Николай Энгельгардт
Граф Феникс. Калиостро
© ООО «Издательство «Вече», 2021
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021
ООО «Издательство «Вече»
http://www.veche.ru
Об авторе
Николай Александрович Энгельгардт, русский писатель, поэт, публицист, литературный критик, родился в Санкт-Петербурге 3 (15) февраля 1867 г. Отцом его был Александр Николаевич Энгельгардт – ученый-агрохимик, профессор Санкт-Петербургского земледельческого института, автор популярных в конце позапрошлого века «Писем из деревни» (кстати, не раз переиздававшихся в СССР и Российской Федерации), исповедовавший народнические взгляды. В какой-то степени это мировоззрение отразилось и в жизненной философии сына. Мать, Анна Николаевна, в девичестве Макарова, была писательницей, переводчицей, филологом. Литературный дар, безусловно, был передан сыну матерью. Заметное влияние на Николая оказал старший брат Михаил, исключенный за участие в студенческих волнениях из университета и сосланный в Сибирь. В зрелом возрасте Михаил выступал то как переводчик, то как популяризатор науки, то как независимый самостоятельный мыслитель. К произведениям философского жанра принадлежат такие его сочинения, как «Прогресс как эволюция жестокости», «Вечный мир и разоружение», «Вредные и благородные расы» и др.
Николай Энгельгардт закончил Смоленскую гимназию и поступил в Лесной институт, но бросил его, занявшись литературным творчеством. Он писал под псевдонимом Гард стихи и сказки. Первый поэтический сборник выпустил в 1890 г. Книга получила высокую оценку К.Д. Бальмонта, назвавшего Энгельгардта «истинным поэтом», «мечтателем», «умницей». А Бальмонта трудно упрекнуть в излишней пристрастности, потому как в 1894 г. Николай сочетался браком с бывшей женой поэта Ларисой Михайловной Гарелиной (Бальмонт). Наряду с поэтическим творчеством развивался и публицистический талант писателя. Он сотрудничал в «Санкт-Петербургских ведомостях», «Вестнике иностранной литературы», «Неделе», «Русском вестнике», суворинском «Новом времени» (1897–1904); а в 1906 г. очень недолго был главным редактором еженедельника «Новая Россия». Всего, как вспоминал Н.А. Энгельгардт позднее, он сотрудничал до октября 1917 г. в 25 журналах. В 1902–1903 гг. он выпустил двухтомную «Историю русской литературы XIX столетия». Выпуск книги был встречен литературной общественностью неоднозначно ввиду пристрастности ряда оценок и оригинальности критических взглядов автора. «История» даже вызвала контрвыпад со стороны Владимира Добролюбова, посчитавшего, что задето имя его брата, Н.А. Добролюбова, и других писателей-разночинцев.
Взрыв русской революции 1905–1907 гг. подтолкнул Н.А. Энгельгардта к монархистам и националистам; некоторые исследователи даже объявляют его союзником черносотенцев. Он был одним из учредителей Русского Собрания (РС), а в 1906 г. около полугода исполнял обязанности председателя Совета РС. После Первой русской революции, и даже немного раньше, Энгельгардт обращается к жанру исторического романа. В 1908 г. в «Голосе Москвы» он начинает публиковать роман «Московское рушение. Из эпохи Петра Великого», но публикация оборвалась по окончании второй части книги. Среди произведений писателя стоит отметить роман из эпохи императора Павла I «Окровавленный трон», «Екатерининский колосс» и «Граф Феникс». Романы и повести писателя в основном публиковались в журнале «Исторический вестник». Издавать их отдельными книгами Энгельгардт почему-то не стал, кроме повести «Огненная купель», выпущенной в 1916 г. В Советской России пробивался случайными заработками: в 1918–1919 гг. читал лекции в Институте живого слова в Петрограде, потом работал в Политпросвете, выступая с лекциями по истории литературы на вечерних курсах, работал на заводе, участвовал в переписи 1920 г. С 1921 г. стал «ученым библиографом» при фундаментальной библиотеке Государственного института опытной агрономии, поскольку имел диплом агронома. Последним его печатным трудом была статья «Мелодика тургеневской прозы» в сборнике, посвященном И.С. Тургеневу (1923). Одно время писатель увлекся сочинением драматических произведений, но лишь одна его пьеса – «Любительница Голубой Мечты» (1917) – была поставлена на сцене Передвижного театра (1922). Попытки заинтересовать серьезную труппу (Александрийский театр), которые он предпринимал вплоть до 1935 г., терпели по разным причинам неудачу. В 1934–1939 гг. писатель работал над мемуарами, отрывок из которых был опубликован только в 1998 г. в 24 томе исторического альманаха «Минувшее». Умер Николай Александрович Энгельгардт в суровую блокадную зиму 1942 г… В тот же год оборвалась жизнь и его дочери Анны, второй жены Н.С. Гумилева.
А.Г. Москвин
Избранная библиография Н.А. Энгельгардта:
«Стихотворения» (1890)
«Окровавленный трон» (1907)
«Екатерининский колосс» (1908)
«Граф Феникс» (1909)
«Давние эпизоды» (1911)
«Огненная купель» (1916)
Предисловие
Мы хотим ввести вас, почтенней читатель, в «подполье» XVIII века, познакомить с таинственными сообществами, отростки которых опутывали Европу. Движущей силой этих сообществ, связанных клятвами, странными ритуалами, узнававших друг друга при помощи секретных слов, знаков, рукопожатий, было веяние духа времени, предчувствие кружения старых форм жизни. Россия не осталась чуждой этому движению. И в ней работали таинственные строители. В золотой, сверкающей бриллиантами толпе вельмож северной Семирамиды[1] скользили странные тени, люди пасмурные, одетые в темное платье, сторонящиеся оргий. Эти тени собирались где-то в «подполье»… И великий поэт той эпохи выразил внутреннее противоречие блестящего царствования в беседе предостерегающего голоса с сибаритом, покоящимся на лоне сладострастия.
Проснися, сибарит![2] Ты спишь
Иль только в сладкой неге дремлешь,
Несчастных голосу не внемлешь…
«…Мне миг покоя моего
Дороже, чем в исторьи веки;
Жить для себя лишь одного,
Лишь радостей уметь пить реки,
Лишь ветром плыть, несть чернь ярмом;
Стыд, совесть – слабых душ тревога!..
Нет добродетели! Нет… Бога».
Злодей, увы! – И грянул гром.
Да, гром грянул, молния пала, но, сокрушив трон Людовика XVI, она миновала престол урожденной Ангальт-Цербстской принцессы. Екатерина спокойно кончила свои дни среди бар-сибаритов и безгласных рабов. Но именно монархи и принцы крови стояли во главе тех тайных обществ и орденов, целью которых было уничтожение всяких титулов, всякого кастового неравенства. Ослепленные, обманутые, эти принцы вместе со многими аристократами брали в руки символический молоток и надевали символический передник грядущего царства буржуазии и демократии.
Преображение Европы готовилось издавна, предчувствия его мы читаем у поэтов и драматургов XVIII века. Творец изящных, игривых оперетт-комедий Фавар[3] вдруг произносит со сцены устами невольницы гарема пророческие слова, обращая их к партеру с беспечными пудреными маркизами и аббатами, к ложам, где улыбаются принцы и сеньоры Франции: «Все ваши величия – маскарад, детская игра – все ваши предприятия; когда упадет занавес, императоры и подданные – все окажутся равными и товарищами».
