренных броненосца, базировавшихся в то время уже в Порт-Артуре. И все бы ничего, но на «свободных и демократических выборах» победила некая Клеопатра Диана де Мерод, ставшая первой в истории человечества президентом женского пола. Одна беда – эта дама по совместительству являлась супругой Императора России и матерью его двоих детей.
Скандал!
Фактически истерика!
Ведь получалось, что Николай Александрович создавал марионеточное государство, которому должно было отойти имущество компании после истечения срока концессии. Ему отойти. Все.
Газеты по всему миру запестрели заголовками в духе «Афера века!» и «Августейший комбинатор!». Да и правительства многих стран возбудились. Вся Европа и Новый Свет начали засыпать Санкт-Петербург нотами протеста. А в газетах Великобритании даже подняли вопрос о том, чтобы послать Королевский флот, дабы поддержать «законное правительство Колумбии и его территориальные интересы».
Пришлось срочно спасать положение.
Вот Клеопатра и выступила на пресс-конференции в Санкт-Петербурге перед журналистами, заявив, что Панама – не Колумбия. И что концессия, выданная Колумбией, более не действует. А между Панамой и руководством компании уже заключен договор, по которому республика будет получать 15 %-ную долю прибыли и тем удовлетворится. Сама же компания остается неприкосновенной частной собственностью своих акционеров. Вариант? Ну так. Однако, опираясь на это решение, кое-как историю удалось замять. Ведь формально французская компания Панамского канала сохраняла свое положение, а вкладчики – средства. То есть дело выглядело для них вполне верным и выгодным… Но тут, как говорится, «ложечки нашлись, но осадочек остался». Поэтому с 1899 года отношения России с Францией начали потихоньку портиться. И если поначалу это было едва заметно, так как президент Буланже был очень многим обязан нашему герою, то после его смерти в декабре 1903 года все пошло в разнос.
К власти пришел его противник – Жорж Клемансо. Активный и яростный противник монархии, убежденный республиканец, энергичный политик и талантливый оратор. Он с первых дней своего президентства начал вставлять палки в колеса франко-русскому союзу.
Дела и так шли неважно из-за активного противодействия республиканского блока Парламента. Поэтому те же переговоры по расширению Таможенного союза за счет включения в него Италии и Франции шли никак, постоянно застревая в неразрешимых мелочах. Уже полтора десятка лет. Но только приход к власти Клемансо поставил точку в этом вопросе. Франция просто прекратила эту игру, назвав вхождение в этот союз не соответствующим своим национальным интересам. Как следствие, от переговоров отвалилась и Италия, за которую шла параллельно очень сложная борьба между Россией и Германией. Нет, конечно, Великая княжна Ксения Александровна вышла замуж за наследника итальянского престола и в 1900 году стала королевой. Но это, увы, не повлияло на позицию Италии. Бисмарк смог предложить больше, да и был более убедителен, чем наш герой, репутацию которого немало подмочил «Панамский кризис». Из-за чего в самом конце 1903 года Россия оказалась в Таможенном союзе один на один с «карманными туземцами» в лице Гаваев, Сиама, Персии и Абиссинии. Ни одна европейская держава так и не пожелала в него войти.
И с этим можно было мириться. С трудом, но можно. Однако теперь Клемансо пошел дальше. Он поднял вопрос о пересмотре статуса «дочери Святого Мартина». Не в том ключе, чтобы отменить закон, вводящий в оборот эту идею. Нет. Он заявил, что для республики не пристало отдавать своей гражданке почести, равные монарху.
А вот с этим уже мириться было никак нельзя из-за очень непростого статуса его супруги. Да, Николай пропихнул ее в президенты. Фиктивные. И вел подготовку к проведению референдума в Панаме для утверждения монархии. Однако Клеопатра де Мерод, хоть и происходила из древнего и благородного аристократического дома Бельгии, но до того, как стать его невестой, являлась парижской танцовщицей. В представлении высшего света тех лет – шлюхой. Да, ей этого никто не говорил в глаза, но ее не приняли. И даже если она совершала какой-то визит вместе с мужем, то ее подчеркнуто терпели как неизбежное зло. Даже ближайшие родственники мужа. Сейчас же по ее и без того расшатанной психике наносили новый удар…
– Прочитали? – поинтересовался Николай Александрович, когда Жорж Морис Палеолог отложил фототелеграмму.
