Атмосферные вихри подхватили воздушный командный пункт, самолет резко швырнуло вверх, а потом он стал снижаться с тошнотворной скоростью. Президента вжало в кресло, он вцепился в подлокотники. Он знал, что больше не увидит ни жены, ни сына. Вашингтон стал лунным пейзажем, дымящимися руинами. В обуглившемся здании архива превратились в пепел и Декларация независимости, и Конституция, а в аду Библиотеки конгресса уничтожены труды миллионов людей. Как же стремительно все это произошло – как быстро!
Ему хотелось плакать и кричать, но он был президентом Соединенных Штатов. На его запонках красовалась президентская печать. Он вспомнил – казалось, это было давным-давно, – как спрашивал жену, подойдет ли голубая рубашка в полоску к светло-коричневому костюму. Он был не в состоянии выбрать галстук: решение таких вопросов давалось ему с трудом. Тогда он больше не мог думать, не мог что-нибудь анализировать – его мозг превратился в солончаковое болото. Джулиана подала ему подходящий галстук и вдела запонки в манжеты. Потом он поцеловал ее, обнял сына, и их вместе с другими семьями администрации отвезли из секретной службы в подземное убежище.
«Все это уничтожено, – подумал он. – Боже мой… все уничтожено!»
Он открыл глаза и сдвинул шторку с окошка. Самолет окружали черные облака, пламеневшие красными и оранжевыми шарами. Из их глубины выстреливали клочья огня и пробивались молниями вверх на тысячи футов выше лайнера.
«Однажды, – вспомнил он, – нам понравилось играть с огнем».
– Сэр? – тихо спросил Хэннен и снял наушники.
Президент был бледен, его губы сильно дрожали. Хэннен решил, что президента тошнит от виражей.
– Вам плохо?
На пергаментном лице открылись безжизненные глаза.
– Все в порядке, – прошептал он и едва заметно улыбнулся.
Хэннен прислушался к голосам в наушниках.
– Только что над Балтикой сбит последний «В-1». Советы восемь минут назад разрушили Франкфурт, а шесть минут назад по Лондону был нанесен удар разделяющейся боеголовкой, – доложил он президенту.
Тот сидел неподвижно, как каменный.
– Каковы потери? – устало спросил он.
– Сведения еще не поступили. Голоса настолько искажены из-за атмосферных помех, что даже компьютеры не в состоянии разобрать их.
– Мне всегда нравился Париж, – прошептал президент. – Знаете, мы с Джулианой провели в Париже медовый месяц. Как там?
– Не знаю. Из Франции еще ничего не поступало.
– А Китай?
– Пока молчание. Думаю, что китайцы терпеливо ждут.
Лайнер подпрыгнул и опять снизился. Двигатели выли в замусоренном воздухе, борясь за высоту. Лицо президента озарил отблеск голубой молнии.
– Ну что ж, – промолвил он. – Вот сейчас мы здесь. Куда мы отсюда отправимся?
Хэннен хотел ответить, но не нашел подходящих слов. У него перехватило горло. Он потянулся, чтобы опять закрыть окно, но президент твердо сказал:
– Не надо. Оставьте. Я хочу видеть. – Он медленно повернул голову к Хэннену. – Все кончено?
Хэннен кивнул.
– Сколько миллионов уже мертвы, Ганс?
– Не знаю, сэр. Я бы не беспокоился…
– Не опекайте меня! – неожиданно закричал президент так громко, что подскочил даже суровый капитан ВВС. – Я задал вам вопрос и жду на него ответа: точную оценку, прикидку, все что угодно! Вы слушали донесения. Скажите мне!
– В Северном полушарии, – начал, дрожа, министр обороны, и стальная маска на его лице стала расплываться, как дешевая пластмасса. – Я бы оценил… от трехсот до пятисот пятидесяти. Миллионов.
Президент закрыл глаза.
– А сколько умрет за неделю, считая с сегодняшнего дня? За месяц? За полгода?
– Возможно… еще двести миллионов за следующий месяц, от ран и радиации. А потом… одному богу известно.
– Богу, – повторил президент. По щеке у него скатилась слеза. – Бог сейчас смотрит на меня, Ганс. Я чувствую, что он смотрит на меня. Он знает, что я погубил мир. Я… Я погубил мир.
Он закрыл лицо руками и застонал.
«Америка пропала, – подумал он. – Исчезла».
– Ох, – всхлипнул он, – о нет!
– Думаю, пора, сэр. – Голос Хэннена звучал почти нежно.
