У нас идет кровь носом. Пока я был в ванной, мать зажимала нос, но недостаточно крепко, и сейчас я прихожу ей на помощь, сдавливая ноздри свободной рукой. Кожа у нее гладкая, маслянистая.
– Крепче, – говорит она.
– Хорошо, – говорю я и еще крепче сжимаю пальцы. Кожа у нее горячая.
Кроссовки Тофа продолжают громыхать.
Где-то месяц назад Бет проснулась рано, не помнит почему. Она спустилась по лестнице, где звук шагов приглушал зеленый ковер, до черного, как грифельная доска, пола прихожей. Входная дверь была открыта, закрытой оставалась только сетка. Стояла осень, на улице было холодно, и она обеими руками закрыла тяжелую деревянную дверь, щелкнула замком и пошла на кухню. Она прошла через холл, вошла в кухню, мороз начертил свои паутинные узоры по углам раздвижной стеклянной двери, оставил следы на голых деревьях во дворе. Она открыла холодильник и заглянула внутрь. Молоко, фрукты, пакеты для внутреннего вливания с подписанными сроками годности. Закрыла холодильник. Прошла из кухни в общую комнату. Шторы на большом окне, выходящем на улицу, были раздвинуты, снаружи было светло. Окно было ярким серебристым экраном, подсвеченным сзади. Она сощурилась, привыкая к освещению. Сфокусировавшись, в центре экрана – на дальнем конце подъездной дорожки – она различила фигуру отца. Он стоял на коленях.
Дело не в том, что у нашей семьи не было вкуса. Дело в том, что вкус у нашей семьи был бессистемный. Обои в ванной на первом этаже, доставшиеся нам вместе с домом, были его самым выразительным декоративным элементом, представляя собою узор из пятнадцати или около того лозунгов и выражений, распространенных во времена, когда стены оклеивали. В самую точку, Круто, С глаз долой – надписи переплетаются, образуя самые удивительные сочетания. Вот это да! скрещивается с другой надписью, и кажется, будто это указатель на выход – Туда. Слова написаны от руки, крупными красным и черным буквами на белом фоне. Дикое уродство, конечно, но тогда обои были новшеством, которое гости не могли не оценить; свидетельством, что в этой семье не обращают особого внимания на проблемы декора, а также памятью о счастливых временах, ослепительных, фантастических временах американской истории, порождавших ослепительные и фантастические обои.
Гостиная у нас с оттенком аристократизма: чистая, опрятная, полная семейных реликвий и антиквариата, в центре, на паркетном полу, – восточный ковер. Но наши подлинные наклонности, хорошо это или плохо, по-настоящему отражала общая комната – единственная, где все мы проводили много времени. Тут царил полный хаос, предметы мебели соперничали друг с другом – стиснув зубы, толкаясь локтями, – за звание самого неподходящего и неуместного. На протяжении двенадцати лет здесь господствовали кресла с кроваво-бурой обивкой. Диван времен нашей юности, тот самый, что спорил с кроваво-бурыми стульями и потертым белым ковром, был обтянут разноцветной тканью – зелено-коричнево-белой. Общая комната всегда выглядела, как корабельная каюта: стены с деревянными панелями, шесть массивных деревянных балок поддерживают, или предполагается, что поддерживают, потолок. Здесь было темно, и если не считать неизбежной гнили, изъедающей мебель и стены, ничего здесь за двадцать лет, что мы прожили в доме, фактически не изменилось. Почти вся мебель грубая, на низких ножках, как обстановка в медвежьей берлоге. Еще один диван, приобретенный позже всего остального, отцовский, длинный, покрытый чем-то вроде выгоревшего на солнце велюра, а также стоящее рядом с ним кресло, которое пять лет назад сменило своих кроваво-бурых собратьев, и еще диван-кровать с коричневой обивкой – мамины. Перед диваном кофейный столик из поперечного среза дерева, по краю которого, несмотря на лак, видна кора. Много лет назад мы привезли его с собой из Калифорнии, и, как и большинство предметов домашней мебели, он стал отражением эмоциональной философии обстановки – по отношению к мебели, лишенной эстетики, мы – словно семьи, принимающие на воспитание обездоленных детей и беженцев с разных концов света, – мы видим внутреннюю красоту и не можем сказать «нет».