– Да… – обреченным голосом произнес он.
– Если этот придурок не угомонится – я денонсирую мирный договор. Да, это невыгодно России. Но перспектива воевать в одиночестве с Германией и Австро-Венгрией для меня меньшее зло, чем безумие любимой супруги. Любимой. Я это подчеркиваю. Война когда-нибудь закончится, а мне с ней жить до самой смерти.
– Я понимаю… – тихо произнес посол.
– Высокие идеалы не должны противоречить здравому смыслу. Если этот придурок столь примитивных вещей не понимает, значит, мне не о чем с ним говорить.
– Господин президент не придурок. Он просто слишком увлечен идеями республики.
– Это одно и то же. Научно это называется «навязчивые идеи» и является формой расстройства психики. В старину подобное называлось одержимостью бесами или злыми духами и лечилось сеансами экзорцизма. В особенно запущенном виде – сжиганием на костре. Вариантов много. Но суть везде одна – это ненормально.
– Я понимаю… но, что я могу поделать?
– Донести до господина президента, что он теряет Россию. Он сделал уже достаточно, чтобы подорвать нашу дружбу.
– О нет! Нет! Господин президент очень ценит союз Франции и России. Он постоянно об этом говорит.
– Ключевое слово – говорит. Если же посмотреть на дела, то по ним этого не видно. Сначала, пока он возглавлял республиканскую фракцию, он мешал расширению союзного договора. Теперь, когда стал президентом, делает все для того, чтобы его разорвать. Если бы он ценил союз, то вел бы себя иначе.
– Есть определенные обстоятельства…
– Меня они не волнуют. На то он и человек, а не кусок говна, чтобы не плыть безвольно по реке, увлекаемый обстоятельствами, а строить свою жизнь своими руками. Все. Я вас более не задерживаю. А это, – кивнул он на бумаги на столе, – можете взять. Почитайте. Подумайте над тем, как далеко господин президент зашел.
Жорж Морис Палеолог медленно встал. Молча собрал фототелеграммы и, вежливо попрощавшись, вышел. А Николай Александрович выдохнул. Ему не так-то просто дался этот концерт. В целом ему было плевать на все эти игрища Клемансо. Он уже давно не надеялся на адекватное поведение Франции. Однако как-то одернуть этого клоуна требовалось. Вот, может быть, панические вопли посла вернут Жоржу чувство реальности. Хотя веры в это было немного… Политические элиты Франции до сих пор принципиально не желали воспринимать Россию как равноправного союзника, постоянно, даже в публичной риторике употребляя обороты, выдающие ее как вынужденного друга… как новых осман… как дикарей…
Глава 3
1904 год, 2 марта, берега реки Ялу
Семен осторожно высунулся из траншеи, поднес к глазам бинокль и вгляделся в происходящее на том берегу. А там, в нескольких километрах от кромки левого берега, шевелились японцы… много японцев, совершенно ничего не опасавшихся. Ну еще бы – до них только с этих позиций было километров семь. Обычная полевая артиллерия, да еще с закрытых позиций, так далеко обычно не стреляла. Разве что тяжелая, но где ее тут взять? Никто бы не решился выдвигать такие дорогие и ценные орудия на самую границу. Мало ли что не так пойдет? Риски совершенно неоправданные. Да и цели, которые должны решить на этом рубеже, не требуют войскам стоять насмерть…
Янковский улыбнулся. Эти японцы навевали ему довольно теплые воспоминания о начале его новой карьеры… новой жизни… в таком уже кажущемся далеком 1897 году…
Обедневшая семья. Сложное детство. Пятый ребенок. Так-то восьмой, но трое к тому времени уже умерли. Ни денег, ни возможностей на учебу у него не было. Работать нужно было. С семи лет на заработках. И вот – призыв на бесплатную службу[9]. Семен вздохнул с облегчением. Он впервые смог нормально и регулярно питаться. Мясо, пусть плохонькое и немного, но давалось каждый день. Хотел на флот, но не взяли. Дохлый слишком. Но и в простой пехоте было намного лучше, чем дома.
