Борис Акунин "Просто Маса"

grade 4,5 - Рейтинг книги по мнению 3210+ читателей Рунета

Это роман о приключениях Масахиро Сибаты, помощника великого сыщика Эраста Фандорина. После многолетнего отсутствия Маса возвращается на родину, в Японию, где его ждут разнообразные неприятности и приятности.

date_range Год издания :

foundation Издательство :Abecca Global Inc

person Автор :

workspaces ISBN :

child_care Возрастное ограничение : 16

update Дата обновления : 25.07.2021

Просто Маса
Борис Акунин

Это роман о приключениях Масахиро Сибаты, помощника великого сыщика Эраста Фандорина. После многолетнего отсутствия Маса возвращается на родину, в Японию, где его ждут разнообразные неприятности и приятности.

Борис Акунин

Просто Маса

Роман




??

Пролог

Великий Тацумаса

Вечер рэнга

Тацумаса проснулся на несколько минут раньше обычного – над ухом нудел комар. Вот уже и лето, пора жечь сушеные лепестки хризантемы, подумал мастер. Москитных сеток он не любил, от них такая духота.

Маленький кровосос уселся лежащему на кончик носа, готовясь вонзить жальце. Тацумаса осторожно сдул насекомое, ибо никого нельзя лишать жизни, даже комара. Зевнул, с наслаждением потянулся. Смена времен года – это так приятно. Скоро природа умоется прозрачными «сливовыми» дождями[1 - «Сливовые» дождиМалоприятный период затяжных дождей, начинающийся в конце мая или в начале июня и длящийся до середины лета. Японцам с их склонностью находить красоту во всём на свете эта мокрая, душная погода отчего-то кажется поэтической. Сезон «Цую» (??) воспет многими поэтами и любовно изображен еще большим количеством художников.Например, великим Утамаро.«Взрослые, спасающиеся от грозы».О, струи дождяМне льются за шиворот.Какая прелесть!], а потом покроется испариной жары, которая тоже по-своему прекрасна, ибо располагает к несуетливости.

Некоторое время Тацумаса просто любовался игрой теней на сёдзи. Они были пурпурными от заката, а в саду росла береза, и ее ветви слегка покачивались под вечерним ветром. Редкое белоствольное дерево, давний подарок одного самурая из северного княжества Мацумаэ, вытянулось кверху, поднялось над крышей и стало достопримечательностью всего Кидзитё, Фазаньего квартала. Усадьбу теперь называли Домом-под-березой, а ее хозяина – «Сиракаба-но Тацумаса», «Березовым Тацумасой». Это имя ему нравилось.

Но вот со стороны улицы донесся звонкий перестук. Квартальный бантаро[2 - БантароВ больших японских городах безопасность жителей обеспечивалась весьма эффективным образом. В эпоху, когда улицы европейских городов кишели ночными грабителями, жители Эдо или Осаки могли мирно любоваться луной. Вход в каждый квартал перекрывался, и по улицам расхаживали сторожа «бантаро», громко стуча деревяшкой. Этот звук демонстрировал обывателям и преступникам, что силы правопорядка не дремлют. Разумеется, поэтичным японцам грохот, производимый бантаро, тоже казался красивым – вроде стрекота ночных цикад.] шел по улице, гремел своей колотушкой, извещая жителей о наступлении Часа Петуха[3 - Час ПетухаЯпонская система отсчета времени суток была странной. Имелось шесть дневных «часов» и шесть «ночных», но, поскольку в разное время года световой день меняется, продолжительность каждого «часа» то увеличивалась, то сокращалась. Для людей Запада нет ничего точнее хронометража, и сама мысль о расплывчатости понятия «час» кажется дикой, а вот жителям эпохи Эдо известная картина Дали абсурдной не показалась бы.Каждый текучий «час» был назван знаком Восточного зодиака. «Час Петуха» – самый первый из «ночных». Его отсчет ведется с заката.]. Пришло время вставать.

В коридоре под легкими, мелкими шагами жены запели доски «соловьиного» пола. Особый настил, по которому невозможно ступать бесшумно, окружал спальню со всех сторон. Никто не смог бы подкрасться к хозяину дома незаметно.

