– Что ты несёшь?! Танюш – ты моя жена! И это – главное.
– Тогда расскажи!
– Что ты хочешь знать? – покачав головой, спросил Меншиков.
– Почему ушли эльфы?
– Откуда я знаю? Об этом известна только легенда… – после долгой паузы ответил Максим. – Просто легенда… – после чего встал. Взял гитару. Немного ею потренькал и начал играть «Балладу об Аскалхорне» от Валайбалалай. Чем не версия? – …И мы для защиты ко злу обратились, но сами при этом во зло превратились… – продолжал он петь, смотря прямо в глаза Татьяны. – …И все мы погибли тогда, но при этом вернули баланс между Тьмою и Светом. Зачем проклинать нас на нашей могиле? Мы кровью и смертью грехи искупили. Так вместе ж споём на кладбищенском дёрне о нашем прекрасном родном Аскалхорне… Аскалхорне…
– Это… это ужасно… – тихо произнесла Татьяна.
– Это просто легенда. Одна из многих.
– Да… да… А что было потом? Что с эльфами стало потом?
– А что бывает после смерти? Их тела истлели, а города пришли в запустение, развалившись под тяжестью лет. Годы… да, годы способны разрушить всё.
– Ты ведь говорил своим людям, что эльфы вольны по доброй воле возвращаться в мир живых.
– Это так, – неохотно кивнул Максим. – Говорил.
– И они живут среди нас? Почему же о них раньше ничего не было слышно?
– А кто тебе сказал, что они рвутся возрождаться в этом мире? Миров много. А этот… в нём нет магии, и он несёт им слишком много боли. Ради чего им рваться сюда? Чтобы возродиться людьми, из-за которых они были вынуждены пойти на страшное преступление? Я не уверен, что они жаждут этих встреч.
– Они? А ты?
– Я – человек, малыш.
– Ну да, конечно, – фыркнула Татьяна. – Чем же они теперь занимаются?
– Кто? Эльфы?
– Да.
– Разным.
– Это не ответ.
– А на мой взгляд, вполне ответ. Что ты хочешь услышать?
– Правду.
– Правда у каждого своя. Эльфы были одарены создателем. Но не справились с этим даром и несут сквозь вечность своё проклятье.
– Проклятье?
– Считай, что это ещё одна легенда. Они смогли вырваться из порочного круга и избавиться от влияния демонов. Но какой ценой?
– Какой?
– Хм, – фыркнул Максим. – Это только легенда.
– Спой!
– Нет… не все легенды облачены в стихи… – покачал головой Максим и начал тихо декламировать песню «Душа Дракона» группы Rage Titanium feat Max Lefler. Только чуть исказив, чтобы встроить в легенду. – К войне прикована душа. Моя судьба не решена. И только пламя может всё остановить. Но не согреет, не сожжёт. В душе моей дракон живёт. А за стенами только небо меня ждёт. Сдувает ветер пыль с груди. Рождается война внутри. И пожирает день за днём. Меня. Душа дракона рвётся ввысь. Себе кричу я вновь: «Держись!» Но пепел душит голос мой. Всегда. Я улетаю в небеса. Вместо доспехов – чешуя и меч свой я сменил на когти и огонь. Свой путь держу я в никуда. Межмирье – вот моя судьба, которую определила древняя война…
– Это какое-то безумие…
– За всё нужно платить. С того, кому много даётся, много и спрашивается. Что взять с блохи? Живёт-грызёт и испражняется. Много ли с такого существа спросить? Эльфам же было дано многое. И они не справились. Они слишком развратились в своём всевластии. Ослабли духом. Уступили лёгким решениям. Их души скисли и заплесневели. И только очищающий первозданный огонь в состоянии их от всего этого избавить. Но сколько веков нужно прокаливать души в этом пламени, чтобы избавить их от скверны? Этого никто не знает…
– Зря я этот разговор начала, – покачала головой Татьяна, с каким-то мистическим ужасом глядя на Максима. – Ты ведь, получается, убил много людей… хм… нет, не так… разумных. Так?
– Я бы не назвал всех, кого я убил, разумными, – криво усмехнулся наш герой, вспоминая религиозных фанатиков, с которыми сталкивался во время службы в ЧВК.
– И всё же. Ответь.
– Да. Я убил многих.
– Сколько?
– Танюш – хватит! – рявкнул Максим, вставая. – Чего ты добиваешься?!
– Я?! – воскликнула испугавшаяся Татьяна Николаевна, вжавшись в кресло. – Я… мне просто любопытно… что ты злишься? Я же твоя супруга…
– Прекрати этот балаган! Я остался здесь только ради тебя. Или ты принимаешь меня таким, какой я есть. Или я просто уйду и оставлю тебя саму разгребать те Авгиевы конюшни, что оставили после себя твои августейшие родственнички.
– Мои родственники?!