Имперское ополчение пролетело одним днем. Раз – и два года за спиной. Что дальше? Прощай скудная, но сытая жизнь? Привет постоянное недоедание и изнуряющий беспросветный труд? Семен не хотел. Да, близким нужно было бы помочь. За эти два года им явно было непросто и несладко без его рабочих рук. Но он хотел себе лучшей доли. Какой? Ни образования, ни талантов каких-то особых он не имел. Болото… беспросветное болото… И тут произошло чудо! Иначе и не скажешь. Ему предложили идти рядовым в Имперскую гвардию. На контракт. А это и близким помощь, и ему хорошо.
Прошло два года. Жизнь более-менее устоялась. Но ровно для того, чтобы все в одночасье перевернулось. Начался набор добровольцев в частную охранную компанию «Черная вода», как позже выяснилось, не охранную, а военную, но сути это не меняло…
Император в 1890-е годы много думал над тем, как решать свои вопросы в частном порядке, без раздувания чрезмерных политических кризисов. Ведь туда всегда могли подключиться и противники, отстаивающие свои интересы. Те же Великобритания, Германия или становящаяся с каждым годом все более заклятым союзником – Франция. Не придумав ничего лучше, он создал в 1895 году первую ЧВК – частную военную компанию… охранную, чтобы не смущать людей, но на самом деле это была самая что ни на есть ЧВК вполне классического толка, характерного для второй половины XX века. И начал нанимать туда будущих «волков войны» – наемников.
Гоняли в учебке «Черной воды» его нещадно целый год. Курс молодого бойца Имперского ополчения показался ему детской забавой по сравнению с тем, КАК над ним изгалялись тут. Первые несколько месяцев прошли как в тумане. Тяжелые физические нагрузки на повышение выносливости, рукопашный бой, ножевой бой и стрельба… много стрельбы… очень много стрельбы из самых разных «стволов», минное дело, основы тактики и снова изнуряющие, выматывающие физические нагрузки. И в промежутках – редкие просветы радости – питание: и мясо, и рыба, и овощи, и фрукты с ягодами, и шоколад каждый день, понемногу, но каждый день. А потом сон. И новый, до крайности изнуряющий день…
Потихоньку он привык и стал выносить такие нагрузки намного легче, но все равно воспринял первое свое дело с нескрываемой радостью. Как и все вокруг. Ведь теперь не требовалось ежедневно умирать на марш-бросках, полосе препятствий или в зале, а потом идти и пытаться учиться… профильным вещам, но учиться… и падать трупом по первому свистку унтера…
3 марта 1898 года. Сантьяго-де-Куба. Семен Янковский запомнил этот город навсегда, считая его своей малой родиной… местом, где он родился заново. Они прибыли туда из-за того, что двенадцатилетний Альфонсо XIII нанял их компанию для «охраны интересов королевства». Как это смог сделать ребенок и откуда у нищей и погрязшей в беспросветной коррупции стране на это нашлись деньги, не знал никто. Но никого это не волновало. Им платили удвоенное жалованье, которое и без того было неплохим. А в случае гибели или увечья должны были платить хорошую пенсию либо им самим, либо их близким – жене, матери, брату, сестре – не важно. Поэтому они не задавали лишних вопросов. Задавать вопросы от них вообще не требовалось, тем более начальству.
Высадились.