Большую часть одной из стен общей комнаты занимал и занимает кирпичный камин. В камине была небольшая ниша, чтобы жарить барбекю прямо в доме, хотя мы этого никогда не делали, потому что при переезде нам сказали, что где-то в верхней части дымохода поселились еноты. Так, в течение долгих лет, ниша не использовалась, пока однажды, примерно четыре года назад, наш отец, вдохновляемый теми же непонятыми мотивами, что из года в год заставляли его украшать стоявший рядом с диваном торшер резиновыми пауками и змеями, не поставил туда аквариум. Аквариум, размеры которого были выбраны по чистому наитию, отличным образом подошел.
– Хей-хей! – сказал он, устанавливая его на место, – справа и слева свободными остались разве что сантиметр-полтора.
«Хей-хей», – вот и все, что он сказал, и прозвучало это немного в духе Фонзи[27 - Фонзи (Артур Герберт Фонзарелли) – персонаж популярного американского комедийного сериала «Счастливые деньки» (1974–1984).], а ведь на самом деле говорил седовласый адвокат в полосатых брюках. – «Хей-хей», – говорил он, совершая любые чудеса в том же духе, поражающие своим количеством и необычностью, – помимо Чуда Идеального Аквариума было, к примеру, Чудо Подключения Телевизора к Новой Стереосистеме, не говоря уж о Чуде Прокладки Проводов «Нинтендо» под Ковром, чтобы Младший Не Спотыкался, Черт Подери. (Отец был фанатом «Нинтендо».) Дабы привлечь внимание к очередному чуду, отец становился напротив любого, кому случится оказаться в комнате, и, широко ухмыляясь, торжествующе тряся над головой сцепленными руками, точно мальчишка-скаут, выигравший Дерби соснового леса[28 - Дерби соснового леса – гонки самодельных деревянных автомобилей, устраиваемые бойскаутами.]. Иногда скромности ради он закрывал при этом глаза либо наклонял голову. Неужели это сделал я?
– Неудачник, – говорили мы.
– Да пошли вы, – говорил он и уходил приготовить себе большой бокал «Кровавой Мэри».
Потолок в одном углу гостиной был покрыт концентрическими кругами желтого и бурого цвета – подарок от проливных дождей прошлой весны. Дверь в прихожую держалась лишь на одной из трех петель. Полностью выцветшего и протертого до основания ковра пылесос не касался месяцами. Форточки до сих пор открыты – отец пытался закрыть их, но в этом году ему не удалось. Большое окно в общей комнате выходит на восток и, поскольку над домом нависает множество могучих вязов, света проникает мало. Освещение не сильно различается ночью и днем. В этой комнате обычно темно.
Я приехал домой из колледжа на Рождество. Наш старший брат Билл только что уехал в Вашингтон, где работает в фонде «Наследие»[29 - Фонд «Наследие» – американский аналитический центр, занимающийся исследованиями международной политики. Считается одной из самых влиятельных консервативных организаций США.], – что-то связанное с восточноевропейской экономикой, приватизацией и конверсией. Сестра дома и была дома весь год, потому что приостановила учебу на юридическом факультете, чтобы здесь ничего не пропустить. Когда я прихожу домой, Бет уходит.
– Куда идешь? – обычно спрашиваю я.
– Туда, – обычно отвечает она.