– Нет! Мои! Или, скажешь, смерть твоего отца не закономерный финал?! Для него всё было «слишком»! – Максим подошёл к ней и навис над креслом. – Посмотри на меня. Я – убийца. Карл Великий – тоже был убийца. Пётр Великий – убийца. Наполеон – убийца. Этот мир построен убийцами и принадлежит им. Тем, кто может. Тем, для кого это не «слишком». А он был жертвой. Мясом. Вкусной хрустящей августейшей овечкой, постной от скорбных мыслей. В нём не было огня. В нём не было жизни. Он не готов был драться за своё и своих. Он не готов был убивать всех, кто встанут у него на пути. И его отец был таким же. И дед. Николай Александрович умер. И это закономерно. Он должен был утащить с собой в могилу всех остальных. Не только твою мать, сестёр и брата, но и тебя… наших детей. И многих других. Или ты скажешь, что нет? Что я не прав?
– Не скажу… – тихо прошептала Татьяна Николаевна. А из её глаз побежали тоненькие струйки.
– Ну хватит! – раздражённо рявкнул Максим, которого стали бесить эти слёзы. – Приди в себя! Начиталась чуши и теперь бредишь! Подумай – зачем тебе дали эту папку. Кто и зачем? Какие цели преследовал?
– Сказать правду…
– Кому эта правда нужна? Тысячи лет люди прекрасно обходились ложью, а теперь правды захотелось! Ну что за вздор?! Цель этого послания – поссорить нас! Кому-то очень нужно, чтобы мы разругались. Не думаешь? Это же очевидно…
– Феанор…
– Максим, – с нажимом произнёс наш герой. – Меня зовут Максим.
– Хорошо, – нехотя кивнула Татьяна. – Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я… больше не буду расспрашивать тебя о прошлом. Ответь мне только на один вопрос. Это, – кивнула она на папку, – правда?
– Как я уже говорил – правда у всех своя. На твой вопрос невозможно ответить ни да, ни нет. Кроме того, я не дочитал всего, что там понаписали.
– Хорошо, – кивнула она после небольшой паузы. – Тогда другой вопрос. Один. Всего один вопрос. Прошу.
– Хорошенько подумай над ним, – произнёс Максим, немигающе смотря прямо в глаза супруге.
– В той папке написано, что они не смогли найти никаких следов твоего пребывания в мире живых до августа 1914 года. Всё выглядит так, словно ты появился сразу на поле боя, там, под Танненбергом. И до того тебя не было среди живых. Во всяком случае в обозримом прошлом. Это так?
– В мире живых?
– В нашем мире, – поправилась Татьяна, вспомнив оговорки мужа о том, что миров много и этот далеко не единственный.
– Да. Это так, – после долгой… очень долгой паузы произнёс Максим. Это ведь была правда. Он родился не до 1914‐го, а сильно позже. Больше чем на полвека позже.
Татьяна Николаевна вздрогнула так, будто её ударили током. Побледнела как полотно. Но сдержалась. Максим осторожно взял её за плечи. Поднял из кресла и нежно прижал к себе. А потом шепнул:
– Вижу, что хочешь ещё спросить. Но не нужно. Поверь… не нужно. Каждый ответ будет плодить новые вопросы. Ты утонешь. Ты просто не сможешь со всем этим справиться. Лучше постараться это всё забыть и жить дальше так, как мы жили. В конце концов – я люблю тебя. У нас дети. И было бы неплохо постараться обеспечить им счастливое будущее.
– Я постараюсь… – тихо шепнула Татьяна и уткнулась носом Максиму в плечо.
Но супругу не отпустило. Ну так, чуть-чуть… Поэтому она ещё долго не так, так эдак пыталась его расспрашивать и выпытывать. Даже когда они оказались обнажёнными в постели и Максим начал нежно и осторожно массировать её тело. В какой-то момент она нарушила привычный характер их сексуальных игр и постаралась взять всё в свои руки. Наш герой уступил, заинтригованный этим поступком. Но с удивлением заметил, что она, пользуясь случаем, просто изучает его тело. Выискивает какие-то необычности.
– Да человек я, человек! – со смехом воскликнул Меншиков.
– Серьёзно?
– Если бы я не был человеком, то как бы ты от меня родила? – спросил он, вновь роняя её на спину и беря инициативу в свои руки…
Глава 3
1916 год, 4 июля, Штормград
– Недолго музыка играла, недолго пел наш балаган… – с усмешкой произнёс Максим, выслушав донесение секретаря.
– Может быть, их просто вывезти за город и расстрелять в овраге? – холодно спросила Татьяна Николаевна. – Сунулись. Мерзавцы. И не испугались. Как им наглости хватило?
– Думаю, что среди них нет никого, кто принимает решение, – возразил Максим Иванович. – Там только те, кого они готовы потерять. Так что эта демонстративная казнь ничего не решит. Просто станет актом объявления войны.
– Войны? – удивилась Татьяна.
– Формально Великое княжество Вендское не является частью Российской Империи. Или ты забыла? Мы с тобой управляем совершенно независимым государством. Связь шла через мою вассальную клятву твоему отцу. Он умер – клятва потеряла смысл. Во всяком случае, до вступления на престол его наследника: он может предложить мне восстановить вассальные отношения с Российской Империей. Таким образом, эти люди – официальные представители сопредельного государства. Юридически. Посольство. И их казнь – повод для категорического обострения отношений. В былые годы и меньшего было достаточно для войны. А война с Россией – последнее, что нам сейчас нужно.
– Плохо… очень плохо… – покачала головой супруга. – Может, примешь их в подданство?