И сразу «в поля», а точнее, в леса. Решать проблемы испанского правительства с повстанцами. Опирались они на сильно доработанную и переосмысленную тактику генерала Ермолова, примененную на Кавказе. Будучи до зубов вооруженными, не испытывающими проблем с боеприпасами и моралью, они стреляли, много стреляли… и убивали.
Были ли в чем-то виновны те люди, которых они убивали? Семен не думал об этом. Даже мыслей не появлялось. Он просто хорошо делал свою работу, потому что, кроме двойного жалованья «за охрану», им платили еще и разовые выплаты «за дело», за каждое дело. Грабить, правда, было нельзя – за это полагался расстрел на месте, без компенсаций родственникам. Как и насиловать, с теми же последствиями. Слишком высоко руководство ценило дисциплину и боеспособность бойцов «охранной компании», которые сильно бы упали при таких развлечениях. И платило звонкой монетой, не жадничая. Даже откуда-то песенка появилась с удивительно въедливыми словами:
Он бьет не в бровь, а в глаз; был ранен много раз!
Он щедрый товарищ – всегда он за вас!
К чему эта вражда, никак я не пойму!
Он вас защищает – так налейте ж ему!
Маньяку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой.
Маньяку заплатите, зачтется все это вам!
Месяц они успешно гоняли повстанцев, наводя порядок вокруг столицы. А в апреле, к всеобщему веселью, попытались подключиться США. Взорвали свой древний броненосец, что совершенно неожиданно сняли на кинопленку «случайно проходившие русские туристы» и стали показывать в Европе в исключительно развлекательных целях. Вот съезжает на берег командный состав и белые моряки. Вот взрывается корабль. Причем хорошо заметно, что взрыв был внутренним, а не от размещенного снаружи заряда, так как столба воды не поднялось. Вот – показное мельтешение американских моряков, не особенно спешивших спасать тонущих «черномазых», дабы жертв было больше… В общем – красота. И все под жизнерадостную музыку и с текстовыми, поясняющими вставками…
США, конечно, это не остановило. Там просто запретили этот ролик к показу, а с пропагандой Хёрста на словах поспорить не мог никто. Европа раскачивалась медленно и неохотно. Поэтому Белый дом решился, рассчитывая на быструю победу. А там – не важно. Победителей не судят… Но у них не получилось. Испанский флот просто ушел в Испанию. На ремонт. Избежав сражения и безусловного разгрома. И не только с Кубы, но и с Филиппин.
Янки, вдохновленные этим делом, предприняли высадку десанта на Кубу и Филиппинские острова. Что там происходило в Юго-Восточной Азии, Семен не знал, но, судя по результату, – что-то очень похожее на «Кубинскую историю».
Сначала американцы попытались войти в порт Сантьяго-де-Куба и высадиться честь по чести. С помпой и торжеством. Окрыленные тем, что испанцы сбежали. Ну мало ли? Однако удачно расположенные береговые батареи огнем с закрытых позиций не дали им это сделать. Никого не потопили только чудом, так как хватало и накрытий, и попаданий, нефатальных, впрочем. А главное – вся мощь американского флота ничего не могла сделать с этими батареями. Их не видели. Куда стрелять? И главное – как? Стволы на американских броненосцах так круто вверх не задирались, чтобы закидывать навесом за препятствия.
Обжегшись на «испанском гостеприимстве», американцы сменили тактику и решили высадиться чуть в стороне – у деревушек Дайкири, что рядом с Сантьяго-де-Куба. Вот у Дайкири-то их бойцы ЧВК и встретили пулеметным огнем с хорошо замаскированных позиций, организовав «кровавую Омаху» на полвека раньше и куда как печальнее. С виду на берегу никакой угрозы не было, поэтому три крейсера находились вдали от берега, прикрывая высадку десанта от возможного нападения испанского флота. Ведь никто не знал, где он. Ушел в Испанию и исчез. Так что три десятка станковых пулеметов «максим» под патрон ВП1[10] смогли перебить первую волну десанта буквально за несколько минут. Не всех убить, не всех ранить, но абсолютное большинство.