Огромную роль тайных обществ и орденов XVIII века в подготовке революции признает, например, Луи Блан[4]. Накануне французской революции сообщество, составленное из людей всех наций, религий, состояний, связанное клятвой хранить тайну и условными символическими знаками, – масонство – распространилось по всей Европе. Масоны внушали смутный страх наиболее подозрительным правительствам. Папа Климент XII предал их орден анафеме; их преследовала инквизиция; их гнали в Неаполе; в 1779 году, когда происходит действие нашего романа, с кафедры собора в Экс-ла-Шапель доминиканец Гренеман и капуцин Шуф в проповедях называли франкмасонов «предшественниками Антихриста», а Сорбонна в лице факультета теологии объявила их «достойными вечных мук», но в дни Вольтера и энциклопедистов уже не решились предложить целение материальным огнем. А принцы, правители и аристократы во имя толерантности и просвещения становились во главе ордена: в Германии то был Фридрих Великий, во Франции гроссмейстером ордена еще в 1772 году стал герцог Шартрский, будущий Филипп Эгалите, друг Дантона… На страницах масонского катехизиса говорится, что масонство не только имеет покровителями и членами «сыновей наших королей», в списках своих оно вообще видит имена величайших принцев Европы и прекраснейших гениев мира, каковы Фридрихи, Гельвеции, Вольтеры, Лаланды и т. д. Большинство будущих героев революции были масонами, как указывает Луи Блан: Тара, Камилл Демулен, Дантон, Петион – члены ложи «Девяти сестер» и др. Но особое развитие приняли тайные общества, когда в 1776 году двадцативосьмилетний профессор канонического права Вейсгаупт создал «систему иллюминизма», цель которой была низвергнуть все политическое и гражданское устройство мира и «сделать из рода человеческого – без различия наций, званий, профессий – одну счастливую и добрую семью».
Цели иллюминизма были близки к масонству, в катехизисе которого на вопрос: «Скажи мне, кто такой масон?» – следовал ответ: «Свободный человек, верный законам, брат и друг королей и пастухов, когда они добродетельны»… Доктрина естественного закона, проповедуемая Руссо, вдохновляла и Вейсгаупта, и маркиза де Сен-Мартена. Титулы и происхождение не имели значения. «Священное тройное число» – «свобода, равенство и братство» – лежало в основе каббалистики[5] всех этих сообществ: масонов, иллюминатов, мартинистов, сведенборгианцев, тамплиеров[6], ноехитов, розенкрейцеров и тех «эклектических систем», которые скоро составились из всех «отростков» странного древа тайны, укоренившегося во многих государствах и раскидавшего ветви на весь земной шар.
Правда, гонимые отцы иезуиты тоже организовали свое масонство, четыре высших градуса которого соответствовали четырем разрядам самих членов Иисусова ордена, а Вейсгаупт как воспитанник иезуитов, хотя и проникшийся к ним неугасимой ненавистью, внес все приемы отцов в свою организацию. Тогда явилась какая-то таинственная, вездесущая администрация, о которой так часто говорят писатели XVIII века: «братья исследователи», «вкрадывающиеся братья» шпионили во всех центрах Европы, при всех дворах, во всех учреждениях имели «своих людей»: неуловимые доносчики быстро, как по телеграфу, передавали из одного места в другое секреты, выведанные при дворах, в коллегиях, канцеляриях, судах, консисториях. В столицах проживали какие-то таинственные путешественники; их настоящее имя, происхождение и звание, цель их пребывания, источник огромных средств, которыми они располагали, были загадкой для всех. То были медики, алхимики, вызыватели духов и мистагоги.
Эти агенты «подполья» при каждом переезде в новую страну меняли имя, часто распуская слух о своей смерти в старом облике. По всему миру летал таинственный, легендарный феникс, сгорал и возрождался вновь. В гуманистические идеи, в политический фанатизм, в восторженный мистицизм возрождения, освобождения и преображения мира и человека влилась при этом муть шарлатанства, пройдошества, честолюбия и алчности к влиянию и золоту. В числе этих агентов «подполья» XVIII века был и знаменитый Калиостро, непостижимая смесь гения и низости, знаний и невежества, великодушия и пройдошества, авантюрист и миссионер, жрец тайны, алхимик и врач, «умеющий читать сверкающую книгу небес». Калиостро появляется в различных странах под разными именами. В 1779 году он явился в Петербург и прожил здесь около девяти месяцев. Этот именно эпизод и взят темой нашего романа.
В петербургском обществе тогда господствовал фривольный и насмешливый атеизм во вкусе Вольтера. Обряды церкви соблюдались лишь для приличия, «для людей». Императрица-вольтерьянка, поклонница и воспитанница методически ясной и поверхностной доктрины энциклопедистов, либералка для Европы, феодалка у себя дома, хитрая и ловкая, не терпела мистической темноты. Но в Гатчине находился «малый двор» ее сына. Уже из одного духа противоречия все отвергаемое «большим двором» имело успех при «малом». Мистицизм и таинственное были в высшей степени близки причудливому, странному, мечтательно-романтическому характеру Павла Петровича.
Письма цесаревича к митрополиту Московскому, красноречивому Платону[7], обыкновенно благословлявшему аристократических дам, знаменуя (крест) благоуханной живой (розой), письма эти показывают в Павле Петровиче глубоко религиозного человека. Он стремился к Богу с экстазом, с пламенным мистицизмом. Это настроение Павла делало его отзывчивым к тем течениям европейской мысли, которые вели к увлечению оккультными знаниями, к духовидению, к общению с другими мирами. Рядом со скептической системой, и отчасти как реакция на нее, всех объяла тогда странная жажда чудесного. Сухой рационализм, безличный, абстрактный Бог философов не отвечали страстным исканиям идеала, буре закипающих революционных чувств. Мистицизм особенно развился в Германии. Лафатером[8] и Сведенборгом[9] увлекались все. Возникли бесчисленные мистические ассоциации и оккультные общества. Но дух века превращал их в горнила грядущего европейского переворота. Секта теософов, принявшая средневековое наименование Розы и Креста[10], в лице Шрепфера, открывшего в 1772 году ложу в Лейпциге, привлекла множество адептов; идеи розенкрейцеров привил великой ложе Берлина теософ и шарлатан Веллнер.
Это странное состояние умов перешло и в Россию. Доктрины теософов проникли из Германии в замки курляндских баронов: там занимались вызыванием духов, астрологией, алхимией, магией. Далее мистические учения распространились в Петербурге и Москве. Здесь увлеклись мечтаниями Сведенборга. Еще около 1765 года знаменитый адепт магии, составитель гороскопов и вызыватель духов граф де Сен-Жермен[11] волновал чудесными историями своими аристократию Петербурга. В 1779 году Петербург посетил Месмер[12] и увлек многих темным учением о мировой жидкости, о цепи живых существ, о токах, скопляемых сильной волей человека. Только и говорили, что о чудесных исцелениях, совершенных Месмером. Скоро масонские ложи чрезвычайно размножились. П. Дешамп в одном из своих сочинений утверждал, что в 1787 году в России считалось 145 лож, а в Польше – 75. Особенно сильно было влияние на русское масонство Сен-Мартена[13]. Книга его «О заблуждении и истине» была переведена, хотя и с пропусками многих мест, на русский язык.
