– Не-а. Так что можешь даже не стараться. Я появилась у тебя на пути, потому что тебе требуется настоящий друг. А девушек за тобой выстроилась целая очередь вдоль променада, их там стоит больше, чем за пончиками. Я их видела. Красотки со всего побережья, от Уайлдвуд-Крест до Брилля, и все фланируют в надежде, что ты обратишь на них внимание. На что тебе еще и я?
– Все они чего-то хотят, – признал Саверио. – А чего хочешь ты? – Он засунул руки в карманы. – Ну, помимо работы, как у меня?
– Мне нужна услуга.
– Даже не сомневался.
– Причем совсем небольшая услуга. Мне бы просто хотелось, чтобы ты передал нашу запись Роду Роккаразо – пусть скажет, что он о ней думает. Я могу устроить, чтобы пластинка была готова прежде, чем ты уедешь. Может, он ее послушает и это его наведет на какие-то мысли. Сделаешь это для меня?
– С чего бы я стал это делать? – поддразнил ее Саверио.
– Потому что мы действительно отлично поем.
Она выглядела такой полной надежд, такой серьезной, что Саверио едва удержался от смеха.
– Ладно, Чичи.
– Передашь? Правда? Завтра она будет готова. – Чичи захлопала в ладоши. – Спасибо! Ты настоящий принц!
– Сын итальянки всегда принц.
– Знаю. Но ты – добрый принц. – Чичи повернулась, чтобы идти домой.
– Слышь, Чичи?
– Чего?
– Ты меня раскусила.
Она улыбнулась ему, прежде чем подняться на крыльцо. На верхней ступеньке она обернулась:
– Слышь, Савви?
– Чего?
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть романтическим героем.
– Да я и сам так думаю.
– Тогда почему же ты постоянно ведешь себя так, словно в чем-то провинился?
Чичи вошла в дом и закрыла за собой сетчатую дверь.
Саверио постоял, изучая дом семьи Донателли, выстроенный в стиле кейп-код[28 - Кейп-код – традиционный тип североамериканского загородного дома с симметричным фасадом, деревянной наружной отделкой, мансардными выступающими окнами. Название дано по полуострову Кейп-Код, где селились первые переселенцы из Англии.], с его побитой ветром серой черепицей и недавно обновленной желтой отделкой, и размышлял, каково оно – жить в таком доме. Мариано сам залил цементом и выложил сланцем дорожку, ведущую к двери. Узор ее голубоватых плит напоминал классики. Если у итальянца есть выбор, он всегда предпочтет сам заниматься работами по камню. По обе стороны дорожки тянулись одинаковые, ровно подстриженные островки зеленой травы, ветерок шевелил обрамлявшие крыльцо кусты осоки, а в ветроловке белые стеклянные диски, похожие на облатки, негромко отзванивали нежную мелодию. Настоящий отличный дом для хорошей семьи.
Сквозь сетку на двери и в окнах до Саверио доносились их голоса, и звуки разговоров проплывали над его головой, как музыка. Такого рода общение можно найти лишь в сердце дома, где счастливо живет дружная сплоченная семья, где все понимают друг друга и говорят на особом общем языке.
Саверио не мог разобрать слов, долетавших до него сквозь дверь и окна, но когда кто-то смеялся в комнатах, этот смех звучал будто серебряные колокольчики, которые министрант встряхивает в церкви. Священный звук. Во всяком случае, таким он был для него.
Послеполуденное небо было испещрено лиловыми облаками, а похожее на желток солнце начинало закатываться за отель «Кронеккер».
Саверио приветствовал поцелуем в щеку свою мать, ожидавшую его на веранде. Мимо них возвращались домой после очередного дня на побережье запоздалые пляжники. Они несли на плечах зонты, как мушкеты, и размахивали пустыми корзинами для пикников в такт заключительным звукам концерта Джимми Арены и его оркестра, которые неслись из открытых окон, – радио передавало концерт. Когда они поворачивали на Сифорт-авеню, следом еще плыл ровный рев саксофона Джимми.
Розария обняла сына.
– Я рада, что нам удалось повидаться перед твоим выступлением, – сказала она.
– Ты хорошо выглядишь, мама. Даже немного bronzata[29 - Загорелая (ит.).] на джерсийский манер.
Розария поглядела на свои руки:
– А и правда. Кузина Джузи отвезет меня к поезду.
– В спальном вагоне тебе будет комфортно.
– О да, не сомневаюсь. Спасибо, что все так устроил. Ты ко мне слишком добр.
Саверио улыбнулся матери.
– Слишком добр к тебе? Такого быть не может.
– Я люблю Супер-Чиф[30 - Супер-Чиф – поезд-экспресс повышенной комфортности, циркулировавший между Чикаго и Лос-Анджелесом.]. Там встречаются такие интересные люди. По пути сюда я играла в карты с дамами из Розето, штат Пенсильвания. Куда бы я ни поехала, везде нахожу друзей.
Розария сидела лицом к Оушн-драйв в плетеном кресле-качалке, уже одетая в свой лучший бежевый льняной костюм и обутая в туфли-лодочки. Ее чемодан, шляпная коробка и сумочка были аккуратно сложены пирамидой рядом с креслом.
– Я прекрасно провела эту неделю, – сказала она.
– Ты побывала на каждом концерте.
– Мне не хотелось пропустить ни одной ноты.
Саверио уселся на скамью напротив матери.
– Может, еще останешься? – предложил он.
– Кузине это бы понравилось, – признала Розария.
– Так оставайся!
– Я нужна твоему отцу.
– Уверен, он отлично справляется.
– Да, вполне справляется. Но когда я там и могу всем заниматься, он справляется куда лучше.
– Потому что ты готовишь и делаешь уборку.