Постреляли бойцы ЧВК и сразу отошли. И очень своевременно, надо сказать. Потому что следующие четыре часа американские корабли «утюжили» из своих орудий все вскрытые позиции и прилегающие к ним земли, снеся заодно и деревушку.
А потом янки предприняли новую высадку. В этот раз уже под деятельным прикрытием корабельной артиллерии, которая держала все под контролем и стреляла всюду, где замечала хотя бы намек на что-то подозрительное. Впрочем, американцам это не помогло. Ночью бойцы ЧВК скрытно подошли и открыли огонь из индивидуального оружия и ручных пулеметов по хорошо освещенному лагерю американцев. Ведь там хватало тех, кому требовалось оказывать медицинскую помощь…
Утром Дайкири с окрестностями представлял собой побоище категории «инфернальная скотобойня». А совокупные потери американцев в живой силе достигли пяти тысяч ранеными и убитыми. За сутки. И это из восемнадцати тысяч, которыми они располагали у Сантьяго-де-Куба.
Достаточно небольшая ЧВК имела в своем составе всего пять сотен бойцов. Из-за чего бойцам приходилось активно маневрировать, используя для этого велосипеды, специально сделанные веломобили и три десятка мотоциклов Hildebrand & Wolfmüller образца 1896 года[11], оснащенные всем необходимым, чтобы возить небольшие тележки-двуколки с грузами.
После «Дайкирийской бойни» американцы подтянули еще корабли и двое суток вели обстрел побережья, решившись только на третьи сутки на новую попытку десантирования. Но ни один боец ЧВК не пострадал… так как были благоразумно отведены сразу после ночной атаки.
Казалось бы, успех? Наконец, американцы смогли высадиться и закрепиться. Но радости им это не принесло. Все дело в том, что, воспользовавшись заминкой американцев у Дайкири, полторы тысячи испанцев под командованием Антеро Рубина и при деятельном участии инструкторов ЧВК смогли подготовить укрепленные позиции у Лас-Гуасимас-де-Севилья. Двадцать наспех сооруженных дзотов со станковыми пулеметами были прикрыты стрелковыми позициями пехоты, обеспечивая совершенно непривычный для местных распределенный, очаговый рубеж обороны. Более того – эти самые дзоты находились не изолированно, а прикрывали друг друга. Так же в распоряжении Рубина имелись четыре русские 87-миллиметровые легкие полевые гаубицы образца 1892 года[12] с хорошим запасом снарядов.
На этих позициях испанцы и дали бой объединенной армии американцев и кубинских повстанцев, насчитывавшей без малого восемнадцать тысяч! Разумеется, принимали их осторожно, не вскрывая оборону в полной мере. Да и Уиллер, командующий американским десантом, не сильно рвался вперед. Он осторожничал. Любой бы осторожничал после Дайкири…
Тем временем бойцы ЧВК на велосипедах и мотоциклах обходили позиции американцев по большой дуге. Заодно утаскивая с собой две 87-миллиметровые легкие полевые гаубицы и с десяток станковых пулеметов.
Уиллер провел несколько осторожных атак авангардом. Обычных. Простых. Фронтальных. Для выявленных позиций испанцев. Но каждый раз оказывалось, что по войскам стреляют откуда-то сбоку, простреливая с очень опасных ракурсов. На второй день атаки продолжились, предваряясь огнем полевых орудий[13]. Не очень точным, но три дзота они сумели разбить. Однако на общую ситуацию это не повлияло, вынуждая Уиллера продолжать топтаться на месте, начав попытки флангового обхода окопавшихся испанцев.
