Пока самый деловитый из парней Олегыч разбирался с закуской, Вица и Ленур пытались растопить печку. Привычно и беззлобно переругивались:
– Да куда ж ты, бляха, сразу коряги эти суешь? Дай разгореться.
– Ага, счас жар спадет, и эти хрен примутся!
– Вица, да ты долбон. Я и не знал!
– Гля, в торец схлопочешь, поскоть драная…
Андрей достал сигареты, присел на чурку возле стола. Теперь он слегка жалел, что притащился сюда. Зачем? Лучше бы провел вечер дома, в своей украшенной книжными стеллажами комнате, почитал, полистал бы энциклопедии, альбомы с коллекцией марок, которые собирал в детстве, караулил новые завозы в магазинчике «Филателия»…
– Айдайте, готово, – празднично объявил Олегыч. – Как в лучших домах.
– Н-но! – Вица, потирая грязноватые руки, устроился на пластмассовом ящике из-под колы.
Появились из тайника – щели в полу – три белых пластиковых стаканчика; один, треснувший, пришлось выкинуть. В оставшиеся потек спирт.
– Вица, Дрюнчик, глотайте первыми, а мы с Лёнчей, так и быть, во второй партии.
Ленур поморщился:
– Ты как в армейке базаришь. Кончай. Там тоже всё партии – на призыв, блин, на дембель…
– Ну, оттарабанил же, – усмехнулся Олегыч, – чего ее вспоминать? Полгода дома…
– Угу, сходи, я потом посмотрю, сколько ты ее помнить будешь.
– Ну, погнали, – поднял Вица стакан. – Давай, Дрюня, за встречу…
– Давай.
Выпив сладковатый, некрепкий спирт и куснув пирога, Андрей слегка удивленно заметил:
– А я и не знал, Лёня, что ты успел послужить. Вроде бы постоянно тебя здесь видел.
Татарин обидчиво выпятил губы:
– Не знаю, кого ты тут видел. Два года как с куста в Карасуке. И без отпуска.
– Летит время…
– Это здесь летит, а там… сукин хрен! – Ленур с размаху влил в себя спирт, громко, будто ошпарившись, выдохнул: – К-ха-а… С чем пирожки?
– С картошкой. А где это Карасуль?
– Карасук, бля. Новосибирская область. Юг. Рядом с твоим Казахстаном. Дырища.
– Понятно…
Олегыч набулькал в освободившиеся стаканчики, перед тем как выпить, поинтересовался:
– Как живешь-то вообще, горожанин?
– Так, – дернул плечами Андрей, – ничего.
– Ты ж в педе, да?
– Ну да.
– И чё, когда закончишь? Сюда думаешь возвращаться?
Андрею стало совсем неприятно. Вымученно кивнул:
– Наверно. Куда ж еще…
– Так, пьем или как? – встрял Вица.
Приняв по первой порции, довольно долго сидели молча. Курили. Огонек свечи колебался от сквозняка, по стенам и потолку бегали, метались жирные тени.
– Как ни крути, а в городе лучше, – произнес в конце концов Ленур.
– Кхе, – тут же смешок Олегыча, – хорошо, где нас нет.
– Не скажи. Я вот проучился в путяге три года, пробухал всю дорогу. Надо было как-нибудь там цепляться. Тетку найти, опылить, жениться… Потом вот армейка. А теперь чего? Двадцать два хлопнуло. А здесь чего ловить?
Андрей вздохнул:
– Да и там особо нечего. – И почувствовал в голосе неправду, и испугался реакции парней на эту неправду.
Но Вица выручил – хмыкнул, наполняя стаканчики:
– Когда башлей нет – везде хреновасто.
– Во, во! – с какой-то радостью, что ли, подтвердил Олегыч. – Это ты в точку.
Задымившая при растопке печка теперь наладила свою работу, тяга была аж с подвыванием. То Ленур, то Вица подбрасывали в нее сучья и разломанные трухлявые доски.
– Гудит-то как, – сказал Андрей. – Завтра солнечно будет.
– Днем солнечно, а ночью дубак.
– Пора уже… – отозвался Ленур.
– Чего пора-то? Чего, блин, пора? – с неожиданной ожесточенностью вскричал Олегыч. – Я б зиму тыщу лет не знал! Вот зимой в натуре ловить нечего. Ни здесь, ни где…
– Летом, ясно, прикольней: тетки, танцы, пруд. Валяйся где хочешь.
– Да чё базарить, – осадил их Вица, – давайте глотнем.
Глотнули. Сначала Вица с Андреем, потом Ленур с Олегычем. Стали вспоминать лето.
– Нынче меньше приезжих было.
– Вообще какое-то пресное получилось. Вот в тот год…
– Да ну, и это прекрасное лето!
– Ничего прекрасного. Прекрасное, кхе… На танцы вход по тридцатине стал, и бесплатно хрен пролезешь. Одно дело с городских драть, а то с нас…
– Подпалить бы скотов! – прошипел вдруг Вица; Ленур и Олегыч уставились на него.
Олегыч очнулся первым:
– Бля, ну ты и мудел, вообще! А без клуба чё делать будешь?
– Н-дак, можно подумать, ты там каждый вечер торчишь…
– Под крыльцом! – гогот Ленура.