Президент поднял мокрые глаза и остекленело посмотрел на черный чемоданчик на другой стороне прохода. Потом снова отвел взгляд и уставился в иллюминатор.
«Сколько народу могло остаться в живых после такого опустошения?» – мучил его вопрос.
Нет, лучше было спросить: «Сколько народу хотело бы после этого остаться в живых?» Потому что из докладов и исследований на военную тему ему было ясно одно: сотни миллионов погибших в первые часы – счастливцы. А те, кто останется в живых, будут завидовать мертвым.
«Я все еще президент Соединенных Штатов, – сказал он себе. – Да. И мне все еще предстоит принять одно решение».
Лайнер завибрировал, как будто ехал по булыжной мостовой. На несколько секунд он зарылся в черные облака. Во тьме врывался в окна свет вспышек и шаровых молний. Потом самолет переменил курс и продолжил кружение, уклоняясь от черных столбов.
Президент подумал о жене и сыне. Пропали. Подумал о Вашингтоне и Белом доме. Пропали. О Нью-Йорке и Бостоне. Пропали. О лесах и дорогах, о лугах и прериях, о пляжах. Пропало, все пропало.
– Давайте, давайте все же приступим.
Хэннен со щелчком открыл подлокотник кресла и выдвинул маленький пульт управления. Нажав кнопку, он включил связь между салоном и пультом пилота, потом набрал свой код и повторил координаты нового курса. Лайнер сделал вираж и полетел вглубь континента, прочь от руин Вашингтона.
– Мы будем в зоне приема через пятнадцать минут, – сказал министр обороны.
– Вы… помолитесь со мной? – прошептал президент, и оба они склонили головы.
Когда закончили молитву, Хэннен сказал:
– Капитан? Мы готовы.
И уступил свое место офицеру с чемоданчиком.
Тот сел напротив президента, положил чемоданчик на колени и отомкнул наручник маленьким лазером, напоминавшим фонарик. Потом достал из внутреннего кармана мундира запечатанный конверт и, разорвав его, извлек изящный золотой ключ. Капитан вставил его в один из двух замков чемоданчика и повернул вправо. Замок поддался с тонким звуком включающегося экрана. Офицер повернул чемоданчик к президенту. Тот тоже вынул из кармана пиджака заклеенный конверт, разорвал его и достал оттуда серебряный ключик. Президент вставил его во второй замок, повернул влево, и снова послышался тонкий звук, слегка отличающийся от первого.
Капитан ВВС поднял крышку чемоданчика. Внутри была маленькая клавиатура с плоским дисплеем, который установился вертикально, когда крышка открылась. В нижней части клавиатуры находились три кружка: зеленый, желтый и красный. Зеленый кружок засветился.
Рядом с президентским креслом справа у окна была прикреплена маленькая черная коробка с аккуратно уложенными в нее двумя кабелями – зеленым и красным. Президент размотал провода, медленно и осторожно. На их концах располагались разъемы, которые он вставил в соответствующие гнезда сбоку клавиатуры. Черный кабель соединил чемоданчик с одной из тянувшихся за лайнером вытяжных антенн длиной в пять миль.
Президент колебался всего несколько секунд. Решение принято. Он отстучал на клавишах свой код из трех букв.
На дисплее появилась надпись: «Здравствуйте, господин президент».
Он откинулся назад и замер, подергивая уголком рта.
Хэннен поглядел на часы:
– Мы в зоне, сэр.
Медленно и тщательно президент отстучал: «Вот Белладонна, Владычица Скал, владычица обстоятельств».
Компьютер ответил: «Вот человек с тремя опорами, вот Колесо».
Лайнер сделал горку и заметался. Что-то проскребло по борту самолета, будто ногтем по школьной доске.
Президент написал: «А вот одноглазый купец, эта карта…»
«…пустая – то, что купец несет за спиной…» – ответил компьютер.
«…от меня это скрыто», – отстучал президент.
Засветился желтый круг.
Президент сделал глубокий вдох, как перед прыжком в темную бездонную воду, и написал: «Но я не вижу Повешенного».
«Ваша смерть от воды», – пришел ответ.
Засветился красный круг. Дисплей опустел.
Затем компьютер доложил: «„Когти“ выпущены, сэр. Десять секунд для отмены».
– Господи, прости меня, – прошептал президент, его палец потянулся к клавише «Н».
– Боже! – неожиданно вырвалось у капитана ВВС. Широко открыв рот, он уставился в иллюминатор.