Третий день битвы при Лас-Гуасимас-де-Севилья оказался началом конца. Совершив осторожный обход, бойцы ЧВК вышли в тыл наступающей армии. Заняли удобную высоту, с которой открывался прекрасный вид на один из крупных лагерей американцев. И открыли огонь шрапнелью по этому скоплению открыто расположенной живой силы. Уиллер, понимая, что каким-то удивительным чудом его армия оказалась в окружении, попытался контратаковать. Решительным фронтальным натиском. Однако станковые пулеметы выкосили оба полка Буффало, которых он бросил в бой без всякого напряжения сил…
В общем – ничего у американцев на Кубе не получилось. Тот же Уиллер на пятый день битвы при Лас-Гуасимас-де-Севилья был вынужден сложить оружие, потеряв порядка девяти тысяч ранеными и убитыми, а также около пяти тысяч дезертировавшими. Он бы и раньше так поступил, но не понимал масштаба катастрофы, так как управляемость войсками и их связанность оказались очень слабыми из-за окружения. На Филиппинах ситуация сложилась аналогичным образом – морского боя удалось избежать, а испанцы, подкрепленные в этот раз уже ЧВК «Белый орел» и поставками русского оружия, сумели перемолоть войска вторжения.
Поэтому, наблюдая за деловито шевелящимися вдали японцами, Семен Янковский улыбался. Они ему удивительным образом напоминали американцев там… при Лас-Гуасимас-де-Севилья, когда он также наблюдал за противником с той славной высоты. Именно там, на Кубе Семен понял, что любит воевать. Он подсел на это ощущение, как и многие его коллеги. Именно там и тогда он нашел себе жену – юную и знойную мулатку из семьи местного фермера, разоренного войной и предшествующими событиями. Она хотела просто заработать денег, продавая свое тело, чтобы родители, братья и сестры не умерли с голоду. А он… он не устоял. Прирос к ней известным местом… да так и потащил под венец, когда стало ясно, что ЧВК скоро покинет гостеприимный остров. Именно там, на Кубе Янковский смог по-настоящему хорошо заработать, достаточно, чтобы отправить всех своих братьев учиться… чтобы помочь больным, измученным родителям… Он убивал без жалости и сожаления. Он убивал других, чтобы его близкие жили лучше. И ему это нравилось… очень нравилось… Именно там началась по-настоящему его новая жизнь…
Конечно, какой-то страх был. Ведь здесь, у реки Ялу, стояло всего два полка Имперской гвардии и ЧВК «Черная вода», увеличившаяся с тех кубинских событий до семи сотен. А против них было развернуто несколько дивизий. Но реку было сложно форсировать. Имелся лишь мост, который уже заминировали, да брод, который также подготовили для «теплой» встречи. Шутка ли? Одного «чеснока[14]» на этом броде вывалили центнер. А еще на подходах фугасы заложили с дистанционным подрывом. Да и вообще – хорошо подготовились…
Семен убрал бинокль. Бережно закрыл кожаными крышками окуляры. Оправил форму. И направился обходить своих бойцов. Да-да. Своих. Он теперь был не рядовым головорезом, а целым капралом, притом старшим. Пришлось даже экзамены держать. Но он справился. Для такой небольшой военной структуры, каковой была ЧВК «Черная вода», это повышение было очень значимым, и он старался соответствовать.
Глава 4
1904 год, 11–15 марта, Санкт-Петербург
Николай Александрович тихо млел, держа в руках эту гитару. С виду – ничего особенного. Обычная гитара. Только оснащенная странной «штучкой», расположенной между резонансным отверстием и держателем струн. По сути своей – микрофон, только крайне необычный для эпохи. Общая обмотка и семь сердечников – каждый под своей струной.
Дальше от них шел провод к некоему устройству – ящичку с ручкой для переноски. Внутри – распайка очень странной и необычной схемы с использованием вакуумных ламп. Несколько регуляторов реостатов и конденсаторов переменной емкости. Отдельный шнурок питания. И еще один провод, только довольно толстый, идущий уже к большому динамику, собранному в такую внушительную коробку.