– Думаешь, они согласятся?
– Проклятье! Ну что за невезение…
– Судьба полна превратностей и курьёзов, – пожал плечами Максим. А потом, обратившись к секретарю, произнёс: – Проси.
– Вы примете их здесь?
– Почему нет? Короны у меня нет, как и тронного зала. Так что обойдутся и рабочим кабинетом. Их там ведь немного.
– Восемь человек.
– Вот и славно. Только перед тем, как пригласишь, попроси слуг вынести из моего кабинета вот эти три кресла и вот те стулья. Пускай стоят.
– Слушаюсь, – кивнул секретарь и засуетился, передавая распоряжения. Максим же продолжил тихо обсуждать с супругой её решения в области финансовой политики. Она в его отсутствие успела развернуться.
Минут через пятнадцать, как слуги управились и вынесли лишнюю мебель, зашла делегация Временного правительства во главе с Гучковым. Лихой парень. Бонапартист до мозга костей. Максим с ним и раньше пересекался, пытаясь сколотить партию, направленную на возрождение Империи, а не её разрушение. Однако теперь он оказался в делегации фактических врагов. Они встретились взглядом. И бинго! Гучков немного смутился и потупился. Он знал. Прекрасно знал, что натворили его новые соратники. И стеснялся этого. Однако не отказался от весьма рискованной, в общем-то, роли – отправиться во главе делегации Временного правительства в пасть к самому Меншикову.
Поговорили.
Пусто и глупо.
Делегация выразила своё соболезнование трагической гибелью Августейшей фамилии. И поинтересовалась здоровьем Татьяны Николаевны.
– Она жива, что уже неплохо, – холодно произнёс Максим.
– Я Вас не понимаю? – нахмурился и чуть побледнел Гучков.
– Как идёт расследование убийства?
– Семеро из преступников убиты при задержании. Ещё четверо скрылись в неизвестном направлении. Их ищет полиция.
– Это исполнители. А что с теми, кто заказал это убийство? Удалось их вычислить?
– Заказчики? – чуть охрипшим голосом поинтересовался Гучков и оглянулся на своих спутников.
– Заказчики. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что такое убийство без высокого покровительства и больших денег провернуть не удалось бы. Это большая и очень непростая спецоперация. Чай не кофр с нитроглицерином кинуть на улице. Как обстоят дела с их поиском? Полиции и жандармерии удалось выйти на их след?
– Максим Иванович, – вкрадчиво произнёс Гучков. – Мне ничего не известно о том, чтобы в этом деле фигурировали заказчики. Полиция ни о чём таком нас не извещала.
– Александр Иванович, Вы видите суслика?
– Суслика? – переспросил он и огляделся. – Нет. Я не вижу никакого суслика.
– И я не вижу. А он есть. Вы умный и опытный человек. И должны понимать: уличные психопаты так не действуют. Я изучил публичные сведения о произошедшем покушении и могу точно сказать: те клоуны, которых постреляла полиция, – простые исполнители. Тупые попки, не способные ни продумать, ни организовать такое непростое дело. Теми, кто заказал эти убийства, были задействованы связи при дворце, в жандармерии и полицейском управлении. Безусловно, кто-то потворствовал из высших чинов министерства Двора. Возможно, кто-то из приближённых лиц. Совершить то, что совершили эти балбесы, невозможно без высокого покровительства и обширной помощи деньгами да связями.
– Я… я не знаю, что сказать, – развёл руками Гучков.
Ещё немного поговорили. Но всё пусто и бессмысленно. Делегация Временного правительства пыталась выторговать сотрудничество – или хотя бы нейтралитет – Меншикова. Однако тот каждый их заход сводил к поиску виновных в убийстве Николая II и его семьи. С какой бы стороны ни подходили они к вопросу. Поэтому делегация взяла паузу и удалилась в отель, снятый ими на свои собственные деньги. Не солоно хлебавши, кроме Гучкова: он получил анонимную записку о приватной встрече в одном из ресторанов на восточной окраине Штормграда. Её как раз неплохо уже восстановили, да и от боёв она пострадала меньше всего…
Александр Иванович вошёл в это питейное заведение и огляделся.
– Добрый день, – поздоровался с ним распорядитель. – Вас ждут. Следуйте за мной.
Он сдал шляпу и трость сотруднику ресторана и пошёл следом за распорядителем. За небольшой декоративной перегородкой находился столик с видом на сцену и на вход. Однако вследствие того, что перегородка решётчатая в мелкую клетку, от входа разглядеть, кто там сидит, не представлялось возможным. Более того, не вполне понятно было – сидит ли вообще кто. А дверь, подёрнутая занавеской, позволяла покидать этот столик без лишней огласки.
– Удивили Вы меня, Александр Иванович, – произнёс Максим, аккуратно отрезая кусочек мяса. – Неприятно удивили. Впрочем, присаживайтесь.
– Мне казалось, что Вы хотите, чтобы я стоял.
– Вы – нет. Они – да.
Чуть помедлив, Гучков присел к столу, и официант споро поставил тарелку и стал раскладывать приборы. Заказывать было ничего не нужно: за него всё уже сделали, и ужин подали без лишних слов.
– Я, знаете, люблю, когда мясо с кровью. Если не по душе, только скажите.