Я зажимаю ей нос. Идет кровь, мы стараемся остановить ее и при этом смотрим телевизор. На экране бухгалтер из Денвера взбирается по стене, пытаясь не дать атлету по имени Страйкер догнать себя и стащить на землю. Другие моменты шоу могут быть напряженными – бег с препятствиями, в котором участники соревнуются между собой, а также на время, и еще – когда они дерутся веслами с губками на концах; то и другое захватывающее зрелище, особенно если счет почти равный, а ставки высоки, но это стенолазание раздражает. Сама мысль о том, что бухгалтера, взбирающегося по стене, кто-то преследует… Никому не понравится, если кто-то или что-то преследует тебя, пока ты взбираешься по стене, хватает за щиколотки, пока ты не успел дотянуться до колокола, закрепленного наверху. Страйкер стремится дотянуться до бухгалтера и стащить его вниз – он вновь и вновь пытается схватить бухгалтера за ногу – все, что ему требуется, так это хороший захват, захват и бросок, и если Страйкеру это удастся раньше, чем бухгалтер дотянется до колокола… это самая ужасная часть всего представления. Бухгалтер поднимается стремительно, лихорадочно, обламывая ногти, и в какой-то миг кажется, что он побеждает, ведь Страйкер далеко внизу, на два человеческих роста, но вдруг бухгалтер останавливается. Он никак не может дотянуться до следующего выступа, который слишком далеко. И тогда он в буквальном смысле дает задний ход, чуть-чуть спускается, чтобы выбрать другой путь, и это невыносимое напряжение. Бухгалтер опускается на шаг вниз и вновь начинает подъем по левой стороне стены, но Страйкер возникает из ниоткуда – его даже на экране не было! – он хватает бухгалтера за ногу, за голень, дергает – и все кончено. Бухгалтер летит вниз (разумеется, он привязан веревкой) и медленно опускается на пол. Это ужасно. Никогда больше не буду смотреть это шоу.
Мама любит передачу, в которой три молодые женщины сидят на выдержанном в пастельных тонах диване и обсуждают удачные и неудачные моменты свидания вслепую, которые у них были с одним и тем же мужчиной. Из месяца в месяц мать и Бет смотрели эту передачу каждый вечер. Иногда у участников случался секс, и для его описания они использовали забавные выражения. И еще там забавный ведущий с большим носом и вьющимися темными волосами. Очень жизнерадостный человек, которому явно очень нравится его передача, и он все время веселится. В финале передачи холостяк выбирает одну из трех женщин, с которой ему хочется встретиться еще раз. И тогда ведущий делает нечто весьма удивительное: хотя он уже заплатил за три ранее описанных свидания и больше никакой выгоды ему из этого не извлечь, он все равно дает участникам деньги на следующее свидание.
Мама смотрит эту передачу каждый вечер; это единственное, что она может смотреть, не проваливаясь в сон посредине, а так происходит часто, на протяжении всего дня она то задремывает, то просыпается. А ночами не спит.
– Да спишь ты ночью, – говорю я.
– Ничего подобного, – говорит она.
– Все ночью спят, – говорю я (это у меня пунктик), – даже если кажется, что это не так. Ночь слишком длинная, чтобы все время бодрствовать. Вообще-то, бывало, когда я почти не сомневался, что не спал всю ночь, например, из-за «Вампиров Салема»[30 - «Вампиры Салема» (1979) – американский фильм ужасов по роману Стивена Кинга «Жребий».], – помнишь, там еще Дэвид Соул играл? Там, где людей насаживают на оленьи рога? Я тогда боялся заснуть и всю ночь не выключал переносной телевизор, стоявший у меня на животе, боялся вырубиться, потому что был уверен, что эти твари только и ждут момента, чтобы я заснул, и тогда влетят через окно или придут из коридора, укусят меня и медленно, капля за каплей…
Мать сплевывает в свой полумесяц и смотрит на меня.
– О чем это ты, черт побери?
* * *
Аквариум так и стоит в камине, но четыре или пять золотых рыбок с выпученными глазами умерли много недель назад. Вода в аквариуме, на которую сверху все еще падает фиолетовый свет, сделалась серой от плесени и рыбьих испражнений, и мутной, как «снежный шар», если его встряхнуть. Кое-что меня занимает. Меня занимает, какова эта вода на вкус. Как питательный коктейль? Как нечистоты? Может, у матери спросить: как думаешь, какова эта вода на вкус? Но вряд ли ей понравится этот вопрос. Она не ответит.
– Не посмотришь? – говорит она, имея в виду свой нос.
Я отпускаю ноздри. Ничего.
Я смотрю на нос. Летний загар еще не сошел. Кожа гладкая, смуглая.
Потом появляется кровь, сначала тонкая струйка, затем толстый угорь, выползает медленно, с трудом. Я беру полотенце и убираю его.
– Не останавливается, – говорю я.