Император прошелся ногтем по струнам и… о чудо! Колонка взревела, порождая, казалось бы, совсем забытые звуки электрогитары… Он не верил… он даже не надеялся, что пусть и в лаборатории, но сумеют что-то подобное повторить так скоро. Его руки немного потряхивало, выдавая крайнюю степень возбуждения. Он просто не мог собраться с мыслями, бешено прыгающими в его голове, так как этот успех открывал целую эпоху в работе со звуком…
– Ваше Императорское Величество, – произнес один из бойцов сопровождения, спешно вошедший в помещение. – Прибыл фельдъегерь. Говорит, что очень важные сведения.
– Иду… – тихо произнес наш герой и, нехотя вернув гитару одному из ученых, поблагодарил за труд и вышел из помещения. Ровно для того, чтобы пожалеть об этом, так как настроение ему испоганили с ходу.
– Теракт? Вы серьезно? – переспросил Николай Александрович, прочитав краткий рапорт.
– И митинг, – невозмутимо ответил фельдъегерь. – Бунтовщики заявляют, что теракт – это просто авария, которая произошла из-за того, что вы, Ваше Императорское Величество, выжимаете из них все соки.
– Я? – ошалел Император. Большей ереси и придумать было нельзя. Ведь именно он шесть лет назад ввел новый трудовой кодекс. Довольно прогрессивный кодекс, вводящий в России впервые такие понятия, как минимальный размер оплаты труда, праздничные дни, восьмичасовой рабочий день при сорокачасовой неделе, оплату переработок в двойном объеме, обязательный ежегодный отпуск, учебный отпуск, декретный отпуск. И так далее, и тому подобное. Согласно этому кодексу, каждый работник должен был теперь иметь трудовую книжку, куда вносилось много чего интересного и важного, а не только факт приема на работу и увольнение.
Одна беда – внедрение нового кодекса на территории всей страны было технически невозможно. От слова «вообще». Просто потому что ни предприятия, ни люди были к этому не готовы. Да и материальной базы не имелось. Поэтому Император ввел десятилетний период для постепенного перехода. А для тех юридических лиц, которые это сделают раньше, установил налоговые льготы и более выгодную ставку кредитования.
И вот этот самый Путиловский завод даже не попытался. Французские акционеры посчитали, что эти льготы не покроют потерь прибылей. Так что услышать ТАКОЕ обвинение в свой адрес Император был не готов…
Зимний дворец встретил его оживленной суетой. Здесь был и канцлер, и министры, хоть косвенно, но касающиеся вопроса, и различные специалисты да консультанты. В общем – муравейник.
– Михаил Николаевич, вы что, ничего лучше придумать не могли? – спросил Император, входя в помещение, где засел канцлер со товарищи.
– Придумать? – удивился тот.
– А разве этот вздор может быть правдой? – поинтересовался наш герой, потрясая бумажкой рапорта.
– Ваше Императорское Величество, – нахмурившись, начал говорить канцлер, – рапорт более чем серьезен.
– Но как такое может быть?
– На территории Путиловского завода взорвалось несколько котлов технологических паровых машин. Сто двадцать три работника получили ожоги разной степени тяжести. Семнадцать уже мертвы. Часть цехов встала. Рабочим, которые не выполнили свою норму из-за выхода из строя паровых машин, директор завода отказался платить. А потом заявил депутации возмущенных работников, что он скован наложенными вами ограничениями. Дескать, вы хотите отнять себе завод и обкладываете его со всех сторон. Денег нет, поэтому и заплатить за простой он им не может.
– Он не боится такие обвинения кидать? – посерев лицом, поинтересовался Император.
– Формально к директору Путиловского завода действительно много вопросов. Даже слишком много. Завод регулярно платит штрафы из-за тех или иных нарушений. Кроме того, частенько его продукция отбраковывается, так как не соответствует требованиям приемки. Так что для непосвященного это может показаться чем-то похожим на сказанное директором.