Зная, что муж уже проснулся, О-Судзу все же деликатно кашлянула за перегородкой и лишь потом ее отодвинула. Когда разогнулась после поклона, Тацумаса уже сидел на футоне[4 - ФутонТолстый матрас, набитый хлопком или шерстью, расстилавшийся на ночь, а днем убиравшийся в стеной шкаф, в эпоху Эдо считался большой роскошью. Почивать на мягком могли себе позволить только состоятельные люди. Бедняки спали на жестких соломенных татами и накрывались ветошью.Хорошо спится тем, кто может спать на футоне.].

– Добрый вечер. Как я рад тебя видеть, – улыбнулся он.

Это было правдой. Он всегда радовался, когда ее видел. Супруги жили каждый своей жизнью: жена – дневной, муж – ночной. Встречались они дважды в сутки – на закате и на рассвете. Радостной была каждая встреча.

Нежно улыбалась и О-Судзу. Из-за того что Тацумаса никогда не смотрел на нее при ярком свете дня, морщины на ее лице были почти незаметны, складки на шее едва видны, и жена казалась все такой же молодой. А ведь она была двумя годами старше. Они прожили вместе почти тридцать лет.

– На счастье, погода ясная. Значит, луна будет хорошо видна, – сказала О-Судзу после обычного приветствия и расспросов о сновидениях. – Вы ведь помните, что нынче у нас вечер поэзии. Угодно ли вам проверить, хорошо ли я всё приготовила?

Она поставила на татами лаковый таз с водой, и Тацумаса стал умываться. На вежливый вопрос он только хихикнул. Приготовления О-Судзу, к чему бы она ни готовилась, всегда были безупречны.

Ясное небо в полнолуние – драгоценный подарок. Как впрочем и облака, сквозь которые так волшебно просачивается небесный свет. Тацумаса радовался всякой погоде. Если, конечно, это не тайфун или цунами.

– Снова вечер рэнга? Превосходно! – Поэтические вечера в Доме-под-березой происходили раз в месяц, каждое полнолуние. Тацумаса любил эти праздники еще и за то, что они позволяли насладиться обществом О-Судзу дольше обычного. – Кто придет?

– Прислали подтверждение Орин-сан и сенсей Саяма. И на всякий случай я приготовила место для какого-нибудь нежданного гостя. Сегодня ведь последнее весеннее полнолуние, когда старым знакомым разрешается «упасть с неба» – прийти без объявления.

– Умница, что предусмотрела это, но уж совсем-то с неба никто не упадет, – засмеялся Тацумаса. – На обоих перекрестках дежурят ученики. Предупредят. Что произошло за день?

Сначала, как водится, жена рассказала про незначительное – про всякие домашние, хозяйственные мелочи. Тацумаса задавал вопросы, ему все было любопытно, а больше всего нравилось слушать голос О-Судзу. Но в конце она сказала про важное: у ребенка наконец режется первый зуб. Давно пора бы, ведь малютке уже годик. Бедняжка сердится, бьет себя кулачком в щеку.

– Не плачет? – одобрительно молвил Тацумаса. Сын у него был особенный: если что-то не так, грозно орал, а плакать не плакал. В шестимесячном возрасте отец нанес ему на животик родовую татуировку, красного дракона, – кроха весь извопился, но не уронил ни слезинки. Характер!

– Подожди минутку, я сейчас…

Мастер отлучился в уборную, но справил нужду без обычной неспешности, с созерцанием красоты сада, а наскоро. Не терпелось посмотреть на малыша.

Мальчик спал, хмуря лысые бровки. Он был само совершенство, просто маленький Будда.

– Левая щечка действительно стала еще круглее правой, – залюбовался Тацумаса. И, поскольку расхваливать собственного сына неприлично, сказал:

– Раньше он казался мне уродливым. Но теперь мальчишка все больше хорошеет, потому что делается похож на тебя. Не странно ли?

– Это неправда, и вам незачем это говорить, – усмехнулась О-Судзу, видя мужа насквозь. – Я и так люблю его всей душой.