– И это тоже. Но еще он там совсем один.
– Некоторым людям лучше в одиночестве.
– Он твой отец, Саверио. И он каждый день делает все, что в его силах, – мягко сказала она.
– Он выгнал меня из дома, Ма. Какой отец прогоняет своего единственного сына?
– Да, это было ужасно. Но мужчины часто делают подобные вещи, чтобы закалить своих сыновей, – старая история, ты ее найдешь во множестве книг, если поищешь в библиотеке. Отцам и сыновьям приходится нелегко. Но, уверяю тебя, он желает тебе только добра.
– Ну, допустим, хотя я в это не верю, но ведь он и с тобой обращается дурно.
– Не всегда.
– Он поступает так, как удобнее ему. Ты заслуживаешь хорошего отношения каждый день, с утра до вечера, и по ночам тоже.
– Спасибо за такие слова. Но я способна сама о себе позаботиться.
– О тебе должен бы заботиться твой муж.
– Он так и делает, – попыталась заверить сына Розария.
– Я тут подумал… – взволнованно заговорил Саверио. – Я уже несколько лет гастролирую, и мне удалось отложить немного денег. Я хочу отправить тебя в Тревизо. Почему бы тебе не съездить в гости домой, в Италию? Навестила бы кузин, повидалась бы с тетками и дядьями.
– Я уехала оттуда совсем маленькой и уже почти ничего не помню, – грустно покачала головой Розария.
– Но ты рассказывала мне об Италии. Мне казалось, это какое-то зачарованное королевство.
– Для меня так оно и было. Но я покинула ее ребенком, а когда дети покидают какое-то место, они часто фантазируют о нем, чтобы не терять связи. Сегодня я бы, наверное, даже не узнала Италию.
– Но ты по-прежнему переписываешься с семьей?
Она кивнула.
– Уверен, они бы с радостью тебя приняли, и ты была бы там счастлива. Это пошло бы тебе на пользу. Ты ведь только что сказала, что везде находишь друзей.
– Мое место – рядом с твоим отцом.
Она сказала это так твердо, что Саверио понял: вряд ли ему удастся ее переубедить.
– Значит, мне тебя не уговорить?
– Я принесла твоему отцу торжественную клятву. Ты когда-нибудь видел, чтобы я нарушила обещание? – улыбнулась она.
– Я бы тебе простил, если бы ты нарушила именно эту клятву.
– Не суди его так строго. Когда ты появился на свет, он держал тебя на руках бережно, как хрупкий хрустальный сосуд, очень боялся тебя уронить. Он был таким милым с тобой. Ты этого не можешь помнить, а я не забыла.
– Приятно было бы вспомнить хорошее. Но я ничего такого не припомню.
– Так будет не всегда.
– Мне не нравится, что ты там постоянно наедине с ним, что рядом никого нет. – Он с трудом подбирал правильные слова, чтобы в точности выразить то, что чувствовал. – Мне от этого неспокойно.
– Не стоит волноваться.
– Быть может, для сына единственный способ покинуть родной дом – это забыть его напрочь.
– Надеюсь, что так не будет.
– Мне там не рады. Ты это знаешь.
– Ты можешь приехать домой в любое время.
– Я не стал бы обрекать тебя на такое. Когда я там, он превращается в зверя.
– Ему приходится трудно. Он не понимает того, чем ты занимаешься. Считает это легкомысленным.
– Еще бы. Он грузит в печь песок, чтобы получить стекло, гнет спину, разливая эту лаву по формам. А дальше ее еще и нарезать надо. Однажды на его глазах человек остался без руки.
– Помню, – кивнула Розария.
– У него опасная работа, которая требует полного внимания. Он ее выполняет уже больше двадцати лет и весь уже, должно быть, закостенел и внутри, и снаружи от этой бесконечной рутины. Естественно, после такого ему кажется, что любой, кто не вкалывает как каторжный, до кровавых мозолей, и не трудится вовсе. Но в моем случае он ошибается. То, чем занимаюсь я, не так уж просто, и не каждый способен на такое.
– Я знаю, – сказала Розария.
– На самом деле я вовсе не люблю стоять перед зрителями.
– Я думала, что ты уже привык.
– Не привык. Иногда меня прямо трясет от нервов. И мне становится дурно.
– Дурно? – Розария озабоченно наклонилась к нему.
– Это называется «боязнь сцены». Порой меня рвет, а иной раз поднимается такой жар, что мне кажется, будто я вот-вот потеряю сознание.
– Что ж, многое поставлено на карту, – сказала Розария. – Да еще и высокая конкуренция.
– Одни ребята выпивают, чтобы набраться храбрости перед выходом на сцену. Другие курят. К нашим услугам богатый выбор пороков, чтобы отогнать страх или хотя бы притупить его. Но сам я просто вспоминаю заводской конвейер, и это дает мне силы продолжать. Я не хочу туда возвращаться. Не потому что это недостойное меня занятие, а потому что я для него не подходил.
– Я пыталась объяснить это твоему отцу.
– Па никогда этого не понимал. Он считал, что все очень просто. Ведь от меня требовалось всего лишь стоять у конвейера, безошибочно проделывать назначенную операцию и отправлять автомобиль к следующему рабочему. Но все куда сложнее. Мне надо было еще и оставаться тем же самым, постоянным, без отличий, изменений и отклонений, день ото дня, неделя за неделей.
– Такое подходит не каждому.
– Я видел людей, которые наслаждались работой на конвейере. Но меня она душила. По сей день, а ведь прошло уже шесть лет с тех пор, как я уехал, мне снится по ночам, как я держу гаечный ключ и одну за другой прикручиваю ручки к автомобильным дверям.
– А твой отец зовет во сне своих товарищей.