У нее низкий уровень лейкоцитов. Кровь сворачивается плохо, так сказал доктор при последнем осмотре, поэтому кровотечения нам допускать нельзя. Любое кровотечение, сказал он, может означать конец. Да, согласились мы. Мы не беспокоились. Пока жизнь матери протекала на диване, нам казалось, что у нас есть возможность остановить кровь. Уберу подальше все острые предметы, – пошутил я. Но доктор даже не хмыкнул. Не уверен, услышал ли он меня. Я подумал было, не повторить ли, но решил, что, наверное, все-таки слышал, только шутка не показалась ему смешной. А может, все же не услышал? Тогда мелькнула идея пошутить по-новому, перевернуть шутку, так сказать, с ног на голову, добавить еще одну, и получится двоечка, как в боксе. На ножах больше не деремся, можно сказать. Ножами больше не швыряемся, можно сказать, ха-ха. Но этот доктор не любит шуток. В отличие от кое-кого из медсестер. Это наша обязанность – шутить с докторами и сестрами. Это наша обязанность – выслушивать докторов, а, выслушав докторов, Бет обычно задает докторам специфические вопросы: Как часто это принимать? Нельзя ли просто добавить это в «мешок»? Иногда я задаю вопрос и тогда привношу немного легкого юмора. Я знаю, что, сталкиваясь с неприятными обстоятельствами, лучше шутить; для юмора, как говорится, всегда есть место. Но последние несколько недель как-то не очень подтверждают это правило. Мы постоянно ищем во всем веселые стороны, но почти не находим.
– Ничего не получается. – Из подвала поднялся Тоф. Рождество было неделю назад.
– Что?
– «Сега»[31 - «Сега» – приставка для видеоигр.], говорю, не работает.
– А ты ее включил?
– Да.
– Картридж с игрой до конца вставил?
– Да.
– Тогда выключи и снова включи.
– Ладно, – говорит он и уходит обратно.
За окном общей комнаты, посреди серебристо-белого квадрата, отец в костюме – в сером костюме, как на работу. Бет остановилась в дверях между кухней и комнатой и смотрела на отца. Деревья во дворе по ту сторону улицы были большие и серые, с длинными ветвями, чахлая трава на лужайке пожелтела, покрылась палой листвой. Он не шевелился. Костюм на нем, даже коленопреклоненном, обвис. Он сильно похудел. Мимо прошла кошка – серое пятно. Бет ждала, пока он поднимется.
Видели бы вы то место, где у нее когда-то был желудок. Оно стало размером с тыкву. Круглое, раздувшееся. Вот странно – желудок удалили, и даже, если память не подводит, что-то еще вокруг него, а она выглядит беременной. Живот даже из-под одеяла выпирает. Думаю, это из-за рака, но ни у матери, ни у Бет я не спрашивал. Или живот вздувался, как у голодающего младенца? Не знаю. Я не задаю вопросов. Когда я до этого сказал, что задаю вопросы, я солгал.
Кровь из носа идет уже около десяти минут. Недели две назад у матери уже шла кровь носом, Бет не смогла ее остановить, и они вызвали скорую. Врачи продержали мать в больнице два дня. Ее навестил онколог, который иногда нам нравился, а иногда нет, – пришел, посмотрел историю болезни, прицепленную к планшету из нержавейки, присел на край кровати, поболтал – он уже много лет наблюдал мать. Ей сделали переливание крови и анализ на содержание белых кровяных телец. Хотели подержать подольше, но она настояла на выписке; ей было страшно там оставаться, хотела покончить с больницами, не желала…
Она выписалась из больницы опустошенной, подавленной и теперь, благополучно оказавшись дома, не хотела возвращаться назад. Она заставила меня и Бет пообещать, что мы никогда ее больше туда не отправим. Мы пообещали.
– Окей, – сказали мы.
– Я серьезно, – сказала она.
– Окей, – сказали мы.
Я еще сильнее, насколько возможно, закинул ее голову назад. Спинка дивана была мягкой и удобной.
Она сплевывает. Она привыкла сплевывать, но все еще издает напряженные, как при рвоте, звуки.
– Больно? – спрашиваю я.
– Больно – что?
– Сплевывать?
– Нет, глупыш, от этого легче.
– Извини.
Снаружи проходит семья: мать, отец, маленький ребенок в зимних штанах и куртке и коляска. Они не смотрят в наше окно. Трудно сказать, знают ли они, что у нас происходит. Может, и знают, но просто вежливые. Многие знают.
