– Сейчас я не могу тебя накормить. Найди в холодильнике что-нибудь.
– Например?
– Мне все равно, что угодно.
– Например?
– Не знаю.
– А что у нас есть?
– Почему бы тебе самому не посмотреть? Тебе семь, уж посмотреть-то ты вполне способен.
– У нас нет ничего вкусного.
– Ну и не ешь.
– Но я голоден.
– Тогда съешь что-нибудь.
– Но что?
– О господи, Тоф, ну хотя бы яблоко.
– Я не хочу яблоко.
– Пойди сюда, малыш, – позвала мама.
– Поедим попозже, – говорю я.
– Подойди к маме.
– Что поедим?
– Ступай вниз, Тоф.
Тоф идет вниз.
– Он боится меня, – говорит мать.
– Он тебя не боится.
Я выжидаю несколько минут и убираю полотенце, чтобы посмотреть, как там с носом. Нос побагровел. Кровь не сворачивается. Кровь по-прежнему бежит тонкой красной струйкой.
– Не сворачивается, – говорю.
– Знаю.
– Что будем делать?
– Ничего.
– Что значит ничего?
– Остановится.
– Но ведь не останавливается.
– Надо подождать.
– Мы и так уже сколько ждем.
– Надо еще подождать.
– По-моему, надо что-то делать.
– Ждать.
– Когда вернется Бет?
– Не знаю.
– Надо что-то делать.
– Ладно. Звони медсестре.
Я звоню медсестре, которой мы звоним, когда возникают вопросы. Мы звоним ей, когда начинает барахлить капельница, или когда в трубке появляются пузырьки воздуха, или на спине у матери возникают синяки величиной с тарелку. Что касается носа, то она советует зажать его и откинуть голову назад, я говорю, что именно так и делал, но не помогло. Она предлагает приложить лед. Я говорю спасибо, вешаю трубку, иду на кухню и заворачиваю в бумажную салфетку три кубика льда. Возвращаюсь и прижимаю их к переносице.
– Ой! – вскрикивает она.
– Прости, – говорю.
– Холодно.
–?Это лед.
– Я знаю, что это лед.
– Лед холодный.
Мне все еще приходится сжимать ей нос, так что левой рукой я сжимаю, а правой прикладываю лед к переносице. Неудобно и не получается делать это одновременно, если сидеть на подлокотнике дивана и смотреть, что происходит на экране телевизора. Я пробую встать на колени рядом с диваном. Перегибаюсь через подлокотник, чтобы одной рукой приложить лед, а другой зажать ноздри. Так получается, но вскоре начинает затекать шея – чтобы видеть экран, мне приходится выворачивать голову на девяносто градусов. Тоже не годится.
Меня осеняет. Через подушки я забираюсь на спинку дивана. Растягиваюсь во всю ее длину, под тяжестью моего тела подушки всхлипывают. Устраиваюсь так, чтобы голова моя и руки были в одном направлении – руки доставали до ее носа, а голова удобно лежала на спинке дивана, и экран было видно. Отлично. Она смотрит на меня, закатывает глаза. Я показываю ей большой палец. Она сплевывает зеленую слизь в кювету.
Отец не пошевелился. Бет стояла на пороге общей комнаты и ждала. Он находился примерно в десяти футах от дороги. Стоял на коленях, уперев при этом руки в землю и растопырив пальцы, как корни дерева, растущего на берегу реки. Он не молился. На мгновение голова его откинулась назад – он посмотрел вверх, но не на небо, а на деревья в соседнем дворе. Он все еще стоял на коленях. Это он так ходил за газетой.
Плевательница-полумесяц была переполнена. Теперь в ней три цвета – зеленый, красный и черный. Кровь у нее течет не только из носа, но и изо рта. Я сосредоточенно изучаю кювету и замечаю, что три потока слизи не перемешиваются: зеленый более клейкий, чем другие, кровь очень разжижена и плавает по краям. В углу скопилось немного черной жидкости. Возможно, это желчь.
– Что это там черное? – спрашиваю я со своего насеста.
– Желчь, наверное, – говорит она.
Какая-то машина заворачивает на подъездную дорожку и направляется к гаражу. Дверь, ведущая из гаража в прачечную, открывается и закрывается, затем открывается и закрывается дверь в ванную. Бет дома.
Бет занимается спортом. Бет нравится, что на выходные я приезжаю из колледжа домой, это дает ей возможность тренироваться. Она говорит, что ей нужны эти тренировки. Кроссовки Тофа все еще грохочут. Бет входит в комнату. На ней толстовка и леггинсы. Волосы собраны, хотя обычно она ходит с распущенными.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – говорит Бет.
– Привет, – говорит мама.
– Ты зачем на спинку дивана забрался? – спрашивает Бет.
– Так проще.
– Проще что?
– Кровь носом идет, – говорю я.
– Вот черт. Давно?
– Минут сорок.
– Медсестре звонил?
– Да, она сказала приложить лед.
– В прошлый раз это не помогло.
– А ты что, уже пробовала?
– Конечно.
– Мам, ты мне этого не сказала.
– Мам?
– Я туда не вернусь.
Мой отец, любитель небольших чудес, сделал однажды нечто почти невозможное. Вот что он придумал: примерно полгода назад он позвал нас, Бет и меня, – Билла не было, Билл был в Вашингтоне, и Тофа тоже не было, – в общую комнату. Матери там почему-то не оказалось, почему именно, не помню. Ну, мы сели, место выбрали как можно дальше от вечно окутывающих его клубов сигаретного дыма. Разговор, если ему предстояло пойти по обычному сценарию, состоял бы из пары ничего не значащих фраз, затем обсуждения дел в целом, потом признания, как отцу трудно сказать то, что он собирается сказать, и так далее, и мы уже постарались устроиться поудобнее, явно не ожидая…
– Ваша мать умирает.
Я уступаю Бет свое место – держать лед и зажимать ноздри. Однако ей мои новации не понравились, и она села не на спинку, а на подлокотник дивана. Полотенце промокло. Рукой ощущаю тепло и влажность крови. Иду в прачечную и бросаю полотенце в раковину, оно шлепается на дно. Я разминаю затекшие руки, достаю из сушилки новое полотенце и кроссовки Тофа. Возвращаюсь, протягиваю полотенце сестре.
Спускаюсь вниз посмотреть, как там Тоф. Я сажусь на ступеньки, откуда видно подвал – комнату отдыха, переделанную в спальню, а затем снова – в комнату отдыха.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – говорит Тоф.
– Как дела?
– Хорошо.
– Ты все еще голодный?
– Что?
– Голодный, спрашиваю?
– Что?
– Заканчивай эти дурацкие игры.
– Ладно.
– Ты меня слышишь?
– Да.
– Ты меня слушаешь?
– Да.
– Есть хочешь?
– Да.
– Закажем пиццу.
– Хорошо.
– Вот твои кроссовки.
– Высохли?
– Да.