– С кровью? – задумчиво переспросил Гучков, внимательно наблюдая за Максимом. – Зачем Вы пригласили меня на беседу? Почему не стали говорить открыто?
– Почему? – хмыкнул Меншиков и уставился на певицу, что пела со сцены. – Обратите внимание: певица Натали.
Гучков повернулся на аплодисменты и окинул взором невысокую женщину с несколько плотной, но прямо-таки точёной фигуркой и с хорошо уложенными длинными тёмными волосами.
– Всё равно года проходят чередою и становится короче жизни путь, – затянула она песню из кинофильма «Ликвидация». И неплохо так затянула… – Не пора ли мне с измученной душою на минуточку прилечь и отдохнуть? Всё, что было, всё, что ныло, всё давным-давно уплыло, истомились лаской губы и натешилась душа. Всё, что пело, всё, что млело, всё давным-давно истлело, только ты, моя гитара, прежним звоном хороша…
– Неплохо, – согласился Гучков, больше присматриваясь к прелестям певицы, чем прислушиваясь к её голосу. – И всё же, Максим Иванович, я Вас не понимаю. Зачем всё это?
– Зачем? Хочу обновить репертуар. Я здесь обкатываю новые песни и смотрю за реакцией людей.
– Я не об этом, – покачал головой Гучков и начал отрезать кусочек мяса.
– Скажите начистоту, Александр Иванович, Вы верите в Керенского?
– Верю? Странный вопрос.
– Зачем Вы с ним? Просто из-за того, что он предложил вам должность?
– Да, – долго и слишком тщательно прожевав мясо, ответил Гучков. – Император погиб. Ситуация вышла из-под контроля. Александр Фёдорович контролирует ситуацию, и он единственная сила, которая может сохранить целостность Империи.
– Формально – он государственный преступник. Вас это не смущает?
– Вы имеете в виду законное право престолонаследия?
– Да. Он не имел права присваивать себе власть и созывать Земский собор. Это всё незаконно.
– Вы знакомы с Дмитрием Павловичем? Это ещё большая амёба, чем Николай. Да, незаконно. Но он взял власть и держит её крепко.
– То есть Вы догадываетесь относительно заказчика?
– Да Бог мой! Об этом не догадывается только слепой и глухой. Во всяком случае в Петрограде. Но за Керенским власть. За ним армия.
– Вся ли?
– Юго-Западный фронт уж точно. С Ренненкампфом тоже идут переговоры. Ещё немного, и он сможет объединить рассыпающееся полотно Империи.
– Вы, я вижу, оптимист. Безудержный оптимист.
– Вы так не думаете?
– Я думаю, что в человеке всё должно быть прекрасно: погоны, кокарда, исподнее. Иначе это не человек, а млекопитающее, – хохотнув, произнёс наш герой и отхлебнул брюта.
– Что?
– Друг мой, Александр Фёдорович не обладает никакой реальной властью. Он мыльный пузырь. Кто за ним стоит? Часть крупных промышленников и купцов, часть военной аристократии и радикально настроенные маргиналы, анархисты там или эсеры. Его группа поддержки – противоестественна и возможна только в моменте. Потому что их интересы взаимно исключают друг друга. Но если купцы да промышленники ещё смогут как-то поладить с офицерами, то с маргиналами им точно не по пути. Очень скоро все эти эсеры и анархисты, вкупе с прочей шушерой бесноватой, начнут кристаллизироваться вокруг тех, кто пообещает им разрушить мир до основанья и уже завтра на его обломках построить Светлое будущее. Керенский уже мечется, пытаясь собрать воедино расползающееся лоскутное одеяло своих временных союзников. Я бы даже сказал – попутчиков.
– Но останется армия, – чуть нахмурившись, возразил Гучков.
– Часть армии. Не забывайте – заказчик слишком очевиден, поэтому войска, что были верны Императору, воспринимают Александра Фёдоровича крайне негативно. Ренненкампф не пойдёт на союз с ним. А значит – и Северный фронт. Юго-западный фронт также неоднороден. Там как Ноев ковчег: всякой твари по паре. По сути – просто неоднородная мешанина из разнообразных оппозиционно настроенных офицеров и генералов. Оппозиционно настроенных против Николая. Его смерть была большой ошибкой. Нужно было его как-то свергать и держать на даче как пугало. Но наши заговорщики поступили так, как смогли в силу своих куцых умственных способностей.
– Вы слишком мрачно настроены, – покачал головой Гучков.
– Отнюдь не мрачно, отнюдь. Просто реалистично. Помяните моё слово: через месяц-другой красные и анархисты попытаются устроить переворот. И за Александра Фёдоровича никто не заступится. В нём обманутся и разочаруются. Он всем чужой. Кому-то был, кому-то стал, кому-то только станет.
– Красные с анархистами?