Президент тоже посмотрел туда.
Сквозь смерч горящих домов и обломков, вверх, к воздушному командному пункту, метнулось, как метеор, страшное видение. Целых две драгоценных секунды понадобилось президенту, чтобы разобрать, что это такое: покореженный автобус «грейхаунд» с пылающими колесами, из его разбитых окон свешивались обугленные трупы. На табличке над лобовым стеклом вместо пункта назначения значилось: «Заказной».
В этот же миг, вероятно, его увидел и пилот, потому что моторы заревели на пределе своих возможностей, а нос самолета задрался так резко, что ускорение вдавило президента в кресло, как будто он весил полтысячи фунтов. Клавиатура и чемоданчик сорвались с колен капитана, обе вилки выскочили из розеток, компьютер упал в проход, заскользил по нему и застрял под другим креслом. Президент увидел, как автобус завалился набок, из окон посыпались трупы. Они падали, как горящие листья. Автобус ударил по крылу и борту лайнера с такой силой, что двигатель на консоли взорвался.
Половина крыла была грубо вырвана, второй двигатель запылал, как рождественская свеча. Куски развалившегося от удара «грейхаунда» упали в воздушную воронку и, засосанные ею, исчезли из виду.
Искалеченный самолет командного пункта стал заваливаться на крыло, два оставшихся мотора дрожали от напряжения, готовые сорваться с креплений. Президент услышал собственный крик. Лайнер потерял управление и, пока пилот пытался справиться с деформированными закрылками и рулями, снизился на пять тысяч футов. Восходящий поток подхватил его и забросил на тысячу футов вверх. Затем однокрылый самолет, завывая, стал падать с высоты десять тысяч футов, вошел в штопор и наконец под острым углом понесся к изувеченной земле.
Черные тучи закрыли его турбулентный след, и президент Соединенных Штатов пропал.
Часть третья
Свет изгнан
Глава 12
«Мы пляшем вокруг кактуса»
«Я в аду! – панически думала Сестра Жуть. – Я мертвая и с грешниками горю в аду!»
Ее охватила еще одна волна нестерпимой боли.
«Иисус, помоги!» – попыталась крикнуть она, но смогла издать только хриплый звериный стон.
Она всхлипывала, стиснув зубы, пока боль не отступила. Женщина лежала в полной тьме, и ей казалось, что она слышит вопли горящих грешников в дальних глубинах ада – слабые страшные завывания и визг, наплывавшие на нее, как вонь, испарения и запах обугленной кожи, которые и привели ее в сознание.
– Дорогой Иисус, спаси меня от ада! – молила она. – Не дай мне вечно гореть заживо!
Пронзительная боль грызла ее. Сестра Жуть свернулась калачиком. Вонючая вода брызгала ей в лицо, била в нос, и несчастная плевалась и вдыхала кислый парной воздух.
«Вода, – подумала она. – Вода! Я лежу в воде».
В лихорадочном сознании Сестры Жуть, как угольки на дне жаровни, стали разгораться воспоминания. Она села, ее избитое тело вздулось, а когда она поднесла руку к лицу, волдыри на щеках и на лбу полопались и потекла какая-то жидкость.
– Я не в аду, – сорванным голосом произнесла она. – Я не мертвая… пока.
Тут женщина вспомнила, где находится, но не могла понять, что случилось и откуда пришел огонь.
– Я жива, – сказала она громче.
Ее голос эхом отозвался в туннеле, и, раздирая треснувшие, покрытые волдырями губы, она закричала:
– Я жива!
Невыносимая боль терзала ее. Тело то ломило от жара, то трясло от холода. Она измучилась, ужасно измучилась, ей хотелось опять лечь в воду и уснуть, но она боялась, что если ляжет, то может не проснуться. Она нагнулась, ища в темноте свою холщовую сумку, и несколько секунд в панике шарила, не находя ее. Потом руки наткнулись на обуглившуюся и насквозь мокрую тряпку, женщина подтащила ее к себе и прижала крепко, как ребенка.
Сестра Жуть попыталась встать. Почти сразу же ноги подкосились, и она плюхнулась в воду, посидела, пережидая боль и стараясь собраться с силами. Волдыри на лице стали подсыхать, стягивая лицо в маску. Женщина подняла руку, ощупала лоб, потом волосы. Шапочка исчезла, волосы стали похожи на пересохшую траву на лужайке, все лето росшую без единой капли дождя.
«Я обгорела налысо!» – подумала она, и из ее горла вырвался полусмех-полурыдание.