Мечтательный, экзальтированный великий князь Павел Петрович увлекся мистикой: он любил мистерии, оккультные ассоциации, адептов и книги, проповедовавшие эти идеи. К тому же все принцы той эпохи знались с очарователями. Шведский король был напитан мистикой и окружен ясновидящими; его брат герцог Зюдерманландский по ночам в пустынных парках совершал таинственные заклинания. Интимным другом Павла Петровича, ведшим с ним сердечную переписку, был прусский король Фридрих-Вильгельм, всецело преданный теургии[14] и герметическим наукам, который, едва вступив на престол, окружил себя магами, духовидцами и теософами. Два авантюриста высокой марки, Веллнер и Бишофвердер, наставляли наследника Фридриха Великого в оккультных науках. Влияние розенкрейцеров и роль престидижитаторов[15] в Европе была огромна. Павел Петрович, несомненно, находился под сильнейшим влиянием берлинских иллюминатов. Кроме того, во время заграничного путешествия он посетил в Швейцарии Лафатера и потом переписывался с ним. Что касается Сен-Мартена, то он был весьма близок с августейшим семейством герцогов Вюртемберг-Монбельяров. Сен-Мартен имел в числе наиболее усердных учеников многих членов высшей аристократии. Одним из многочисленных русских друзей основателя секты мартинистов, приобретенных им в Лондоне, был Кошелев. Последний и представил Сен-Мартена ко двору замка Монбельяров; августейшая родительница Марии Федоровны[16] прониклась к нему обожанием. Философ, русский вельможа и принцесса завтракали втроем в гроте Этюпа и вели сладостную беседу.
Насколько велико было влияние герметизма[17] и теософии на русскую аристократию, видно из того, что оно продолжалось и в XIX веке, даже еще в царствование императора Николая Павловича. «Влияние энциклопедистов на двор Екатерины II миновало, уступив место разного рода попыткам, – говорит в своих воспоминаниях граф В.А. Соллогуб. – Возникли идеологи, мыслители, искатели социальной правды и даже философского камня, что, впрочем, одно и то же… С трудом верится, чтобы целое поколение отборных умов могло углубляться не только в изучение халдейской премудрости[18] и формул умозрительной символистики, но еще серьезно занималось алхимическими препаратами, основанными на Меркурии и имеющими целью создать золото.
После тестя моего, графа Михаила Юрьевича Виельгорского, осталось несколько тысяч книг герметического содержания. Большая часть этой драгоценной библиотеки поступила в императорскую публичную библиотеку… Некоторую часть я имел случай отыскать в амбаре курского имения вместе с разными каббалистическими рукописями и частными письмами масонского содержания. Это собрание… указывает на переход герметизма к иллюминизму, к мистицизму, к пиетизму, а впоследствии дело довели к скептицизму, к либерализму, к гегелизму, к коммунизму и к нигилизму, уже мечтавшему о терроризме. Любопытно было бы проследить, как каждый новый ток мышления возбуждал восторг и казался последним словом отвлеченной мудрости».
Действительно, идеи мистиков-масонов XVIII века содержали начала всех последующих «токов мышления», по меткому выражению графа Соллогуба. Так, просматривая в публичной библиотеке инвентарную опись книг графа Виельгорского, мы нашли латинский трактат – полную систему философского нигилизма, изданный в Венеции в 1734 году.
Что касается коммунизма, то в собрании французских и голландских масонских песен, первое издание которого вышло в 1766 году, находим такой гимн: «Когда под властию Астреи невинность направляла наши стопы, более не видно было битв и земля не поглощала мертвецов. И вот причина тому, братья: весь человек был истинным масоном! Великий и малый, чтобы быть счастливыми, без всякой жалобы и недовольства делили тогда между собою блага, производимые природой…»
Коммунистический принцип полюбовного раздела продуктов труда между работниками, между великими и малыми ярко выражен в этой старинной песне.
Николай Энгельгардт
Часть первая
…Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного… Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова[19] в своих Записках говорит, что он был шпион; впрочем, Сен-Жермен, несмотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность и был в обществе человек очень любезный.
Пиковая дама
Маркиз Пеллегрини и сиер Бабю
В первых числах мая месяца 1779 года в седьмом часу утра по Невской перспективе от старой Московской дороги мимо литовских огородов шел человек, не возбуждавший ничьего внимания, тем более что в столь ранний час некому было любопытствовать. Столица северной Семирамиды покоилась еще беспечным сном. Попадался лишь рабочий люд, охтинские поселянки в их чухонских нарядах спешили с кувшинами молока, да хозяйки попроще поднялись, чтоб закупить с возов раньше других припасы с уступкой для почина. Даже слуги богатых домов теперь спали, равно как и чиновники, хотя по регламенту им уже пора было чинить перья и доставать бумаги. Сладко спали и молодые гвардейцы в караулах, беспечно совлекши с себя амуницию и примостившись на мягких креслах и софах, присланных им на абвахты и в кордегардии попечительными домашними.
В счастливое время царствования мудрой Астреи бог Морфей[20] вместе с Фортуной занимали главное место в капище избалованных петербуржцев. Лишь приказная тля, ябедники, крапивное семя в халатах, с подвязанными зубами, с суконными мешками под мышкой и с чернильными пузырьками на шнурках, зацепленными за пуговицы, спешили в присутственные места, в палаты правосудия ловить столь же мелкотравчатых ранних клиентов, да просители и просительницы: вдовы, инвалиды на деревянных ногах, а также заимодавцы пробирались на пышные крыльца под фронтоны вельмож и бар, имея в виду проникнуть в передние, лишь только подымутся ленивый привратник и жирный дворецкий.
Приятное весеннее утро бодрило и веселило идущих по Невской перспективе. Свежий ветерок тянул со взморья и перебирал листы старых берез и лип, в два ряда росших вдоль длиннейшей столичной улицы.
Человек, не возбуждавший, как уже сказано, ничьего внимания, шел под деревьями мерным, торжественным и неспешным шагом. Среднего роста, он был необыкновенно широк и дюж в плечах, и вообще его можно было назвать квадратным – и большая голова на бычьей, короткой и толстой, шее, и грудь, и спина – все у него казалось квадратным. Поярковая черная шляпа с тремя загнутыми краями на манер пирога расстегая не имела никаких украшений, кроме небольшой розетки из лент зеленого и красного цвета. Локоны сырцового парика были упрятаны сзади в черный кошелек. С плеч спускался черный же длинный женевский плащ. Под ним виден был синий, грубого сукна, поношенный бастрак – род куртки, запрятанной в короткие штаны. Серые чулки обтягивали замечательно толстые икры и коленки не по росту коротких ног. Огромные ступни покоились в башмаках с квадратными носками и стальными пряжками. Человек этот обладал порядочным животом и необыкновенно белыми, красивыми, аристократическими, с тонкими пальцами кистями рук, украшенных дорогими кружевными манжетами и перстнями. Руки совсем не соответствовали его вульгарной фигуре.
Как сказано, шел человек медленно, выступая важно, причем обращал лицо свое к небу, навстречу утренним лучам весеннего солнца и опираясь на короткую трость с агатовым набалдашником. Повернутое к солнцу лицо незнакомца можно было хорошо разглядеть. Оливковый отлив бритых щек и губ и большие темные глаза обличали в нем южанина, а весь облик – иностранца, вернее всего, итальянца. Лоб его был широк, с сильно развитыми надбровными шишками. Черные брови выгибались двумя правильными дугами. Вообще верхняя часть лица его была красива и благородного склада. А нос – приплюснутый, как у готтентота[21], с широкими круглыми ноздрями. Небольшой рот сложен сердечком и окружен складками жирных щек и двойного подбородка, соединявшегося с шеей отложениями жира. Нижняя часть лица поэтому имела крайне незначительное и даже пошлое выражение. Когда большие темные глаза иностранец обращал к небу и солнцу, то созерцательная мечтательность делала его взгляд мягким. Но едва опускал взор к предметам земного горизонта, зрачки его расширялись, как у кошки, и глаза принимали подозрительное и скаредное выражение.