Вица досадливо вздохнул и снова взялся за бутыль…
– Нет, чуваки, летом все-таки прекрасно жить, – повторил Олегыч свою позицию и сочно потянулся. – Пруд хотя бы… С утряни пришел, окунулся и лежи на песочке. Один бухла подгонит, другой – чего на кишку. Да мне и танцев особо не надо. Всё равно с танцев на пруд все валят, а я уже там с кастриком, с окуньками печеными. И любая клава – моя.
– Да уж, аха, – усмехнулся Вица. – Как его?.. Идиллия.
– А ты чё, Дрюньчик, – обратился Олегыч к Андрею, – так скучно жить-то стал? Как не увижу – на огороде всё, всё чего-то роешься. Купаться даже не ходишь.
Андрей пожал плечами:
– Устаю, времени нет. Родителям же надо помочь.
– Вам повезло, – теперь Вица вздохнул как-то грустно-завистливо, – вода под боком, а у нас из колонки такой ниткой течет – за полчаса ведро… Ни хрена напора не стало.
– Какой там напор, – поддерживает Ленур, – башня рухнет вот-вот. Все кирпичи размякли, от труб одна ржавчина…
* * *
Разговор полз медленно, словно бы через силу, то и дело прерывался, перерастая в бессвязные мыки и хмыки. Парни, знал Андрей, и раньше на слова были бедны, их языки развязывались лишь при девчонках да после какого-нибудь особенно зрелищного фильма в клубе или по телевизору. А в основном же слышались междометия, кряхтение, матерки, сплевывание через щербины в зубах… И сейчас казалось, что им смертельно надоело сидеть здесь, в тесной, полутемной сторожке, пить жиденький спирт и пытаться общаться, но они почему-то всё не могут разойтись. Они будут сидеть долго-долго, по крайней мере – пока не опустеет бутыль.
Чтобы как-то расшевелить их и себя, Андрей спросил:
– Что-то Редю давно не видно. Тоже, что ли, в армии?
– Какое – в армии! – усмехнулся Ленур. – Мне б лучшем в армии на два года больше, чем как Редису.
От родителей Андрей знал, что приключилось с Вовкой Беляковым, но сейчас изобразил удивление:
– А что такое?
– Да что… Загремел он не хило, – ответил Олегыч, наливая в стаканы граммов по тридцать.
– Из-за чего?
– Да из-за тупи своей… Глотайте.
Андрей и Вица выпили. Ленур и Олегыч – сразу за ними. Вица, слегка запьяневший, сделавшийся общительнее, чем обычно, стал рассказывать:
– Тупи я тут не вижу особой. Если так судить, он правильно сделал всё… Ну, короче, это, в конце июня, когда все к бабкам своим съезжаться стали, как раз более-менее зажилось. На Ивана Купалу классно поотжигали…
– Да, – Андрею вспомнилось одно из невеселых последствий этого отжигания, – на колодце кто-то с журавля груз снял, потом вешать обратно замучились.
Олегыч многозначительно и довольно усмехнулся. А Вица, всё распаляясь, продолжал:
– Ну и Редис втюрился в одну приезжую, из Братска вроде она. Я ее вообще раньше как-то не видел.
– В Юльку Мациевскую, – уточнил Ленур. – Нехилая тёточка вызрела!
– Нехилая, а Редис из-за нее, суки, вон…
– Это понятно.
– Ну…
– М-да…
– А к этой Юльке, – оборвал Вица нить скорбных вздохов, – стал Гришка Болотов из Знаменки подкатывать. На танцы сюда на своей «Яве» каждый раз пригонял… Мы даже собирались ее увести, до того достал, урод, но потом же со знаменскими воевать – на фиг надо. Их-то раза в три больше – загасят.
Между их селом, в котором жили раньше в основном татары, и соседней русской Знаменкой, что километрах в пятнадцати и ближе к городу, издавна тлела вражда. Было время, парни пару раз в год сходились где-нибудь на нейтральной территории и устраивали побоища. Обязательно одного-другого увечили. Но потом их село стало хиреть, многие семьи перебрались как раз в Знаменку, и открытая война стихла.
– И Юлька эта, короче, на Редисика ноль внимания, – медленно, с трудом подбирая подходящие слова, вел повествование Вица, – а он прям бесится, серый весь стал. Втюрился, как этот самый… Каждый вечер на танцы, когда башлей нету – на крыльце стоит или в окна заглядывает: где там, блядь, Юличка. С Гришкой по пьяни всё рвался схлестнуться, мы еле держали.
– Я ему сколько раз: «Блин, Редя, забей. Девок вон сколько других. Выбирай и дрюч, никто слова не скажет», – подключился к рассказу Ленур. – Их штук двадцать приехало, и все хотят, и все не хуже Юльки этой. Нет, как чокнутый – только о ней и о ней.
– Чуть не ныл, когда она с Гришкой на «Яве» рассекала. А у него «Урал» как раз сдох окончательно, он целыми днями с ним возился, но чего-то…
– Да чего, – опять перебил Ленур, – мотор переклинило. Тут уж – всё.
– Уху… Но, эт самое, к Гришкиному мотику, когда он у клуба стоял, не подходил даже, даже колеса не порезал. «Я, – говорит, – буду в открытую. Я его задавлю, клянусь». Ну, Гришку.
Олегыч подвинул Андрею и Вице стаканчики.
– Опрокиньте.
– Долго он терпел, – опрокинув и наскоро закусив, вздохнул Вица. – И вот недели две назад случилось. Ты уже тут же был? И не слышал, что ли?
– Да нет, – соврал Андрей. – Я ведь и не ходил никуда.
