– Но это правда. Я не должна быть здесь.
Его глаза потемнели, огонек в них погас.
– Я не хотел работать на них. И если уж я в ком-то разочарован, так это в себе.
Я кивнула, быстро оглянувшись по сторонам, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет. Все чисто, смотрительница и другие сестры помогали на физиотерапии.
– Я пообещал отцу, – продолжил он, смотря сквозь меня, будто фокусируясь на какой-то отдаленной точке, – когда его забирали в трудовой лагерь…
– В Германию?
Его взгляд снова встретился с моим, и он монотонно произнес:
– Да, его забрали около двух лет назад. Когда он уезжал, он заставил меня пообещать, что я позабочусь о матери.
Я кивнула.
– Я бы мог не послушать его, но чувствовал себя так плохо.
– Почему?
– Мы поссорились прямо перед его отъездом.
Он замолчал.
– Это было ужасно.
Я ждала, когда он продолжит.
– Я сказал ему, что мы не должны стелиться перед бошами и терпеть их. – Он остановился и вытер пот со лба. – Прости, я не должен тебя этим грузить.
– Нет, продолжай.
Я снова обвела взглядом палату, вокруг по-прежнему было тихо.
– Он просто защищал свою семью. Это было его главной целью.
– Важно хранить обещания. Твой отец бы гордился тобой.
Я дотронулась до его плеча.
– Ты делал то, считал правильным.
Он потряс головой.
– Но ведь понятие о том, что правильно, поменялось, не так ли? Мой отец не понимал, насколько плохо пойдут дела. Думаю, сейчас он бы предпочел, чтобы я сделал что-то решительное. Хочу, чтобы он гордился мной, когда вернется.
– Понимаю. Я тоже разочаровалась в самой себе.
– Никто из нас не должен быть здесь.
Он встал со стула, опираясь на здоровую ногу.
Я тоже встала. Наши лица были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. У меня побежали мурашки.
– Шарлотта, – прошептал он. – Мы лучше этого. Я точно это знаю.
Мое сердце замерло. Его присутствие было чем-то вроде физической силы, которая притягивала меня, я наклонилась к нему, на секунду закрыв глаза. Я почувствовала, как его губы коснулись моего лба. Любой, кто увидел бы на нас со стороны, подумал бы, что это отеческий поцелуй. Только я знала, что это нечто большее. Это был поцелуй возлюбленного.
Глава 16
Шарлотта
Париж, 18 апреля 1944 года
– Чему это ты так радуешься? – Мама уставилась на меня.
Я поняла, что напеваю себе под нос, и тут же прекратила.
– Тебе лучше поспешить, Шарлотта. Опоздаешь на работу. Уже шесть тридцать.
Теперь у меня появилась причина просыпаться по утрам. Я выскользнула из дома, торопясь скорее добраться до госпиталя. Мне больше не хотелось есть. Если честно, я совсем потеряла аппетит, как будто мое бешено стучащее сердце наполняло мой пустой желудок. Конечно, я заставляла себя успокоится, пыталась не показывать свою радость, предупреждала себя, что он, скорее всего, говорит так со всеми девушками, которых встречает. Но все это было бесполезно. С ним я чувствовала себя так, будто я покидала свое тело и меняла его на тело более зрелой, более красивой женщины. Той женщины, которой я хотела бы быть. Но кроме всего этого он заставлял меня чувствовать себя смелее, чем когда-либо. Мое сердце становилось сильнее, оно билось чаще. С ним я верила, что смогу бороться за то, что правильно, и смотреть в лицо опасностям, с которыми даже не мечтала встретиться в одиночку. Мне хотелось быть отважной ради него. Я хотела быть лучше для него.
Пока вагон метро мчался по туннелям к госпиталю, я ощущала растущее внутри предвкушение, я смотрела на уставшие, ничего не выражавшие лица пассажиров и думала: у меня есть секрет, который они никогда не узнают. Хотя, наверное, все читалось в моих глазах. Я была без ума от любви.
Сегодня он должен был покинуть госпиталь. Меня охватила радость. Я не могла дождаться момента, когда увижу его в реальной жизни, за стенами госпиталя. Мы сможем вместе гулять по Парижу, возможно, по саду Тюильри, держась за руки. Эта мысль приводила меня в восторг.
Когда я зашла попрощаться, он сидел на кровати, все еще одетый в пижаму. Он еще не успел меня заметить, но я уже поняла, что что-то произошло. Его лицо было смертельно бледным. На стуле рядом с его кроватью сидел бош. О чем они могли разговаривать? Жан-Люк слушал, а бош говорил. Я напрягла слух, чтобы уловить слова:
– …саботаж… допрос…
Merde! Что происходит? Бош выглядел очень серьезным.
Вдруг он обернулся и посмотрел прямо на меня.
– Вы что-то хотели, сестра?
– Мне нужно измерить температуру у пациента. – Трясущейся рукой я достала градусник из верхнего кармана и протянула его, как бы подтверждая свои слова.
Жан-Люк посмотрел на меня, его глаза округлились от удивления. Он не пожелал мне доброго утра, как обычно, а просто открыл рот. Мне бы очень хотелось удивить его поцелуем, но вместо этого я подошла ближе и положила градусник ему под язык. Бош посмотрел на нас и вздохнул так, словно ему наскучила вся эта больничная рутина.
– Я думал, ваш пациент сегодня выписывается, – он обратился ко мне.