Незнакомец дошел наконец до Владимирской, где помещался Обжорный ряд, посещаемый преимущественно простым людом. Тут сидели у лотков бабы, предлагая пироги с печенкой, луком, перцем, жареную рыбу, вареное мясо; стояли обмотанные тряпьем медные бадьи со сбитнем, и лихие сбитенщики зазывали виршами неприхотливых потребителей горячего, пенистого, пахнущего мятой и полынью народного напитка; из горшков, прикрытых собственными телесами дебелых торговок, можно было получить в поливанную плошку суточных щей с приложением ковриги решетного хлеба[22], угощались и ситником с патокой. Трудовой народ, чернорабочие, со следами их профессии на платье, дворовые, крепостные ремесленники на оброке и разный затрапезный и шляющийся люд густо толпился в Обжорном и подкреплялся на две копейки медью ранним завтраком, согревая желудки перед началом дневного труда или безделья.
Свернув с перспективы, незнакомец смешался с простонародной толпой столь естественно, как бы он сам принадлежал к ней. Видимо, он был бы своим в любой толпе европейского города, будь то матросы приморского порта или каменщики, или другой рабочий люд. Он раздвигал стоявших ловкими, привычными движениями дюжих плеч, не возбуждая у окружающих ни удивления, ни внимания к своей особе. Скоро он очутился у лотка с масляными, пахучими пирогами. На грубом своеобразном французском языке, дополняя речь быстрыми, одушевленными жестами тонких белых пальцев, незнакомец отлично изъяснял бабе-пирожнице, столь же замасляной, как и ее товар, что ему требуется, и был понят, видимо, совершенно удовлетворительно. Баба подала ему огромный пирог и плеснула из горшка в плошку горячих щей. Присев на тумбу, мужчина принялся с видимым удовольствием насыщаться неприхотливой снедью.
Насытившись, он вытер рот и засаленные пальцы тонким дорогим платком, заплатил что требовалось, предложив торговке взять монету из горсти медных, протянутых ей на ладони, и затем спокойно выбрался из толпы и двинулся дальше по перспективе. Он шел, не останавливаясь, мимо магазинов мод, мимо кирок и домов с гербами, мимо палат бар, свернул затем на Мойку с берегами, заросшими зеленой муравой и укрепленными рядами вбитых внизу черных свай. И, наконец, достиг площадки перед Синим мостом с гранитными башенками и покрашенными в синюю краску цепями и балясинами деревянных перил. Здесь производился торг людьми, как семьями, так и в розницу, несмотря на воспрещающий последнее указ человеколюбивой императрицы, а также и наем вольных и отпущенных господами на оброк.
Сей род невольничьего рынка посреди столицы поразил бы не привыкшего к ужасающим злоупотреблениям крепостного права странными и часто трагическими картинами. Тут важные управляющие выбирали из толпы подходящих людей на черные работы, а так же и выискивали искусных ремесленников, музыкантов, живописцев, танцоров; покупали девушек, осматривая их с истинно восточной бесцеремонностью: степной помещик искал годных в актрисы для заводимого им в подражание важным барам домашнего театра, а может быть, и для своего гарема; старая барыня в сопровождении ливрейного лакея выбирала мастериц-рукодельниц, кружевниц и белошвеек; проигравшийся щеголь явился с заспанным малым – отпущенным с ним из дому провинциальным слугой и, поставив его в ряд, делал вид, что пришел совсем не для продажи человека, – и это показывало, что в обществе начинало распространяться понимание гнусности рабовладения. Но большинство продавало и покупало совершенно спокойно, с обычным при всякой продаже одушевлением, торгуясь, расхваливая или пороча товар, уступая и набавляя, как будто речь шла не о живых человеческих душах. Да это и были лишь «ревизские души».
Душераздирающие сцены происходили, когда разлучали супругов или мать с ее детьми или продавали старуху-бабушку отдельно от внучат…
Незнакомец, казалось, с негодованием наблюдал за происходившим, прохаживаясь по площадке между оживленными группами покупающих и продающих живой товар. Вдруг громкое французское восклицание раздалось за его спиной:
– Господин маркиз! Господин маркиз Пеллегрини! Вас ли я вижу?
Названный маркизом незнакомец живо обернулся. Перед ним стоял одетый в ливрейный кафтан с большими гербовыми пуговицами, но при шпаге, с пышным жабо и манжетами, в пышном парике с плюмажем невысокий, тощий и носатый человек с двумя крупными бородавками на лбу и на щеке. Он радостно улыбался и потирал руки.
– Сиер Бабю? Вот счастливая встреча! – сказал маркиз, широким жестом протягивая руку господину в кафтане.
Тот вложил в нее свою, и несколько мгновений они стояли, обмениваясь рукопожатиями и многозначительно улыбаясь.
– Давно ли вы пожаловали в Петербург, господин маркиз? – спросил наконец Бабю.
– Не слишком давно, – уклончиво отвечал Пеллегрини.
– Не слишком! Ха! Но слишком много воды утекло с тех пор, как мы встречались с вами в Париже! – оживленно говорил Бабю. – Колесо фортуны несколько раз оборачивалось для меня то верхом, то низом, и вот я очутился в этой странной столице просвещения и варварства.
– И что же, вы хорошо устроились здесь, сиер Бабю?
– Не могу пожаловаться. Я имею весьма почетное положение и выгодное место.
– А именно?
– Я состою главным кондитером при поварнях господина Бецкого[23]. Это один из первейших вельмож Петербурга и лицо, приближенное к императрице, – важно объяснил Бабю.
– Знаю, – кивнул маркиз. – Очень рад, что вы нашли применение своим кулинарным талантам и знаниям. Но помните, в Париже, когда я встретился с вами, иные намерения вас увлекали, любезный мой Бабю. Вы искали возможности приблизиться к источнику любомудрия и стать в ряды благотворителей человечества, работая на преображение мира по планам высшего художества.
– Да, да! Я все это помню, господин маркиз, и былые стремления не угасли у меня в груди. О, если б вы знали, как меня тяготит необходимость быть слугой! Но вы знаете, что у меня престарелые родители, братья и сестры. Я добрый сын, добрый отец, добрый муж, добрый друг и добрый гражданин, господин маркиз. И вот я принужден был направиться в варварскую Россию, где многие соотечественники, как я знал, нажились возле расточительных вельмож. Отложив в сторону любомудрие и благотворение, я занялся кондитерским искусством.
– Впрочем, честное ремесло не может мешать великому делу любомудрия, – сказал успокоительно Пеллегрини. – Тем более что я слышал о Бецком как о вельможе просвещенном.
– Да, это почтенный старец. Он творец всех благотворительных учреждений для девиц, для кадетов, Академии художеств, Воспитательного дома. Но, конечно, скромный кондитер Бабю не может привлечь внимания сего вельможи: он не подозревает о высоких стремлениях того, кто готовит к его столу торты, кремы, сооружает сахарные и карамельные замки и воздвигает храмы из желе и мусса!.. Впрочем, здесь много соотечественников среди прислуги богатых домов, и мы составляем свой клуб, где отдыхаем за поучительными беседами и невинными увеселениями. Многие из нас деятельно служат музам. Но сами вы, господин маркиз? Если позволите спросить, с какой целью пожаловали в Петербург?