– А разве не они оказались главной действующей силой этого бунта? Промышленники и купцы давали деньги. Армия не вмешивалась, будучи вне политики. Что стало важной поддержкой и надёжным тылом для заговорщиков… и они всё сделали сами. Те люди, что сейчас всплыли во Временном правительстве, – просто пена. Что Вы так на меня смотрите? Или Вы бегали и взрывали чиновников? Вы годами промывали мозги рабочим и крестьянам идеалистичными бреднями? Вы, наконец, полезли взрывать Царя? Нет. И все эти люди, что годами работали на переворот, не удовлетворены. Они хотят большего. Их интересы, их мечты и чаяния проигнорированы. А значит – что? Думаете, они просто так разойдутся по домам? Смешно. Наивно и смешно. Хуже того: Керенский не может дать им того, что они желают. Просто потому, что тогда против него повернутся армия и промышленники с купцами. Сейчас он в позиции обычного лавочника, который торгуется за лоток с несуществующими пирожками.
– Пока он успешно торгуется.
– Ключевое слово – «пока». И я, друг мой, делать ставку на политический труп не хочу. Николай, положив руку на сердце, был полным ничтожеством. Но за ним была власть. У него были преданные ему войска и чиновники. Народ, который видел в нём что-то, выдуманное самим же народом, но это что-то было светлым. Ведь далеко не все оказались в восторге от гибели Царя. А убийство его дочерей так и вообще посчитали редкой низостью. Взрывая юных дев, славы да доблести не стяжают. За Керенским нет ничего, кроме шаткого табурета, на котором он пытается устоять, и сомнительной славы. Ставить на него – плохая затея.
– Хорошо, допустим, – произнёс Гучков, прожевав очередной кусочек мяса. – Но на кого тогда ставить?
Максим глянул Александру Ивановичу в глаза, мягко улыбнулся и перевёл взгляд на сцену, где Натали продолжала петь, радуя публику песнями из будущего. Очередная композиция закончилась. Зрители захлопали. Натали стала кланяться, благосклонно принимая эти овации. Потом сошла со сцены и отправилась подкрепиться, приняв приглашение одного из столиков. Оркестр же продолжал играть что-то совершенно незнакомое Гучкову. Меншиков продолжал задумчиво смотреть на пустую сцену. В этом был какой-то особый символизм.
– Максим Иванович, – не выдержал этой затянувшейся паузы Гучков. – Так на кого, по-Вашему, ставить?
– Певица ушла, и сцена опустела. Да. Полагаете, что гардеробщик сможет её заменить?
– Это слишком общие слова. Вы предлагаете ждать?
– Мда… – покачал головой Максим. – Вы знаете, Александр Иванович, иногда я завидую рабам. Они всё знают заранее. У них твёрдые убеждения. Когда вставать. Куда идти. На кого ставить. В жизни нет ничего предопределённого. Разве что глупость, страх, низость, слабость. Этого добра так много, что можно определённо быть уверенным в том, что оно тебя окружает.
– Я Вас не понимаю, – хмуро произнёс Гучков.
– Как ясно солнце всходит снова, – нараспев начал проговаривать Меншиков фрагмент из песни «Князь» Пламенева, – так же извечна наша Русь. Князь, умирая, молвил слово: «Вернусь. Я вернусь…» И много лет с тех пор минуло. Кровь на Руси мешает грязь. Ждут воплощения Святого Духа. Кто ж князь? Кто же князь? Падали замертво их тела! Есть слово «Родина»! И честь одна! «Я умер, но я вернусь!»… – Меншиков выдержал большую паузу, а потом с вызовом спросил: – Антропология с тех пор одна: «Осталась и правит мразь! Ну где ты, Великий князь?!»
– Что это? Снова стихи… – покачал Александр Иванович головой. – Вы иногда просто невыносимы. – Николай II мёртв. Вы служите призракам.
– Ошибаетесь, Александр Иванович. Ошибаетесь, дружище. Я служу только себе.
– Себе? – неподдельно удивился Гучков. – Но это – безумие!
– «Самоубийца!» – слышу за спиной. Но знаете, на том, на этом свете ли, я не вступаю в безнадёжный бой. Там выход был, вы просто не заметили, – продекламировал Максим четверостишье песни Альвара «Безнадёжный бой». – Стратег? Ну да, возможно, я такой. Один клинок на сотню небожителей. Я не вступаю в безнадёжный бой. Я собираюсь выйти победителем.
– И как понимать? – напрягся Гучков, в чьей голове этот разговор стал складываться в очень неожиданную для него мозаику. А на лице его выступила лёгкая испарина, собравшаяся в капельки пота.
– Понимайте, как знаете, – улыбнулся Максим как можно более беззаботным образом. – Главное, не болтайте попусту и будьте осторожны. Керенский – политический труп. Петроград его усилиями довольно скоро окунётся в кровавую трясину. Прольётся кровь. Вероятно, много крови. И армия не придёт ему на помощь. Он сам её испугается. Будьте осторожны и помните: Империя жива до тех пор, пока жив хотя бы один её солдат.
– Это всё иллюзии… – покачал головой Гучков… – просто иллюзии… Ваше положение ещё призрачнее, чем позиции Керенского.