Мать любит, когда шторы раздвинуты, чтобы были видны двор и улица. Днем снаружи часто бывает очень светло, но хотя через окно свет виден хорошо, в комнату он проникает неохотно, так что никакого освещения не дает. Я не сторонник раздвинутых штор.
Некоторые знают. Конечно, знают.
Многие знают.
Все знают. Все говорят. Ждут.
У меня на них есть планы – на любопытствующих, сующих нос не в свое дело, сочувствующих – есть богатые фантазии касательно тех, для кого мы – смешные и жалкие – источник для сплетен. Я представляю себе удушение – Тссс, я слышу, как у нее – хруст! – ломаются шейные позвонки – Что же будет с этим несчастными дет… Бах! – Я представляю, как пинаю тела, они падают на землю, извиваются, плюются кровью и… Господи Иисусе, Господи Иисусе, мать твою, простите меня, простите! – молят о прощении. Я поднимаю их высоко над головой, швыряю вниз, ломаю о колено, позвоночники у них что деревянные рейки. Неужели не видите? Я заталкиваю обидчиков в огромные резервуары с кислотой и смотрю, как они отчаянно стараются выбраться, орут, а кислота разъедает их тела. Мои руки тянутся к ним, рвут их на части – я вырываю у них сердца, кишки и отбрасываю в сторону. Я проламываю черепа, отсекаю головы, орудую бейсбольной битой – способ и мера наказания зависит от личности оскорбителя и характера оскорбления. Те, кто не нравятся моей матери или не нравятся мне, – первые в очереди, и их ждет самое худшее – чаще всего долгое медленное удушение: их лица краснеют, потом багровеют, потом лиловеют. Те, кого я почти не знаю, – вроде семьи, только что прошедшей мимо, – худшего избегут. Ничего личного. Я перееду их машиной.
Кровь из носа и меня, и мать несколько тревожит, но мы пока действуем, исходя из того, что она остановится. Пока я зажимаю ей ноздри, она крепко держит – полумесяц, покоящийся у нее на груди, под самым подбородком.
И тут мне в голову приходит великолепная идея. Я стараюсь рассмешить ее, произнося слова так, как произносят их люди с зажатым носом.
– Ну? – говорю я. – Пожалуйста.
– Нет, – отвечает она.
– Ну давай.
– Прекрати.
–?Что?
* * *
Руки у матери жилистые и сильные. На шее видны вены. На спине веснушки. Она, бывало, показывала фокус: делает вид, что отрывает большой палец, хотя на самом деле, конечно, ничего подобного. Вы же знаете, как это выглядит? Фалангу большого пальца на правой руке ставят так, что она выглядит фалангой левого, а дальше ее начинают дергать вверх-вниз, прикрыв указательным пальцем: прижать – оторвать. Фокус довольно неприятный, тем более в исполнении моей матери: руки у нее дрожали, тряслись, вены на шее вздувались, на лице напряжение, будто палец и впрямь отрывают. Детьми мы смотрели на это зрелище одновременно с восторгом и страхом. Мы понимали, что все это не по-настоящему, мы видели этот фокус десятки раз, но от этого сила его воздействия не уменьшалась, потому что у матери был неповторимый физический облик – она вся состояла из кожи и мышц. Мы заставляли ее показывать фокус нашим друзьям, и их он тоже и завораживал, и приводил в ужас. Но дети ее любили. Все знали ее со школы – в начальной школе она ставила спектакли, поддерживала ребят, чьи родители разводились, она знала их и любила и никогда не стеснялась приобнять каждого, особенно стеснительных, – был у нее какой-то естественный дар понимания, полное отсутствие сомнения в том, что она делает, и от этого людям становилось легко, и это так отличало ее от некоторых других матерей, сентиментальных и неуверенных в себе. Конечно, если ей кто-то не нравился, он сразу чувствовал это. Кто-нибудь вроде Тоби Уилларда – плотного толстячка с вечно немытыми светлыми волосами, жившего в квартале от нас. Он, бывало, стоял на улице и, когда мать проезжала мимо, показывал ей средний палец. «Плохой мальчик», – говорила она о таких, – и это были не просто слова, мать была наделена некоей внутренней твердостью, с которой приходилось считаться в любых обстоятельствах – и заносила их в черных список, где они оставались вплоть до момента, пока не извинятся (Тоби, к сожалению, этого не сделал), и тогда снова заслужат, как и все остальные, любовь и ласку. При всей незаурядной физической силе ее главная сила сосредоточивалась в глазах, маленьких голубых глазах, и ее убийственный прищур безошибочно говорил: для защиты того, что ей дорого, она не задумываясь воплотит скрытую во взгляде угрозу, и ничто ее не остановит, – она переедет обидчика, как бульдозер. При этом силу свою она вовсе не демонстрировала, в мышцах ее ощущалась полная непринужденность и уверенность в себе. Готовя салат, она могла порезать палец, чаще всего большой, отрезать кусочек плоти, кровь заливала все вокруг: помидоры, разделочную доску, раковину; и мы с ужасом, боясь, что она умрет, смотрели на нее снизу вверх. А она просто морщилась, подставляла руку под кран, смывала кровь, промокала порез бумажной салфеткой и продолжала нарезать овощи, а кровь медленно сочилась через салфетку и, как и положено, растекалась от центра раны.