Пеллегрини с важностью взял кондитера под руку и заговорил внушительно:
– Милейший мой сиер Бабю! Вы знаете, что лишь высшие цели благотворения человечеству руководят мной. Взор служителей истины и добродетели, строителей великого храма свободы, равенства и братства обращен на сию несчастную страну, где сгустел мрак невежества, где дикое самовластие опирает стопы о тлетворное рабство. От сих-то неизвестных благотворителей прибыл я сюда с высокими полномочиями, чрезвычайными силами, наставлениями, рекомендациями, чтобы потрясти царство застоя, внести сияние света во тьму, пролить елей на раны страждущих, объединить людей доброй воли, сокрушить или хотя бы ослабить цепи, лежащие на рабах, и преподать самой властительнице порабощенных миллионов великие истины! Взгляните, сиер Бабю, – продолжал он воодушевленно, – взгляните вокруг себя! Здесь, не стесняясь, идет торг людьми. Спокойно продают и покупают живые души человеческие! Взор мерзится сим скаредным и преступным зрелищем! И это совершается в столице могущественнейшей монархии, которую прославляют философы века, прельщенные ее золотом и лестью. Пусть бы пожаловал сюда господин Вольтер, который расточал передо мной столько похвал русской государыне во время моей беседы с ним перед отъездом в пределы Севера!
– Вы совершенно правы, господин маркиз, в своем человеколюбивом негодовании, – сказал кондитер. – Но все же я посоветовал бы быть осторожнее в речах. Вас могут подслушать и донести, – опасливо озираясь, предостерег он.
– Но кто же понимает здесь французский язык? – возразил маркиз.
– Кто? Да вот хотя бы этот бледный молодой лакей! – указал Бабю на стоявшего в двух шагах бедно одетого юношу. – По выражению его лица я заключаю, что он вас слышал и понял.
– Пусть! То, что я сказал, повторю везде. Заметьте, сиер Бабю, что меня охраняет некое тайное преосенение. Земные власти и враги мне не страшны. Имею врагов ужаснейших иного мира. С ними борьба труднее. Но и против тех я вооружен, ибо я есмь человек. Ничье происхождение не превышает сего происхождения. Я древнее всякого существа в натуре. Ибо я – человек! Я существовал прежде рождения всякого семени, однако явился в мир после всех них. Но тем я был выше всех сих существ, что им надлежало рождаться от отца и матери, а человек не имел матери. Сверх того человек всегда должен был сражаться, дабы прекратить беспорядок и привести все к единице, а их дело – повиноваться человеку. Но как сражения, к которым обязан он был, могли ему быть только опасны, для сего был он покрыт бронею непроницаемой и сверх того вооружен копием, составленным из четырех металлов. Сие копие имело свойство жечь, как огонь, и одним разом ударяло в два места. Но человек прельстился и пал! Тогда, лишася позорно всех своих прав, низвержен был в страну отцов и матерей, где с того времени и находится, сетуя и сокрушаясь о том, что видит себя смешанным с прочими существами натуры. В сем плачевном состоянии потерял он копие, и самая броня исчезла от него. Однако отец его, наказывая таким образом, не хотел лишить его всей надежды и совершенно предать его ярости врагов; тронут будучи раскаянием и стыдом его, обещал возвратить ему прежнее состояние, если только употребит к тому тщание, и броню и копие потерянные. Сего-то несравненного оружия исканием человеки должны заниматься! Искатель не утомится, найдет его. Указан ему путь земной к месту хранения и дверь в хранилище! Стучащему – отворят! Ищущий – найдет!
Произнося все эти непонятные слова с необычайным одушевлением и важной напыщенностью, Пеллегрини обращал взоры свои к небу, а при последних фразах несколько раз топнул ногой о землю.
Сиер Бабю слушал его с величайшим вниманием и благоговением, хотя едва ли понимал хоть слово.
– Все суть гиероглифы[24]! – как бы самому себе, в изъяснение произнес кондитер, когда маркиз наконец умолк.
Бедно одетый юноша, обративший на себя их внимание, между тем, очевидно, вслушивался в речь Пеллегрини, который затем вдруг повернулся к нему и, шагнув, положил руку на плечо юноши, устремив пронзительный взор прямо в лицо смутившегося парня.
В Итальянских улицах
– Молодой человек, вы понимаете по-французски? – спросил затем маркиз.
– Понимаю, – смущенно отвечал юноша тоже по-французски.
– И слышали многое из сказанного мной? – продолжал допрос маркиз.
– Я имею уши, чтобы слушать, и глаза, чтобы видеть, – пожимая плечами, отвечал юноша. – И ваша милость изволили изъясняться так громко, как будто находятся среди глухих.
– Эге, вы, я вижу, острый слуга! Мне такого и надо. Ведь вы пришли сюда наниматься в услужение?
– И в этом ваша милость не ошиблись. Я вольный человек и даже польский шляхтич. Обучался наукам. Но бедность и необходимость помогать больной сестре моей заставляет меня искать должность слуги.
– Очень хорошо. А я именно с этой же целью явился на сей невольничий рынок: чтобы нанять расторопного молодого человека, который мог бы выполнять разнообразные поручения. Судьба посылает мне вас, любезный Казимир. Ведь, не правда ли, вас зовут Казимиром?
– Совершенно верно. Но как ваша милость узнали мое имя? – изумился молодой человек.
– Э, любезнейший, я могу прочесть нечто большее, если вы позволите мне коснуться вашей головы. – И, говоря это, маркиз быстро сунул руку под поношенную шляпу Казимира и мгновенно ощупал весь его череп. – О, я читаю, как в открытой книге! Вы большой честолюбец, любезный Казимир! Ого, вы даже мечтали о духовной карьере… потом о светской… Погодите! Что это? Вы хотели быть кардиналом и папой… О, еще выше! Вы метили даже на польский престол… Krol Poniatowski – kiep zaski Boskiey[25]. Чем он лучше вас? Природный шляхтич на крыльях золотой свободы может вознестись до высочайших степеней…
– Боже мой, как ваша милость догадались? – смущенно пробормотал Казимир. Это были сокровеннейшие думы несчастливца, утешавшегося фантазиями в горькой действительности.
– Вы много бедствовали… Покушались даже покончить с собой… Писали стихи… Ага! Безнадежная любовь к недоступной аристократке…
– Кто вы? – выворачивая голову из-под быстрых пальцев Пеллегрини, со страхом вскричал Казимир. – Ваша милость – пророк?!
– Я показал вам ничтожнейшее из моих искусств, любезнейший, – с важностью сказал Пеллегрини. – Кто я – вы скоро узнаете. Я беру вас к себе в услужение. О цене мы сговоримся. Вы не будете обижены. Покамест вот вам задаток, – опуская руку в карман и затем протягивая ее Казимиру, говорил маркиз.
Казимир протянул руку и ощутил на ладони три новеньких блестящих червонца. Казимир стал ловить руку маркиза, намереваясь поцеловать ее, но тот отдернул.
– За ничтожную щепотку блестящего металла вы хотите, Казимир, поцеловать мне руку! Что бы вы сделали, если б я открыл вам дверь всех месторождений металлов драгоценных? Научил бы спускаться на дно голубых вод, где образуются совершеннейшие перлы?! Но довольно о сем. Отныне вы приобрели господина, а я приобрел слугу.
– Падам до ног паньских! – вскричал Казимир. – Вы найдете во мне вернейшего исполнителя всех ваших распоряжений.
– Посмотрим. Пока же расстанемся. А в понедельник утром приходите в Итальянские улицы. Отыщите дом придворного костюмера синьора Горгонзолло, а в нем спросите квартиру графини ди Санта-Кроче. Запомните хорошенько. А теперь прощайте.