– Александр Иванович, Вы бы знали, сколько людей сами себе выдумывают иллюзий и живут, почитая их за реальность, – усмехнулся Меншиков. Встал. Кивнул на прощание и, пожелав приятного вечера, удалился через дверь за занавеской. Предавать огласке ужин с Гучковым было лишним. А тот ещё долго сидел в этом ресторане и думал над словами нашего героя, пытаясь понять, что ему самому делать. От осознания того, что он сейчас услышал и понял, его бросало то в жар, то в холод. Максим ведь ничего не сказал прямо. Но намёки… они были горячи и остры… ох как остры…
Глава 4
1916 год, 5 июля, Петроград
Практически параллельно с событиями в Штормграде в Петрограде руководство Временного правительства встречалось с министром иностранных дел Германии. Тот прибыл в Россию на шведском корабле по приглашению Керенского и был до крайности заинтригован. Официальная цель переговоров – перемирие. Но как-то так получилось, что представителей Австро-Венгрии и Османской Империи туда не пригласили. Как и французов с англичанами.
– Война до победного конца! – скандировал Керенский с трибуны. Но на деле не видел в продолжении этой войны смысла. Во всяком случае, в такой конфигурации.
Так уж получилось, что в этом варианте истории Северный фронт под руководством Ренненкампфа овеял себя неувядаемой славой. Именно здесь прошли самые успешные военные кампании и операции. Именно он смог занять обширные германские территории и захватить несколько крупных и хорошо укреплённых крепостей. В то время как Юго-Западный фронт, на чьё руководство опирался Керенский, выступил неудачно. Одна с трудом взятая крепость и очень скромные захваты территорий у австро-венгров, полученные очень дорогой ценой. Слишком дорогой ценой. Юго-Западный фронт обладал куда большей численностью и ресурсами, чем Северный, однако он умылся кровью совершенно кошмарно. Тупые лобовые атаки в начале войны дали о себе знать…
Конечно, кто-то начал говорить, что австрийцы – сильные солдаты. Но столкновение бойцов Северного фронта с этими самыми молодцами в районе Чехии и Словакии показали: ничего подобного. Заметно хуже немцев. Да и у французов было аналогичное мнение.
Поэтому Керенский был вынужден искать варианты удовлетворения своих союзников с одной стороны и ослабления практически неподконтрольного Северного фронта – с другой. В оригинальной истории такой необходимости не было из-за того, что оба фронта находились на стороне заговорщиков, да и какой-то особой славы они не стяжали. Им не в чем было конкурировать. А в этом варианте реальности условия изменились. Поэтому Керенский стремился заключить с Германией перемирие под каким-нибудь благовидным предлогом. Но только с Германией…
Берлин в таком развитии ситуации был заинтересован чрезвычайно и намного больше, чем глава Временного правительства. Ведь перемирие позволяло снять с восточной границы войска и бросить их против французов. То есть не только остановить их наступление, но и, возможно, даже отбросить назад. Все прекрасно понимали: «лягушатники» рвутся из последних сил. Обломи их – и всё, поплывут окончательно… Оставалось только обговорить цену, которую Берлин заплатит за возможность заключения Белого мира.
– Вы уверены, что Максим Иванович всё не испортит? – осторожно спросил посол, внимательно, может быть, даже слишком внимательно наблюдая за мимикой и жестикуляцией собеседника.
– Максим Иванович? – переспросил Керенский, старательно делая вид, что не понял, о ком речь.
– Меншиков, Максим Иванович Меншиков, – едва заметно улыбнувшись, уточнил посол. Игра в небрежение была слишком груба и топорна. Он отлично заметил, как Керенский едва заметно вздрогнул, как от оплеухи, услышав имя и отчество этого человека.
– Ах… этот полковник… – продолжая топорно играть в небрежение, протянул Керенский. – Как же он может нам навредить? Без приказа он никогда не атакует. Да и сил у него явно недостаточно.
– Вашего приказа? – уточнил посол, задав удивительно неудобный вопрос.
– Он полковник Российской Императорской армии и обязан подчиняться своему главнокомандующему. Не такой он человек, чтобы открыто нарушать приказы.
– И Вы можете гарантировать его невмешательство?
– Безусловно, – уверенно и энергично кивнул Керенский. На взгляд посла, это был слишком уж энергичный кивок, вызывающий больше подозрений. Этакий фиглярский кивок. – Будьте уверены, этот полковник вас не побеспокоит.
– А Великое княжество?
– Император Николай II мёртв. Вассальные отношения больше не связывают Великое княжество Вендское с Россией. И мы не намерены их заменять чем-то другим. России не нужна эта территория. Более того, если Германия подтвердит наши интересы в землях Австро-Венгрии и Черноморских проливах, то мы, в свою очередь, подтвердим ваши интересы в Великом княжестве Вендском. Как вы с ним станете поступать – не наше дело.
– Татьяна Николаевна может обратиться за помощью в Лондон.
– Может, – кивнул Керенский. – Но Лондон истощён войной. И если против сохранения княжества выступят и Россия, и Германия, они не рискнут перечить.
– Возможно… – задумчиво произнёс посол.
– Будьте уверены, всё так и будет! – убеждённо и порывисто произнёс Керенский.
– С Максимом Ивановичем никогда нельзя быть уверенным в чём-то. Он умеет удивлять.
– Что Вы заладили: Максим Иванович да Максим Иванович? Какое он вообще имеет значение? Повторяю: этот полковник не представляет угрозы.