У них была плохая карма с детьми. Восемь раз О-Судзу скидывала. Единственный ребенок, который родился живым, очень поздний, поманил счастьем, а принес горе. Три года назад, во время холерного поветрия, умер. И Тацумаса смирился с судьбой. Жена вышла из детородного возраста. Кровных наследников не будет. Что ж, значит придется усыновить старшего ученика Данкити и передать Дело ему.

Но как-то раз О-Судзу сказала: «Данкити-кун старателен, он усердно постигает науку, но преемника из него не получится. Осваивая технику, он не понимает духа Китодо. Все-таки лучше, когда это родная кровь. И воспитывать преемника надо с младенчества». Супруга всегда понимала (или улавливала инстинктом – у женщин не разберешь) важные вещи раньше Тацумасы. Он и сам чувствовал, что Данкити не тот, кому можно доверить школу. Шустрого мальчишку основатель Китодо когда-то подобрал в слободе неприкасаемых[5 - НеприкасаемыеОдна из самых несимпатичных реалий традиционного японского общества – каста «неприкасаемых». Люди, причисленные к этой категории, считались «грязными». Их не следовало касаться, чтобы не оскверниться. Селились они отдельно от всех.Исторически каста состояла из «эта» («слишком грязных») и «хининов» («нелюдей»). К первым относились палачи, могильщики, мясники, кожевники. Ко вторым – бывшие преступники, золотари, а также уличные актеры, циркачи, дрессировщики. Жить эти изгои были обязаны в особых слободах «бураку», поэтому их называли «буракумин», «слобожанами».В слободе «неприкасаемых». Фотография второй половины XIX века.Закон отменил касту «неприкасаемых» и уравнял их в гражданских правах еще в 1871 году, но это не значит, что дискриминация окончательно исчезла. Некоторые хранители национальных «скреп» и поныне нанимают частных детективов, чтобы те по архивным документам выяснили, не из буракуминов ли, допустим, невеста сына или жених дочери.Совсем недавно, уже в 21 веке, кандидат в премьер-министры Хирому Нонака был вынужден сняться с выборов, когда выяснилось, что он родом из «неприкасаемых».Официально буракуминов можно называть только ужасно неуклюжим, но стопроцентно политкорректным термином «хисабэцу-буракумин» («недискриминируемые буракумины»).Одной из немногих возможностей вырваться из гетто для буракумина было членство в каком-нибудь преступном клане – то есть выйти за координаты установленных социальных взаимоотношений. Больше половины «бойцов» современной якудзы происходят из буракуминов.] – за смелость, за дворняжью цепкость, за жадный блеск в глазах. Но в десятилетнем возрасте перевоспитывать уже поздно. Дворняжка много чему научилась, но так дворняжкой и осталась.

«Ты права, – грустно согласился Тацумаса. – Но что тут поделаешь?».

«Поручите это мне, – поклонилась О-Судзу. – Я что-нибудь придумаю». Муж ни о чем ее не спросил, хоть и знал: когда она так говорит, значит, уже придумала.

Вскоре, вернувшись домой с работы холодным зимним утром, когда еще темно, Тацумаса залез под одеяло, обнял жену – и отпрянул, потому что руки нащупали незнакомое тело, горячее и твердое. Кто-то испуганно дышал в темноте, блестел влажными глазами.

В страхе – не кицунэ[6 - КицунэЛиса, способная превращаться в человека. Самый популярный персонаж японского фольклорно-мистического пантеона. Репутация у лисы-оборотня противоречивая. В одних сказках и преданиях это существо коварно и душегубительно, в других – способно на великую любовь и самопожертвование. К первой категории относятся лисицы-«яко», ко второй лисицы-«дзэнко». Из кицунэ обычно получаются очень опасные любовницы, но очень неплохие жены.Если ты заподозрил, что имеешь дело не с человеком, а с лисой-оборотнем, первым делом нужно попытаться проверить, нет ли у подозреваемой особы под одеждой хвоста – у кицунэ обычно он сохраняется даже в людском обличье. Правда, тут есть риск: лисица может обидеться. Как, впрочем, и дама, если подозрение не подтвердится.Редкий кадр: кицунэ в момент превращения. Огата Гэкко (1859 – 1920)] ли прокралась в постель – Тацумаса бросился вон из комнаты и за порогом наткнулся на О-Судзу.