Маркиз в сопровождении сиера Бабю отошел, провожаемый низкими поклонами нанятого им слуги.
Некоторое время они безмолвно пробирались среди торгующихся групп, наемников и рабов. Выйдя на набережную Канавы, маркиз стал прощаться с кондитером.
– Очень рад, мой достопочтеннейший сиер Бабю, что встретил вас, – произнес он приветливо.
– Надеюсь, что я еще буду иметь счастье видеть вас, господин маркиз, – ответил кондитер с жаром, – и насладиться вашей ученой и возвышенной беседой?
– Да, да! Все люди доброй воли должны соединиться! Я еще увижусь с вами, увижусь, – рассеянно говорил маркиз, как будто занятый обдумыванием важного предмета.
– Могу я спросить вас, господин маркиз, где вы остановились?
– Сие излишне. Пребывание мое непостоянно. Я сам навещу вас, любезнейший Бабю.
– Величайшая честь для меня! Дом Бецкого укажет вам всякий. Спросите меня в службах, и я…
– Хорошо, любезный сиер Бабю, хорошо, – согласился поспешно маркиз. – Я найду вас. А теперь пока расстанемся.
С этими словами маркиз кивнул кондитеру и быстро пошел по направлению к Итальянским улицам.
Эти улицы, узкие и застроенные высокими для того времени двух- и трехэтажными каменными домами, содержимыми весьма грязно, хотя и украшенными кариатидами, вазами, балконами и другими архитектурными ухищрениями, сосредоточивали в себе почти всю итальянскую колонию Петербурга.
Певцы, певицы, живописцы, танцоры и танцорки, искусники всякого рода, кончая фокусниками и директорами собачьих комедий, все ютились здесь, занимая соответствующие своему положению помещения в разных этажах, в подвалах, на чердаках и в задних дворах. Запах итальянской кухни, обильно сдабривающей кушанья оливковым маслом и луком, распространялся в обеденные часы. Здесь можно было услышать говоры всех провинций Италии и наблюдать экспансивные семейные сцены пылких южан. Из открытых окон неслись фиоритуры певцов и певиц, с балконов – напыщенная декламация классических трагедий. Дома здесь принадлежали солидным коммерсантам-итальянцам: банкиры, булочники, торговцы надгробными памятниками воздвигали здесь здания, как-то напоминавшие своей архитектурой ремесло их владельцев.
Маркиз Пеллегрини вступил в одну из этих улиц, когда молодой полицейский офицер, стоявший на углу, закивал ему, улыбаясь и делая рукой знаки. Тот подошел на зов.
– С добрым утром, господин полковник, – приветствовал его полицейский офицер по-немецки.
– С добрым утром, господин фон Фогель, – отвечал на том же языке маркиз, названный теперь полковником.
– Однако сколь ранний час выбираете вы, любезнейший доктор, для своих прогулок, – продолжал, приятно улыбаясь, фон Фогель.
– Ранние весенние часы – лучшее для сего занятия время. К тому же день мой столь занят и принадлежит стольким страждущим, что я не имею иного времени для моциона.
– Да, да, вы совершенно правы, полковник, вы совершенно правы. Я только что проходил мимо вашего дома и видел: двор полон ожидающими вас больными. Хвост стоит на лестнице и даже на улице.
– Целить страждущих людей есть предназначение мое, господин фон Фогель, – важно ответил человек, названный полковником и доктором. – Обладая огромным наследственным состоянием моих предков, замками и поместьями как в Германии, так и в Испании, будучи во всем обеспечен и к тому же скромностью личных потребностей избавлен от излишних на себя расходов, всецело предался я безвозмездному врачеванию несчастных.
– Высокий подвиг, полковник! А смею спросить, вы начали служить прямо в испанских войсках?
– Да, я поступил в них волонтером. Но именно зрелище полей сражений, крови, ран, трупов, госпиталей и всего ужаса нашего ремесла заставило меня выйти в отставку и заняться медициной.
– И где же вы проходили ученый курс, полковник?
– Мой милейший фон Фогель! Я слушал курсы медицины в Саламанке, в Падуе, в Париже. Но сии курсы только убедили меня в ничтожестве ученой медицины и презренном шарлатанстве ученых докторов, на трупах думающих изучить живое тело, лечащих внешние проявления болезней, не зная и не понимая Архея, обитающего храмину тела человеческого, сего микрокосмоса[26], и движений его, от первоначального Движителя макрокосмоса исходящих. Познав все, чему учат в университетах и академиях, понял я, что не знаю ничего. Мог бы я сие невежество прикрыть многими дипломами, докторской мантией и беретом. Я сего не сделал. Я разорвал и бросил в огонь шарлатанские знаки мнимого знания, данные мне невеждами, именующими себя учеными докторами. И самый прах отряс я с ног своих и ушел…
Полковник испанской службы смолк и как бы углубился в размышления.
– Куда же вы ушли, почтеннейший доктор? – не дождавшись продолжения, спросил заинтересованный рассказом полицейский чиновник.
– Куда? На Восток, да! – поднимая голову и обращая глаза к небу, ответил доктор-полковник. – Там, в Медине, я провел восемьдесят лет у ног некоего мудрого старца и познал великие тайны, переданные мне с тем, чтобы я безвозмездно целил страждущих всюду, где встречу их, – а где нет страждущих?! Все человечество стонет в узах рабства! Зло и страдание царят на этой бедной, мрачной планете.
– Восемьдесят лет! Возможно ли сие, господин полковник? – с сомнением вскричал фон Фогель. – На вид вам не дашь более сорока.
– На вид! О, мирозапутанные странники юдоли плача! На вид! Вы обо всем судите по внешности, потому что суд ваш и не идет далее внешности. Но полно о сем. Не все ли равно, где, когда и во сколько лет я приобрел мои знания, если помогаю болящим, целю немощных, не взимая за то никакой платы?
– Совершенная истина. Вы не похожи на прочих приезжих докторов и врачевателей, которые здесь изрядно наживаются, – сказал полицейский офицер.
– Изрядно наживаются? – живо переспросил полковник испанской службы и врач. – Кто же именно? Скажите. Я отлично знаю всех шарлатанов Европы, выдающих себя за медиков.
Говоря это, он устремил глаза, до сих пор блуждавшие по весеннему небу, на ближние предметы, и взор его принял подозрительное, скаредное выражение. Глаза его забегали, как высунувшие нос из норы и нюхающие воздух мыши. Но это продолжалось лишь несколько мгновений. Полковник вновь воздел очи к небу и принял вдохновенную и мечтательную осанку.
– Кто именно, хотите вы знать, из лечащих иностранцев? Да вот хотя бы господин Месмер, уехавший на днях. Можно сказать, двор и вельможи сошли с ума от него, и теперь все только и бредят токами, вдохновениями, влияниями и живыми цепями, составляющимися из человеческих тел в их соприкосновении. Господин Месмер собрал здесь обильную жатву и оставил несколько пламенных последовательниц.
– Так господин Месмер уже уехал? Вы это наверное знаете? – переспросил полковник.
– Как же не знать, если обо всяком отъезжающем из столицы за границу обязательно трижды сообщается в «Ведомостях»!
– Я этого не знал. Так господин Месмер уехал! Должен я, однако, по совести сказать, что сей муж, хотя и не получил тех высших тайн великого врачевания человечества, которые мне открыты, однако исполнен многими силами и добродетелями. Но вы упоминали о его последовательницах. Кто же они?