Рядом с телевизором стоят наши детские фотографии, в том числе одна, на которой мы – я, Билл и Бет, всем еще не исполнилось семи, – сидим в утлой лодчонке оранжевого цвета, и лица у нас испуганные. По фотографии кажется, что вокруг нас сплошная вода и мы в нескольких милях от берега, по выражению наших лиц иначе не скажешь. Но на самом-то деле до берега не более десяти футов, а мать, в своем коричневом закрытом купальнике с белой каемкой, стоит по щиколотку в воде и снимает нас. Эту фотографию мы знаем лучше всех других, она нам каждый день попадалась на глаза, а цвета на ней – голубизна озера Мичиган, оранжевые борта лодочки, наша смуглая кожа и светлые волосы – это цвета нашего детства. На фотографии мы трое держимся за борт, стремимся наружу, хотим, чтобы мать вытащила нас, пока эта штуковина не утонула или ее не отнесло волной.
– Как учеба? – спрашивает мать.
– Нормально.
Я не говорю ей, что пропускаю занятия.
– Как Кирстен?
– Все хорошо.
– Она мне всегда нравилась. Славная девочка. Бойкая.
Откинувшись на спинку дивана, я думаю о том, что оно приближается, подступает, – как почтовое отправление, как нечто такое, за чем послали. Мы это понимаем, и вопрос состоит лишь в том – когда? Через несколько недель? Месяцев? Ей пятьдесят один. Мне двадцать один. Сестре двадцать три. Братьям – двадцать четыре и семь.
Мы готовы. Мы не готовы. Все всё знают.
Наш дом стоит на обрыве. Наш дом из тех, что уносит торнадо; игрушечный домик от детской железной дороги – беспомощный в черном вихре. Мы слабые и маленькие. Мы – Гренада[32 - Гренада – островное государство на юго-востоке Карибского моря, в 1983 году остров был оккупирован в результате американской операции «Вспышка ярости».]. Люди спускаются на землю на парашютах.
Мы ждем, пока всё не прекратит свою работу – все органы и системы поднимут руки вверх: Всё, кранты, – признает эндокринная система; я сделал всё от меня зависящее, – скажет желудок или то, что от него осталось; справимся с этим в следующий раз, – подхватит сердце, дружески похлопывая по плечу.
Примерно через полчаса я убрал полотенце, и мгновение крови не было.
– По-моему, у нас получилось.
– Правда? – спрашивает она, глядя на меня.
– Не течет, – говорю я.
Я замечаю, какие большие у нее поры, особенно вокруг носа. Кожа у нее долгие годы оставалась жесткой, с несходившим загаром – не сказать, что это ее портило, но напоминало об ирландских корнях, о том, как далеко она родилась…
Снова пошла, густая с черными засохшими корочками кровь, сначала медленно, потом тонкой алой струйкой. Я снова зажимаю ей ноздри.
– Больно, – говорит она, – не так сильно.
– Извини.
– Я голоден, – доносится чей-то голос. Тоф. Он стоит позади меня, у дивана.
– Чего тебе? – спрашиваю.
– Я голоден.