– Так и есть.
– Тогда зачем вы измеряете у него температуру?
Я ненавидела бошей, говоривших на французском, еще больше тех, что на нем не говорили.
– Так положено, – соврала я, пытаясь сделать свой голос твердым и равнодушным. – Я просто проверяю, что нет никакой инфекции, прежде чем отпустить его.
Я шепнула Жан-Люку:
– Вы выглядите усталым. Уверены, что готовы выписаться сегодня?
Бош посмотрел на меня.
– Он будет в порядке. Ему только надо вернуться к своей функции.
К своей функции? Иногда мне хотелось смеяться над тем, как они говорят. Я отвернулась и посмотрела на Жан-Люка, но его взгляд метался по комнате, не останавливаясь ни на чем определенном. Я опять заговорила, пытаясь вести себя храбрее, чем было на самом деле:
– Ваша нога только начинает восстанавливаться. Вам надо быть осторожнее.
На этот раз он посмотрел на меня и кивнул, но я почувствовала, что он просто хотел выбраться из этого места, не важно, лучше ему или нет.
Бош наклонился вперед и уставился на Жан-Люка.
– Это точно. Будь осторожен. Мы не можем допустить еще один такой несчастный случай. Мы просили хороших работников, а не людей, которые не могут даже нормально держать лом. Возможно, проблема в твоей инвалидности. Твоя травмированная рука недостаточно сильная, чтобы управляться с такими тяжелыми инструментами. Может, нам следует послать тебя в один из трудовых лагерей в Германии, где работа не требует особых навыков.
Жан-Люк закашлял и вытащил градусник. Я забрала его, встряхнула и снова положила ему под язык. Когда я убирала руку, то позволила своим пальцам коснуться шершавой, неровной кожи, которая превратится в шрам.
Бош снова обратил на меня внимание и сощурил глаза:
– А вы всегда так хорошо заботитесь о своих пациентах, сестра?
Я ничего не могла поделать – мои щеки вспыхнули.
Он засмеялся.
– Ха, кажется, я смутил бедную девочку.
Я достала градусник изо рта Жан-Люка, не смотря ему в глаза. Мои руки дрожали, пока я проверяла температуру.
– Ну?
Бош снова развалился на стуле.
– Может он выписываться?
– Тридцать семь градусов. – Я пыталась звучать убедительно. – Небольшая лихорадка, но он в порядке.
– Небольшая лихорадка? – Бош громко засмеялся. – Уверен, вы можете с ней справиться, сестра.
Как же ему было смешно, чертовому бошу. Я должна была взять ситуацию в свои руки. Я повернулась к Жан-Люку, на этот раз посмотрела ему прямо в глаза и сказала четко и спокойно:
– Когда вы оденетесь, я принесу вам бумаги на подпись.
Потом взглянула на боша:
– До свидания, месье.
– О, не спешите из-за меня. Я все равно ухожу.
Он повернулся к Жан-Люку.
– Еще один такой проступок, и мы можем засомневаться в твоих способностях.
Он сделал паузу.
– Ты бы этого очень не хотел.
Он резко встал и отсалютовал. Нам пришлось ответить ему, все-таки мы были в немецком госпитале. Он зашагал прочь. Стук его подкованных сапог эхом отдавался в коридоре.
Как только он скрылся из виду, Жан-Люк откинулся на подушку.
– Спасибо, Господи, за это. Он хотел расспросить меня по поводу несчастного случая.
Он замолчал и посмотрел на меня так, будто хочет сказать что-то еще.
– Мне кажется, ты только что спасла меня, Шарлотта.
Глава 17
Шарлотта
Париж, 22 апреля 1944 года
Мы договорились встретиться в шесть вечера в следующую субботу. Я не могла уснуть всю ночь, меня переполняли радость и волнение, и я ворочалась несколько часов. В субботу от нетерпения у меня крутило живот, и я почти ничего не съела. Папа объяснил отсутствие аппетита женскими проблемами, хотя у меня их и нет, и охотно доел мою еду.
Я не знала, что мне надеть. Мне нужна была одежда, которая не заставляла бы меня выглядеть как девочка-переросток, поэтому, когда в субботу утром мама ушла за пайком, я отправилась на охоту в ее гардеробную. Там я нашла твидовую юбку и пару старых черных кожаных туфель, подошвы которых были теперь тоньше бумаги, а каблуки полностью стерлись с одной стороны. Я запихала внутрь кусочки картона, надеясь, что не буду чувствовать сквозь них каждый камешек. Затем с помощью булавок набила картон в стертые каблуки и покрасила их черным цветом. Не сказать, чтобы результат меня полностью удовлетворял, но снаружи они выглядели неплохо.
Днем я сосредоточилась на себе. Взяла кусочек мыла, который припрятала ранее, и помыла волосы, добавив чайную ложку уксуса в ведро с холодной водой перед тем, как ополоснуть их – для дополнительного блеска. Потом взяла красную краску из моего школьного набора, чтобы накрасить губы, закрепив ее капелькой утиного жира, который нашла на кухне. Без десяти шесть я была готова к выходу. К счастью, папы не было дома. Дома была только мама, она натирала что-то на газете на кухонном столе.
– Мама, я ухожу в гости к Матильде.
Она обернулась. Я почувствовала, что краснею. Знала, она заметит, как я постаралась над своей внешностью.