– Юридически, – очень осторожно и вкрадчиво продолжил посол, – он – лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии. Император – мёртв. Нового нет. Главнокомандующий, назначенный покойным Императором, отправлен на покой. Вами, – подчеркнул посол, намекая на незаконный захват власти, проведенный Временным правительством, и его крайне шаткое положение. Но тонко. Не явно. – А новый назначен Вами. Однако Вы – не Император и приказывать ему не можете. Как и главнокомандующий, назначенный Вами. Он Вам присяги не приносил, а старая на Вас не распространяется, так как повторюсь: Вы не Император.
– Что?! – взвился Керенский, которому фактически наступили на больную мозоль.
– Так-то да, Вы правы, – подчеркнул посол, примирительно подняв руки. – Но чисто юридически есть некоторые нюансы, порождающие простор для вариантов. Кроме того, он не только лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии, но и полный генерал Римской Империи. Имеет высшие награды Святого престола. И правитель де-юре независимого государства, до сих пор держащий в плену Кайзера Германии. Что, как Вы понимаете, налагает определённые сложности и неудобства.
– Вы слишком высокого мнения о нём, – процедил изрядно раздражённый Керенский. – Да, он талантливый офицер и полевой командир. Но не более.
– Что же, воля Ваша, – развёл руками посол с мягкой, вежливой улыбкой. – Если Вы уверены, что сможете разрешить эту проблему, то кто я такой, чтобы возражать?
– Мне кажется, я чего-то не знаю, – после долгой паузы произнёс Керенский. – Чего-то очень важного. И Вы пытаетесь мне на это намекнуть? Ведь так?
– Так, – мягко улыбнувшись, произнёс посол и подвинул ему одну из трёх папок, принесённых им на переговоры. Красную. – Не стоит верить всему, что здесь написано. Я немало удивился полёту фантазии сотрудников нашего Генерального штаба и разведке. Но это очень интересное чтиво.
– Вы собрали о нём целую папку? – удивился Керенский, слегка уязвленный германским интересом к «какому-то там полковнику». – Он не столь важная птица, чтобы так переживать о нём.
– Александр Фёдорович, – перестав улыбаться, произнёс посол, – я понимаю Ваше недоумение. Но, сами понимаете, у нас были определённые резоны опасаться человека, который складывает курганы из отрезанных голов своих врагов. В наши дни это несколько… экстравагантно, что ли…
– Так это правда?! – подавшись вперёд, спросил Керенский. – Я думал, что германские и австрийские газеты врут и приукрашивают, пытаясь выставить этого полковника чудовищем.
– Фотокарточка в папке. Жутковатое зрелище. В центре кургана была воткнута жердь, на которую насадили голову коменданта лагеря военнопленных под Зальцбургом. Тот использовал военнопленных в качестве живого щита, надеясь на то, что Меншиков не решится атаковать. Он хотел избежать кровопролития. Избежать боя. Избежать лишних смертей. Но «этот полковник» и его солдаты перебили всех людей, что пришли на поле боя. Там творилось что-то жуткое. Отрезанные головы, собранные в курган, – это то, что на слуху. Тела некоторых солдат Австро-Венгрии буквально растерзаны, словно их рвали дикие звери. Вы уверены, что человеком, учинившим такое, можно пренебрегать?
Посол ушёл готовиться к официальному мероприятию по подписанию перемирия. Требовалось согласовать все нюансы с Берлином и получить подтверждение своих полномочий. А Керенский Александр Фёдорович развязал завязки папки. Откинул плотную картонную обложку. И погрузился в чтение, от которого очень быстро ошалел. Ведь перед ним находилась дополненная и расширенная версия «папки», что передавалась от имени Кайзерин её родственнице – Татьяне Николаевне. Проработанность в этот раз была выше, и появились многие интересные подробности итальянской кампании Меншикова, включая допросные листы командира его штурмовиков. А ещё туда были включены аналитические записки о роли нашего героя в снятии Сухомлинова и фатальном крахе команды Великого князя Николая Николаевича Младшего. Очень интересные, надо сказать, записки…
Глава 5
1916 год, 28 июля, Штормград
Ознакомившись с содержимым переданной ему папки и проверив выборочно сведения, Керенский не на шутку испугался. И начал действовать, стремясь как можно скорее ослабить и вывести нашего героя из игры. Практически любой ценой.
После славной итальянской кампании он не мог открыто выступить и уж тем более приказать арестовать Максима под надуманным обвинением. Если судить по материалам папки, обычные покушения также не работали. Он раз за разом выходил из самоубийственных предприятий если и не без потерь или ранений, то, безусловно, с выгодой для себя. А значит – что? Правильно. Нужно действовать проверенным веками методом. Не можешь наказать? Награждай. Но так, чтобы награды обернулись проблемами.
Прежде всего Керенский попытался вырвать Меншикова из его среды обитания и лишить командования полком. Но как это сделать так, чтобы он не посмел отказываться? Правильно. Повысить.