«Сделайте это ради меня, – низко поклонилась жена. – Просто представьте, что это я. Все равно ведь темно, а после она сразу уйдет».

Таких ночных, верней, предрассветных встреч было еще три, с перерывами в месяц. Потом супруга сказала: «Всё хорошо. Теперь только молиться богине Каннон[7 - Богиня КаннонБуддийская богиня милосердия. У нее тридцать три ипостаси и очень много рук, потому что нужно помогать большому количеству людей.В эпоху Эдо японские христиане, вынужденные тайно исповедовать свою запретную религию, часто молились богине Каннон, мысленно называя ее Девой Марией, поскольку за хранение иконы можно было поплатиться жизнью.Блаженномилостивая многорукая Каннон]».

Девушка, лица которой Тацумаса так и не увидел, а имени так и не узнал, родила двенадцать месяцев назад, в первый год эры Манъэн[8 - Первый год эры МанъэнЯпонская система летоисчисления – вплоть до настоящего времени – делится на «эры», которые, впрочем, иногда бывали совсем короткими. «Эра» (дзидай) непременно обновляется с воцарением нового императора, но в истории часто случалось, что при одном и том же монархе объявлялись и новые «эры». Обычно это происходило, если «эра» не задалась и требовалось произвести перезагрузку.Название «эре» выбиралось очень тщательно, с учетом множества сакральных обоснований. Все названия благозвучны и красивы. «Манъэн», например означает «Длящаяся десять тысяч лет». Провозгласил ее император Комэй (1846 – 1867) в 1860 году после того, как предыдущая эра Ансэй («Спокойное правление») оказалась чрезвычайно неспокойной. Манъэн впрочем тоже не оправдала надежд. Потому она продлилась не десять тысяч лет, а всего один год (1860-1861).]. Дитя роженице не показали, чтобы не доставлять ей лишних страданий, а сразу унесли и передали кормилице. Мать же отправилась обратно в деревню, получив за работу щедрое вознаграждение, пять золотых рё[9 - РёЯпонские деньги в конце периода Эдо (1600 – 1867) были медными, серебряными и золотыми. Самой крупной денежной единицей был золотой рё (монета называлась «кобан») весом 11,2 г. Для сравнения: викторианский золотой соверен весил 7,3 г, а золотой пятирублевик (полуимпериал) 1895 года весил 6,5 г, то есть японский рё ценился очень высоко.В одном рё было 50 серебряных моммэ или 4 000 медных грошей мон.] – будет богатой невестой. А в Доме-под-березой поселилось счастье.

Тацумаса ласково приоткрыл младенцу губки, сунул в ротик палец, пощупал десну. Когда сын спал, разбудить его было невозможно.

– Правда зуб! – прошептал мастер, блаженно жмурясь. – Острый, как у тигра.

– Ара! – всплеснула руками О-Судзу. – Скоро придут гости, а я, бестолковая, забыла почернить зубы[10 - Чернение зубовЗамужние женщины покрывали зубы черным лаком, что в глазах европейских путешественников выглядело довольно устрашающе.Иностранцы полагали, что японки нарочно себя уродуют, демонстрируя верность супружескому долгу. На самом же деле лак выполнял функцию защитного слоя. У японцев в рационе питания не хватало железа, и особенно страдали женские зубы, потому что после родов процесс разрушения ускорялся.Ну и вообще: кто сказал, что белые зубы – это красиво? Дело вкуса.]! И вам нужно одеться. Я приготовила вам темно-синее кимоно в цвет ночного неба и хаори[11 - ХаориЭтот предмет туалета обычно надевался поверх кимоно ради пущей торжественности. Хаори самурая на плечах, рукавах и спине могли быть украшены вышивкой в виде фамильного герба.Молодой человек из хорошей семьи принарядился.(Фотография сделана британцем Феликсом Беато в середине 1860-х годов).] с серебряным узором в цвет луны.