– Понятно, – мрачно произнес Николай Александрович, подходя к окну. Нева, раскинувшаяся перед его глазами, была бесподобна. Формально лед еще не вскрывался. Но действуя в интересах навигации, всю зиму по реке ходил ледокол, обслуживая невский фарватер, по которому «ползали» баржи. Всю зиму. Вот и сейчас, сквозь, казалось бы, значительную толщу льда буксир тащил большое корыто, груженное под завязку. Обман зрения обеспечивался очень небольшой толщиной чистой воды. Могло зажать. Ну а как без этого? Но такое происходило очень редко и без фатальных последствий. Простая задержка – и ледокол во время своего очередного рейса высвобождал «пленников» из «ледовых объятий».
Ледоколы… ледоколы… Вон, кстати, один из них слегка дымил, стоя у стрелки Васильевского острова. В этом варианте истории Император Николай II проявлял к ним особый интерес.
19 марта 1893 года в Филадельфии на верфи Крампа заложили первый в мире ледокол арктического типа – «Ермак». Николай Александрович в проект не вмешивался[15]. Просто дал денег и договорился о строительстве. Все остальное сделала комиссия.
Корабль построили быстро и сразу – в дело, чтобы как следует испытать. И уже летом 1895 года там же, на верфи Крампа в Филадельфии, заказали еще шесть систершипов по доработанному с учетом эксплуатации «Ермака» проекту. Но на этом не стали останавливаться и в 1898 году занялись разработкой совершенно нового, по-настоящему арктического ледокола водоизмещением 20 тысяч тонн. Он должен был не только вобрать опыт эксплуатации «Ермаков», но и наиболее перспективные технические новинки. Двойная обшивка из легированной стали для пущей прочности и проклепывалась, и проваривалась газовой сваркой. Использовался толстый ледовый пояс по ватерлинии и мощный силовой набор. Применялась развитая система водонепроницаемых перегородок и насосов для кардинального повышения живучести. Впервые в истории судостроения на нем применялись очень гибкая, дискретная турбоэлектрическая силовая установка[16] и винты на поворотных обтекателях для кардинального повышения маневренности. Ну и так далее.
Этот корабль собирался из всего нового, свежего и перспективного. И в том был определенный смысл, так как благодаря «Ермакам» удалось основать несколько постоянных научно-исследовательских поселений на Новой Земле, Шпицбергене и Земле Франца-Иосифа. Да до устья Оби с Енисеем начать уверенно ходить. И требовалось развивать это направление дальше, переводя в хозяйственную плоскость, развивая сложное, но перспективное направление Северного морского пути. И для решения этой важной геополитической задачи работали не только судостроители и моряки. Так, например, Северная трудовая армия к 1904 году уже несколько лет как была разделена на три корпуса.
Первый был привлечен к строительству Беломор-Балтийского канала. Второй – для глубокой реконструкции Мариинской водной системы. Конечно, к серьезной и ответственной работе заключенных не привлекали. Для этих целей применялись более квалифицированные и мотивированные люди. Причем зачастую не лопатами и заступами, а посредством паровой техники – тех же экскаваторов. Но и для уголовников работы хватало.
По задумке Императора эти два канала должны будут пропускать через себя корабли первого ранга. Медленно. Осторожно. Но – пропускать. Причем первого ранга не текущего, а перспективного. Оба пути были маловодные, что требовалось исправить. Единственным решением оказалось создание системы аккумуляторных прудов с питанием их от артезианских скважин. Бурить, конечно, уголовники не бурили, но вот прудики копали за милую душу. Массово. И просеки организовывали. И небольшие технологические каналы от прудов проводили. Вручную. Но не суть. Главное то, что это были достаточно простые задачи по сравнению с тем, что решал третий корпус, куда сводились только те бедолаги, которые были осуждены за тяжкие или особо тяжкие преступления. Этому корпусу поручили важное дело – тянуть железную дорогу от Архангельска на восток, сначала до устья Печоры, а потом дальше – к устью реки Обь для развертывания и обеспечения Северного морского пути…
– Николай Александрович! Николай Александрович! – вернули на бренную землю Императора окрики. Совсем задумался, погрузившись в мысли о делах далеких.