Формально полковник для лейб-гвардии полка – звание заниженное. Обычно командирами таких частей выступают генерал-майоры. В отдельных, особых случаях – полковники и генерал-лейтенанты. Поэтому рейд Максима разделили на три части – Берлинскую, Римскую и Венскую. Каждую обозвали отдельным рейдом и наградили повышением по званию. Что привело полковника в положение полного генерала. Командир такого ранга командовать полком, пусть даже и лейб-гвардии, не может. Это абсурд. Поэтому в связи с повышением Меншиков должен был в течение двух недель сдать командование и явиться в Петроград – в резерв чинов Ставки. Вакантных ведь должностей генеральского уровня не имелось…
Кроме обозначенных целей, Керенский стремился ещё и вызвать ненависть к Меншикову в генеральской среде. Чтобы они разозлились на выскочку, прыгнувшую через их головы в своих грязных сапогах.
Прорыв фронта при Штормграде был отмечен орденом Святого Георгия 2‐й степени. Захват Кайзера Германии – первым признаком[2] к только что выданному Георгию. Битва при Зальцбурге и освобождение лагеря военнопленных отметили третьим признаком к Анне 2‐й степени. Неаполитанскую операцию, сопряженную с захватом короля Италии – третьим признаком к Георгию 2‐й степени. Привлечение Италии – то есть новообразованной Римской Империи – на сторону Антанты – третьим признаком к Владимиру 3‐й степени. Битва при Флоренции добавила к Анне 2‐й степени последний, четвёртый признак. Битва при Вероне – добавила четвёртый признак к Георгию 2‐й степени, закрывая его. Иллирийская операция – украсила Станислава 2‐й степени третьим признаком. Захват Вены – дал четвёртый признак Владимиру 3‐й степени. Прорыв фронта в районе южной Чехии, с созданием условий для Австрийской наступательной операции, приведшей к соединению русских и итальянских сил, – завершал Станислава 2‐й степени четвёртым признаком.
Богато? Очень.
Меншикова осыпали наградами с головы до ног. Что, по мнению Керенского, также должно было добавить генералитету раздражения на этого выскочку.
Оставался определённый шанс отказа. Александр Фёдорович предполагал, что наш герой прекрасно поймёт задуманное и может соскочить. Например, через прошение об отставке по состоянию здоровья. Полк при этом останется там, где стоит, – в Штормграде. Как и Меншиков. Чтобы этого не произошло, во всех крупных газетах Российской Империи вышли совершенно роскошные статьи, повествующие о героических приключениях Максима Ивановича. Не только в 1916 году, но и ранее. Прямо с августа 1914‐го. Его подавали Суворовым наших дней. Человеком, который фактически выиграл войну с «германцем».
Этот шаг поставил нашего героя в тупик. Задумка была нехитрой. Однако как ей противостоять? Как выкрутиться и не попасть впросак? Если бы это произошло сразу после переворота – не вопрос. Кто он такой, чтобы подчиняться этому разбойнику? Но прошло время, и глава Временного правительства нашёл кое-какие очень интересные ходы. Например, с присягой. В оригинальной истории как было? Войска всех фронтов поддерживали заговорщиков, что позволило привести их к присяге Временному правительству практически сразу. В этом варианте истории так не получилось сделать хотя бы потому, что Северный фронт был очень прохладно настроен по отношению ко всему этому цирку с Земским собором. С какой стати его вообще нужно собирать, если есть законный наследник? И раздражение зрело день ото дня. Да и Юго-Западный фронт оказался не таким монолитным, как думали заговорщики. Если генералитет ещё выступал более-менее единым блоком, то офицеры ниже шли кто в лес, кто по дрова.
Так или иначе Керенскому пришлось «переобуваться в прыжке». Изначально Земский собор собирался для определения судьбы державы. Очень пространно, но с жирным намёком на возможный переход к республике. Теперь же, чтобы избежать открытого вооружённого выступления войск, пришлось говорить о неоднозначности в вопросе законного престолонаследия. Дескать, не вполне ясно, как трактовать казавшиеся ранее простыми прописные истины.
Как трактовалось престолонаследие раньше? Сначала должны править сыновья действующего монарха. Если они умрут, не оставив наследников мужского пола, то наследование престола переходило брату действующего монарха и его сыновьям и внукам. По пресечении этой ветви – к следующему брату. Когда братья монарха кончились, как и мужчины в их родах, то престолонаследие переходит к ближайшему дяде по мужской линии, и всё повторяется вновь. Когда же все мужчины в Августейшей фамилии пресеклись, престолонаследие переходит к особам женского пола в том же порядке. Просто, ясно и однозначно. А главное – никакой путаницы. Всегда ясно, кто будет наследовать. Однако в акте об Учреждении Императорской фамилии 1797 года оказалось написано всё не так однозначно – во всяком случае, при внимательном прочтении. И Земскому собору надлежало разобраться.
Присяга же… её не потребовалось давать Временному правительству: оно стало выступать как некий общественный институт аварийного управления. Никто не стал отменять Империю и старую символику-атрибутику. Керенский объявил, что присяга давалась войсками Императору как правителю России, а не как конкретному частному лицу. То есть повторно давать её не обязательно. Она остаётся в силе и после смерти конкретного монарха. Натяжка? Натяжка[3]. Но в целом она позволила стравить пар в стремительно закипающих войсках. Особенно на слишком близко расположенном Северном фронте.
Эти обстоятельства усугубили ситуацию с Максимом. Керенский с огромными допущениями мог награждать и повышать. И опереться на недовольство войск или широких масс в своём нежелании Меншиков не мог.