Убранство гостиной было идеальным для поэтического вечера, пришедшегося на поздневесеннее полнолуние. Свечи освещали только стол, чтоб не соперничать с небесным сиянием, когда придет время открывать сёдзи в сад. На столе – письменные принадлежности, табак и трубки, а также сезонное угощение: рисовые пирожные, мармелад в виде цветков сакуры и яблони, кувшинчики и чашки для сакэ. Благовонные палочки источали тонкий, неназойливый аромат свежей травы. Из деревянной лаковой клеточки доносилось умиротворяющее пение сверчков.

Первым, ровно с наступлением Часа Собаки, прибыл неизменно пунктуальный Саяма, знаменитый врач по внутренним болезням. Он всегда ходил пешком, в сопровождении двух слуг: один нес фонарь, другой зонтик. Время дождей еще не наступило, но сенсей без зонта из дому никогда не выходил, он был человеком твердых привычек. Приношение к столу Саяма вручил сам: парчовый узелок, в нем стеклянная банка с чем-то бордовым.

– Это засахаренная клубника, называется «дзяму». Я ездил за ней в Ёкохаму. Там открылся «хотэру», гостиница для иностранных моряков, и при ней есть лавка. Столько всего интересного! Попробуйте, попробуйте!

Ему не терпелось угостить хозяев заморским деликатесом. Сенсей был знатоком голландских наук и любителем всего чужеземного, человеком экзотических суждений и, случалось, нес ужасную чушь. Например, всерьез утверждал, что у ёкохамских варваров тоже есть своя культура, а не только арсенал технических трюков. И все же Тацумаса относился к чудаку с почтением. Саяма был достойнейший человек, только немножко утомительный. В стихосложении он, увы, мало что смыслил, но считал себя выдающимся поэтом и не пропускал ни одного вечера рэнга.

Тацумаса обмакнул палочку в подозрительную липкую массу, гадливо облизнул. Вкус и цвет у пресловутого «дзяму» был ужасающий: будто муха нажралась сахара и ее потом вырвало кровью. А учтивая О-Судзу поела и похвалила. У доктора от удовольствия глаза под толстыми стеклами, и так огромные, выпучились еще больше.

Потом прибыла в паланкине госпожа Орин – как всегда, ярко, шумно и празднично, в сопровождении разноцветных фонариков, под звон дорожных колокольчиков. Несли ее не мужчины, а крепкие носильщицы в нарядных кимоно. Такое уж у этой гостьи было ремесло – восхищать и поражать. В дневное время за ее кортежем обычно следовали зеваки.

Орин-сан была самой знаменитой куртизанкой веселого квартала Ёсивара[12 - Веселый квартал ЁсивараНа самом деле это был не квартал, а целый столичный район, где располагались всякие увеселительные заведения, в том числе так называемые «чайные дома» (о-тяя). В них можно было, конечно, заодно и попить чаю, но мужчины ходили туда с иной целью.Проституция была организована с обстоятельностью, присущей любой японской иерархии. Талантливая девица могла сделать большую карьеру, продвигаясь от ранга к рангу. Начинался трудовой путь с камуро (младшей ученицы), потом девица становилась старшей ученицей синдзо и лишь затем достигала уровня профессиональной зрелости. Были проститутки низшего ранга хаси-дзёро, среднего ранга коси-дзёро, старшего ранга тайю – это всё «офицерский состав» Ёсиварской армии. До «генеральского» чина ойран (к которому принадлежит госпожа Орин) дослуживались только самые яркие дарования. Зато и жизнь у них была совсем другая. Попасть к высокопоставленной куртизанке могли только самые ценные клиенты, да и то лишь в случае, если ойран соглашалась иметь с ними дело.На этой фотографии – пролетарии секс-индустрии:Ойран же выглядела так:]. За ночь с ней клиенты платили неслыханные деньги – по три рё, да она еще была и разборчива, принимала лишь тех, кто ей нравится.

Отношения со звездой «ивового мира» (так издавна называлось искусство покупной любви) у супругов тоже были давние. Несколько лет назад О-Судзу вдруг забеспокоилась, что их любовь стала чересчур пресной, и отправила мужа к прославленной мастерице за наукой. Тацумаса провел в гостях у Орин волшебную ночь, потом всё в подробностях пересказал жене, и после этого их любовная жизнь очень украсилась. Из благодарности О-Судзу пригласила куртизанку на поэтический вечер, и та сделалась постоянной гостьей.