– Господин Месмер принят был в Гатчине, и, как слышно, фрейлина цесаревны Катерина Ивановна Нелидова прониклась его учением. А затем и госпожа Ковалинская, супруга правителя дел князя Григория Александровича Потемкина[27], стала погружаться в месмерический[28] сон и в том сне произносить прорицания, подобно древней Сибилле[29].
– Скажите, господин фон Фогель, кто еще из иностранцев занимается здесь врачеванием?
– А вот хотя бы проживающие на Большой Морской у его сиятельства графа Остермана братья Пелье, французские глазные лекари. Объявили, что они искусство свое ежедневно подтверждают, возвращая зрение многим слепым.
– Презренные обманщики и шарлатаны! Слепцы, ведущие слепцов и вместе в ров низвергающиеся! А еще кто?
– Из Парижа зубной врач Шоберт лечит зубы от удара воздуха.
– Низкий плут и мошенник!
– Однако он весьма хорошо зарабатывает. Но, конечно, больше всех наш российский искусник.
– Кто это такой?
– О, простой российский мужичок, даже неграмотный – Ерофеич. Он лечит и простых, и вельмож одинаково удачно своего рода эликсиром, который даже и получил название «ерофеича». Он им натирает и внутрь дает…
– Сей простец, может быть, один что-либо знает, – с важной снисходительностью промолвил доктор-полковник. – Истина нередко благоволит и открывается смиренным и младенцам. Но скажите, что обо мне говорят в столице?
– Слух о вашем бескорыстии, полковник, и весьма удачном врачевании разошелся и достиг даже высших кругов. Но сие может принести вам неприятности. Многие доктора на вас в претензии и находят недопустимым, чтобы лицо, не имеющее ученой степени, занималось врачеванием. Так что вы напрасно разорвали ваши дипломы, полковник!
– Я это знал! Во всех столицах мира сии жадные невежды подвергают меня гонениям. Безвозмездность моя – вот что их возмущает! Сии книжники, взявшие ключ разумения и сами не входящие и других не впускающие, готовы побить камнями того, кто лечит даром, нарушая обычаи их гнусной касты! Но сие мне не страшно. Я всюду имею невидимых покровителей.
– Из петербургских докторов особенно враждебен вам домашний доктор князя Потемкина. Но я дам вам против него в руки оружие. Мы, полицейские, знаем многое и отовсюду получаем неожиданные сведения. Так о сем докторе узнана следующая история…
Тут полицейский офицер, улыбаясь и краснея от свойственной немцам целомудренности, приблизил губы к уху полковника и что-то стал ему шептать. Тот вдруг резко и неприятно засмеялся.
– Каков голубчик, а? – заключил Фогель свой рассказ. – Ну, я заговорился с вами. Больные ждут вас, а меня призывают обязанности службы. Но очень хотел и я, полковник, навестить вас в свободные часы и побеседовать с вами. Я происхожу из бедной, но честной дворянской семьи из Лифляндии, получил образование, хотя и домашнее, но достаточное. Необходимость заставила меня перейти из полка на полицейскую службу. Но я всегда чувствовал влечение к естествоиспытанию, к химии и медицине. Если бы вы не отказались посвятить меня хотя бы в начатки вашего искусства, я сбросил бы этот мундир и отдался врачеванию.
– Очень рад буду видеть вас у себя, любезный фон Фогель, – покровительственно отвечал полковник испанской службы. – Заходите ко мне… – Он ненадолго задумался. – Приходите через четыре дня… Да, да! Когда у нас новолуние? Да, приходите в полночь через четыре дня.
– В полночь, полковник? – озадаченно переспросил офицер.
Но доктор уже повернулся и мерным, величественным шагом пошел по Итальянской.
Камердинер Потемкина
В воротах и во дворе дома, где обитал полковник и врач, еще полчаса тому на площадке у Синего моста опознанный как маркиз Пеллегрини, действительно толпились люди разного звания, пола и возраста, одержимые самыми разнообразными, но преимущественно хроническими недугами. Все они с нетерпением ждали появления бескорыстного доктора, вот уже третий месяц лечившего и бедных, и богатых, никому не отказывая ни в советах, ни в лекарствах, и притом ни с кого не беря ни копейки. В ожидании его пациенты рассказывали друг другу случаи разных чудесных исцелений безнадежных больных, от которых отказывались все доктора.
В то время как доктор подходил с одной стороны улицы к воротам, с другого ее конца подкатил кабриолет, запряженный парой вороных. В нем сидел толстый человек, весьма пестро и роскошно одетый. Жилет, кафтан, шляпа, табакерка, перстни, трость, пряжки на башмаках – все было по последней моде. Он сам правил, но сзади кабриолета, между красными огромными колесами и рессорами, в особой сидейке помещался негр в ливрее. Появление господина в кабриолете произвело сильное впечатление на пациентов, толпившихся у ворот.
– Не здесь ли живет вольнопрактикующий врач, полковник испанской службы господин Фридрих Гвальдо? – спросил барин из кабриолета, остановив мощной десницей своих черных буцефалов[30].
– Врач Гвальдо живет здесь, и он к вашим услугам, – сказал только что подошедший полковник на довольно чистом русском языке.
– Вы господин Фридрих Гвальдо, вольнопрактикующий врач? – переспросил толстяк, переходя на испанский язык.
– Именно я, – отвечал полковник по-испански.
– В таком случае, – несколько отодвигая свою тушу и освобождая рядом с собой место, достаточное разве лишь для десятилетнего ребенка, сказал барин властно, – в таком случае потрудитесь сесть со мной рядом и последовать со мной.
– Очень хорошо, сударь, – отвечал спокойно доктор, – но с кем я имею честь разговаривать?
– Вы меня не знаете? – надувая щеки, с удивлением спросил толстяк. – Впрочем, вы иностранец и недавно еще в столице Российской империи. Я испанский камердинер князя Потемкина. Я при самой особе светлейшего! – многозначительно проговорил испанец, поднимая руки с вожжами, бичом и тростью, зажатыми в чудовищном кулаке.
– Очень хорошо, господин камердинер. Но а что же вам от меня нужно?
– Что? – пожал плечами толстяк. – Я уже сказал вам. Садитесь и едемте со мной.
– Куда и на какой предмет?
– Зачем вам это знать? Разве вам того не довольно, что сам светлейший изволил прислать за вами кабриолет с личным особы своей камердинером? Что же вы медлите?
– Мне совершенно этого недостаточно. Изъясните, зачем я понадобился князю?
– Ах, Боже мой! Ведь вы – врач. От вас, конечно, и потребуют врачевания. Но если хотите знать, то вот в чем дело. Младенец племянницы светлейшего, фрейлины Варвары Васильевны, супруги князя Сергея Федоровича Голицына, флигель-адъютанта императрицы, недомогает. Врачи объявили дитя безнадежным. Прослышав о ваших успешных врачеваниях, светлейший посылает за вами. Садитесь скорее, едемте!
– Вы видите, господин камердинер, – произнес невозмутимо полковник, указывая на толпящихся в воротах пациентов, – меня здесь ожидают многие страждущие. Кроме того, отпустив их, имею еще до вечера несколько обязательных визитов в дом к тяжело болящим. Итак, передайте князю, что сейчас прибыть к нему никак не могу.
– Эге, почтеннейший. Хоть вы и знаете свое ремесло, но раз удостоились быть позванным светлейшим, то оставьте свои уловки. Всякий знает щедрость князя Потемкина. В случае успешного лечения он вас осыплет золотом.
– Здесь много свидетелей, – холодно отвечал Гвальдо, – что я лечу и бедных, и богатых совершенно безвозмездно. Земные сокровища для меня сор и паутина. Если бы я пожелал, неиссякаемые реки золота пролились бы на меня! Кроме того, имею я обыкновение являться к вельможам мира сего только по личному их зову. Итак, если княгиня Голицына и ее светлейший дядя желают, чтобы я пользовал их болящего ребенка, пусть супруг княгини пожалует ко мне лично и пригласит меня. А засим прощайте, господин камердинер. Не имею времени для дальнейшей беседы с вами!
Говоря это, Гвальдо вошел в ворота своего дома.
Тщетно толстяк взывал к нему из кабриолета:
– Господин Гвальдо! Господин Гвальдо! Постойте! Погодите! Как же так пренебречь толиким вельможей?!
Но Гвальдо не отозвался, он ушел во двор, и пациенты толпой повалили за ним.
Камердинер Потемкина произнес несколько испанских ругательств, ударил бичом коней и покатил прочь от дома дерзкого врача.
Графиня ди Санта-Кроче
Едва полковник Фридрих Гвальдо вступил во двор своего дома, как его окружили пациенты, прося о помощи и торопясь рассказать о своих недугах, кажется, на всех языках Европы, так как тут были лица разных национальностей пестрого населения Северной Пальмиры. Полковник, однако, на немецком языке изъяснил, что в этот день приема у него не будет, так как в настоящий момент небесная констелляция, сиречь положение звезд, не благоприятствует врачеванию. Ответ сей понимавшими по-немецки был переведен остальным и выслушан с величайшим благоговением.
Врач вежливо поклонился и поспешно скрылся на одной из лестниц, выходивших в узкий, сырой, колодцеобразный и достаточно зловонный двор итальянского дома. Лестница, по которой подымался Гвальдо, была тоже темна и смрадна, с узкими, выщербленными каменными ступенями, со сводами, мрачными нишами, толстым столбом, вокруг которого следовало карабкаться наверх. Держаться можно было только за веревку, продетую в кольца, закрепленные в стене, и заменявшую перила. Поднявшись на третий этаж, выше которого был только чердак, господин Гвальдо толкнул ногой дверь и вступил в небольшую переднюю. Из внутренних покоев донеслись к нему звон струн и прекрасный женский голос, певший итальянский романс:
Тихий ветерок,
Пролетая около прекрасной,
Скажи ей, что ты – вздох,
Но не говори – чей…
Пиччикато[31] ритурнели последовало за первым куплетом романса. И тут господин Гвальдо довольно приятным и отработанным баритоном запел второй куплет:
Прозрачный ручеек,
Если ты встретишься с нею,
Скажи ей, что ты – слезы,
Но не журчи о том, кто их льет…
С последними словами куплета господин Гвальдо распахнул дверь и, сияя улыбкой, вступил в обширную комнату, роскошно убранную коврами, гобеленами, мягкой мебелью, с большим окном, выходившим на крыши соседних строений. Оно было открыто, и через него обильно лился солнечный свет и врывалось свежее дыхание весеннего ветра. На подоконнике стояло множество горшков с цветущими розами. Ароматные, цветущие деревца в кадках стояли и в разных местах покоя.
На диване полулежала женщина в легком кружевном домашнем наряде, распахнутом на груди. Она была не первой молодости, но поразительной красоты. Черные кудри рассыпались на ее классической головке, покоившейся на подушках, налитые плечи и грудь, лебединая шея – все казалось взятым у античной нимфы. Пристальное исследование при столь ярком утреннем свете обнаружило бы немало изъянов во внешности красавицы: взор больших черных глаз ее был явно утомлен жизнью, полнота членов начинала переходить пределы совершенства. Но, вероятно, вечером она еще могла поражать мужчин своей яркой итальянской красотой.
В руках женщины была гитара, струны ее перебирали прелестные тонкие пальцы. Одна ножка свешивалась с дивана, раздвинув легкие одежды, и открывалась до колена. Золотая туфелька с красным каблучком упала на ковер, и можно было любоваться изяществом ее маленькой ступни.
Войдя в покой к сей прелестнице, Гвальдо направился прямо к дивану и хотел привлечь к себе женщину, но та резко отстранилась от него, и лицо ее выразило гневное неудовольствие.
– К чему эти нежности, Джузеппе? – спросила она насмешливым тоном по-итальянски. – К чему это пение? Ни к вашему брюху, ни к докторской профессии не идут такие ухватки.
– Будьте снисходительны, дорогая Лоренца, – возразил ей тоже по-итальянски доктор, названный теперь именем Джузеппе, впрочем, совершенно равнодушно отходя от дивана и садясь в кресло. – Ваше пение пробудило во мне воспоминание былых, счастливых, дней.
– Вместо воспоминаний я просила бы вас, Джузеппе, заняться делом. Я не понимаю, чего мы здесь дожидаемся уже третий месяц. Вы заставляете меня проводить дни в скучном затворничестве. Если бы не мои соотечественницы, которые оказались в этом доме, и не общение с ними, я, право, умерла бы со скуки.
– А именно соотечественницы для вас и опасны, дорогая Лоренца, – наставительно заметил Джузеппе. – Они могут собрать сведения о вашем прошлом и распустить про нас невыгодные слухи.
– Итак, вы хотите, чтобы я даже лица человеческого не видела? – с досадой вскричала Лоренца.
– Вы видите меня, значит, нельзя сказать этого, – смиренно возразил Джузеппе.
Красавица с явным неудовольствием отвернулась от него. Последовало краткое молчание. Потом вдруг Лоренца засмеялась, обнажая жемчужные зубы, и захлопала в ладоши.
– Ах, знаете ли, Джузеппе, с кем я вчера познакомилась?
– С кем же?
– С карлицей певицы Габриэлли, что живет в доме напротив вместе с еще одной артисткой, Давией. Это певицы придворной оперы. Карлица чрезвычайно умная и забавная особа. Она знает весь Петербург, рассказала мне много интересного о покровителе Давии, сеньоре Безбородко[32]. Это знатный и богатый человек! Карлица уверяла, что при моей наружности и голосе я могла бы обворожить всех петербуржцев. Она сулит мне огромный успех. А между тем по вашей прихоти я теряю даром время, скучая в этой противной комнате, как пленница!
– Еще немного терпения, дорогая Лоренца, и вы будете вознаграждены. Уже сегодня я получил приглашение от князя Потемкина. Но принужден был от него уклониться, так как оно было сделано в небрежной форме.
– Зачем? Зачем уклонился? Я хочу видеть Потемкина! Это такой вельможа! – с живостью вскричала Лоренца.
– Потемкин не уйдет от нас. Если рыбка клюнула мою наживку, случая еще не бывало, чтобы она сорвалась с крючка. Предоставьте это моей опытности. А знакомство ваше с карлицей весьма кстати. О Габриэлли я много слышал. Ей покровительствует господин Елагин[33], главный директор театра и секретарь императрицы.
– Габриэлли – дочь повара, а принята ко двору и осыпана бриллиантами! Чем я хуже ее? – капризно заговорила Лоренца.
– При моем содействии, дорогая, вы получите здесь положение выше какой-нибудь актрисы, которая является во дворец, чтобы пропеть арию. Вельможи обнимаются с ней за кулисами, как с женщиной легкого поведения, но в обществе она не принята. Поприще иное, блистательнейшее, предстоит вам! Немножко лишь терпения. Однако знакомство с госпожой Габриэлли для нас весьма ценно, и я сегодня же буду у нее от вашего имени как урожденной графини ди Санта-Кроче.