Орин-сан была само очарование. С ее приходом гостиная будто озарилась радугой, наполнилась мелодичными звуками. Они изливались из куртизанки, будто из музыкальной шкатулки. Смеялась ли она, издавала ли восклицания или просто говорила – всё получалось диво, а когда в беседе возникала пауза, Орин подносила к губам маленькую флейту, всегда лежавшую в рукаве кимоно, и наигрывала что-нибудь короткое, прелестное.

Больше сегодня никого не ждали. Вечер рэнга, «цепляющихся строк», начался.

По правилам, установленным в Доме-под-березой, вначале хозяин наугад доставал листок из колоды карт «Сто стихов ста поэтов»[13 - «Сто стихов ста поэтов»Самая известная антология древней поэзии (XIII век). Содержание полностью соответствует названию: от каждого автора по одному стиху.Во всей средневековой Европе и близко не набралось бы такого числа поэтов, японцы же могли себе позволить отбирать только самых лучших – и кроме главной антологии были другие, менее известные.Существовала очень популярная салонная игра в карты. На каждой картонке писалось одно из стихотворений сборника (или его часть), и разыгрывалось нечто вроде поэтического лото. Приличному человеку полагалось знать стихотворную классику наизусть.Карты для этой азартной игрыМое любимое стихотворение написано поэтессой Оно-но Комати примерно во времена, когда Рюрика то ли призвали, то ли не призвали славяне.Сакуры цветыОблетают под ветром.Так и я смотрюНа жизнь свою и вижуТолько ветер и дожди.] и зачитывал первые три строки какого-нибудь классического танка. Второй участник заканчивал пятистишье, экспромтом меняя две последние строки. Третий отталкивался от этих двух строк, присоединяя к ним собственное трехстишье. Четвертый прицеплял к трехстишью свои две строки. Так по кругу – три строки, две, три, две – и заплеталась рэнга, под неспешные разговоры, под сакэ, под любование луной.

На карте, которую вынул Тацумаса, оказалось стихотворение Фудзивары Асатады. Придворный кавалер, живший девять веков назад, оставил потомкам горькие строки:

Ах, если б в жизни
Ни с кем я не сближался,
Не ведать мне бы
Отвращенья ни к людям,
Ни к собственной персоне.

Тацумаса переписал три первые строки на бумагу своим превосходным, щегольским почерком, потом продекламировал вслух. Концовку, конечно, опустил, но ее и так все знали.

Саяме как гостю-мужчине надлежало сочинять первым. Он окунул кисточку в тушь, забормотал: «Не ведать мне бы, не ведать мне бы…». Помогая ему войти в поэтическое настроение, Орин заиграла на флейте «Ветер в тростниках».

– Вот, готово! – воскликнул сенсей. – Послушайте.

Ах, если б в жизни
Ни с кем я не сближался,
Не ведать мне бы
Зараз, что переносят
Брызги слюны больного.

– Западные медики установили, что зараза передается воздушно-капельным путем, – пояснил он и засмеялся, очень собой довольный.

Куртизанка шутливо стукнула его веером по запястью.

– Ара! Как вульгарно! Сиракаба-сама, спасайте стихотворение. Нужно что-нибудь возвышенное, весеннее!

Тацумаса поклонился, секунду подумал. Кисть размашисто прошлась сверху вниз.

…Зараз, что переносят
Брызги слюны больного
Страшусь я меньше,
Чем аромата азалий –
Он навевает…

Этот прием, очень удобный для следующего участника, назывался «стрела на тетиву»: бери и стреляй в любую мишень. Орин – теперь был ее черед – оценила галантность, с поклоном отложила флейту, картинно приподняла правый рукав, дав всем полюбоваться умопомрачительным запястьем. Без малейшего колебания написала:

Он навевает
Томленье о том, кого
Мне встретить не суждено…

О-Судзу – она сидела не за столом, а чуть в стороне, готовая подливать сакэ в опустевшую чашку – восхищенно вздохнула. Профессия Орин придавала вроде бы банальным строкам тонкий и глубокий смысл, намекая на то, что куртизанка не просто торгует своими ласками, а находится в вечном поиске идеальной любви, найти которую уже не надеется.

Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом