Ольга Баскова "Жемчужина Тамерлана"

Черноморск, наши дни

Наталья оказалась именно такой, какой описала ее Федотова и какой представлял ее Виталий.

Может быть, когда-то женщину можно было назвать красивой, но только это было давно. Дама раздалась в плечах и в талии, овальное лицо с правильными чертами поплыло вниз.

Посмотрев на нее, Бочкин подумал: он ни за что бы не сказал, что муж этой женщины ходил в моря, да еще капитаном, и привозил жене валюту. Рельефную фигуру облегало платье из трикотажа, черного, в белую клеточку, продававшегося на каждом углу. Тапочки обветшали, сквозь прохудившуюся ткань проглядывали большие пальцы ног, но их владелицу это явно не беспокоило.

Виталий решил, что Наталья скупа до болезненности. Подумать только, муж – капитан дальнего плавания, привозит хорошую сумму в валюте, а она жалеет потратить на себя лишнюю копейку. Может быть, копит на загородную виллу в Европе?

Узнав, кто перед ней, и тщательно изучив удостоверение, невестка покойной не предложила войти, лишь буравила его своими зелеными пронзительными глазами.

– И что вам надо, товарищ оперативник? – голос у нее оказался противный, квакающий.

– Может быть, мы все-таки пройдем в комнату? – Виталий постарался улыбнуться как можно вежливее. Дама явно не вызывала в нем теплых чувств. – Или мне придется отвезти вас в отделение.

Она дернула полным плечом, и отвисшая кожа на руках заволновалась, заколыхалась.

– Вот еще! Если мою свекруху убили, значит, это сделала я, больше некому… Так вы рассуждаете?

– Мне надо записать ваши показания. – Дама начинала до одури раздражать Бочкина, и он напрягся, стараясь не выйти из себя, не накричать. – А вы должны расписаться в протоколе.

Она немного подумала, пошевелила толстыми, крашенными крикливой алой помадой губами и посторонилась, давая ему дорогу.

– Ладно, заходите, раз уж пришли.

Наталья проводила его в гостиную, обставленную довольно скромно. О том, что хозяин этого дома бывает за границей, и довольно часто, напоминали лишь две бамбуковые картины с изображением парусников и ракушка в большой вазе. Мебель не отличалась дороговизной и роскошью. Бочкину показалось, что квартира имела какой-то заброшенный вид. Кроме того, здесь жила хозяйка, явно не тяготевшая к уборке. В углах бахромой висела паутина, немытые стекла евроокон матово отсвечивали на солнце.

«Нет, все-таки она скупердяйка, – Виталий все больше укреплялся в этой мысли. – Если самой некогда, то могла бы пригласить кого-нибудь из клининговой фирмы».

Наталья указала ему на стул, а сама присела на диван.

– Спрашивайте, раз уж пришли. – Она наклонилась вперед, и платье натянулось на груди, еще больше подчеркивая пышные формы. – А можете сразу записать, что я ее не убивала? Я все подпишу, обещаю, – женщина хихикнула.

– Что-то у вас нет и тени сожаления, – заметил Виталий, глядя в ее зеленые глаза.

Она развела руками:

– Лгать не буду – нет. Всегда терпеть ее не могла. Как и она меня.

– Так и запишем, – констатировал качок. Женщина была ему неприятна до отвращения, вызывала тошноту, он резко поднялся и радостно сообщил: – Знаете, а проехать нам с вами все-таки придется. Только не в полицию, а на квартиру к вашей свекрови. Вы должны посмотреть, что пропало.

Она дернулась и побледнела.

– Вы не сказали, что ее ограбили…

– Не сказал, потому что мы этого не знаем, – улыбнулся Бочкин. – Пока не знаем. Надеемся узнать благодаря вам.

На его удивление, она привела себя в порядок довольно быстро – коснулась расческой пышных волос и скомандовала:

– Пойдемте, чего время тянуть.

– Действительно, – согласился с ней Виталий, и они вышли из квартиры.

Глава 18

Деревня туркмен. 1362 г.

Под громкое улюлюканье детей и женщин пленников протащили по небольшой деревушке с круглыми тюркскими юртами, покрытыми войлоком. Полуголые детишки кидали в чужаков камнями, туркменки пронзительно голосили. Почтенные старцы, сидя на циновках, пили зеленый чай с чуреком и одобрительно глядели на воинов Али-бека.

Всадники погнали лошадей к глубоким ямам, закрытым сверху решетками, и бесцеремонно столкнули вниз. Хусейн, Тимур и Ульджай оказались в одной яме. Было темно и сыро, пахло мочой и человеческими экскрементами. Судя по всему, здесь редко убирали.

Ульджай от волнения захрустела пальцами, но ничем не выказала страха.

Тимур подошел к ней и обнял:

– Извини, но я тебя предупреждал. Ты знаешь, как я тебя люблю и как мне было тяжело расставаться с тобой. Я никогда не отпустил бы тебя, если бы не боялся за твою жизнь.

Девушка улыбнулась и прижалась к его могучей груди.

– Тебе не следовало просить прощения, – прошептала она. – А что касается моей жизни. Разве она не принадлежит тебе?

К горлу Тимура подступил ком, и он глотнул.

– Ты молодец, Ульджай, – голос его сорвался. – Ты очень мужественная женщина.

Она ничего не ответила. Сверху на головы пленников посыпались мелкие камни. Слабый луч солнца неожиданно выхватил из темноты лицо Али-бека, казалось, разрезанное решетками на квадраты.

– Как вы разместились? – пророкотал он, тряся бородой. – Что беспокоит?

Тимур сверкнул глазами:

– Здесь прекрасные условия, Али-бек. Мы и мечтать о таком не могли. Если ты прикажешь своим слугам накормить и напоить нас, мы вознесем о тебе молитву к Аллаху.

– Да будет так, – согласился Али-бек, дотрагиваясь до широкого носа. – Я распоряжусь.

– Что ты собираешься с нами делать? – крикнул Хусейн.

Чернобородый хихикнул:

– Я послал гонца к Ильясу. Мне почему-то кажется, что он сразу заплатит, чтобы поскорее забрать вас.

– А если он прикажет нас убить? – поинтересовался Хусейн, отмахнувшись от мух, норовивших сесть на его потное лицо.

Али-бек снова ухмыльнулся:

– Тогда я убью вас. Пойми, Хусейн, мне не хочется ссориться с Ильясом-Ходжи.

– Но мы могли бы найти деньги и заплатить тебе, – возразил Тимур. – А в случае нашей смерти ты ничего не получишь.

– Хорошего расположения Ильяса-Ходжи мне хватит, – буркнул Али-бек и поднялся. – Но я надеюсь, что он отблагодарит меня за такой подарок.

Послышались удалявшиеся шаги, и пленники опустили головы.

– Нам не выбраться отсюда. – Хусейн в отчаянии заломил руки.

Тимур нахмурился:

– Это мы еще посмотрим. – Он нащупал жемчужину в кармане халата и сжал ее.

Никакая сила на свете не могла бы заставить его расстаться с ней – даже страх смерти. Холодная поверхность жемчужины неожиданно наполнила его уверенностью, что все будет хорошо, что им удастся выбраться из каменного мешка.

Он сгреб в ладонь несколько мелких камешков и выпустил их, глядя, как они скачут по земляному холодному полу.

– Мы выберемся отсюда, – твердо сказал Тимур. – Обязательно. Я что-то придумаю. А пока ложитесь отдыхать. Все равно больше нечего делать.

Хусейн с сестрой послушно прилегли на циновки, кишевшие насекомыми, а Тимур, усевшись в угол, принялся думать. Насекомые залезали под халат, больно кусали, резкий запах резал ноздри и глаза, выдавливал слезы, и сын Тарагая, прижав руку к сердцу, тихо произнес:

– Когда я выберусь отсюда и получу власть, клянусь Аллахом, я буду сам руководить судебным процессом, чтобы не осудить невиновных.

Сердце ударилось в ладонь, как испуганная птичка, и эмир вернулся к мыслям об освобождении. Как назло, в голову приходило только одно – выбраться отсюда ценой какого-нибудь немыслимого поступка и постараться дать бой, хотя в их положении мечтать об этом было бы смешно.

Тимур встал и подошел к отверстию.

– Эй! – крикнул он, подзывая охранника, и тот не замедлил явиться:

– Чего звал?

– Как тебя зовут? – поинтересовался эмир, выдавив из себя улыбку.

Стражник скривился:

– А тебе зачем?

– Это секрет? – усмехнулся сын Тарагая.

Туркмен заморгал:

– Ну, допустим, Мехмет. Какая тебе разница?

– Значит, Мехмет, – удовлетворенно кивнул Тимур. – Скажи, Мехмет, ты богатый человек? Мне кажется, нет.

– Это не твое дело, – нахмурился охранник.

– Ты ошибаешься, – заверил его эмир. – Ты беден, как насекомые, которые сейчас кусают меня за ноги. Но это легко исправить. Допустим, я тот, кто сделает тебя богатым.

Охранник расхохотался, блеснув зубами.

– Сделаешь меня богатым? Каким же образом?

– Если ты поможешь мне выбраться отсюда, я озолочу тебя, – начал Тимур, стараясь говорить как можно убедительнее. – Главное – добраться до родного селения. У меня большая казна, Мехмет. Там есть звонкие золотые монеты и драгоценные камни.

– Предложи это нашему беку, – буркнул туркмен. – Он любит золото.

– Ваш бек не хочет ссориться с Ильясом-Ходжи, – пояснил сын Тарагая. – Его дружба ему важнее всего золота в мире. Но ведь ты – это другое. Ильясу-Ходжи нет никакого дела до каких-то охранников.

Мехмет замолчал. По-видимому, он колебался. Так хотелось думать Тимуру. Очень хотелось.

– Ну так что, Мехмет?

– Допустим, я принесу тебе меч, – проговорил охранник, как бы размышляя, – но, кроме меня, здесь есть другие охранники, есть и воины, в конце концов. Тебя убьют – что станет со мной? Меня тоже убьют, а у меня дети.

– Доверься мне, – попросил эмир, – и тогда останешься в живых. А потом я возьму тебя с собой и сделаю важным лицом в своем войске. Мне нужны хорошие люди. Ну что, согласен?

Мехмет в растерянности кусал губы. Предложение Тимура казалось заманчивым. Он уже слышал об этом человеке и о его подвигах. Ходили слухи, что сын Тарагая всегда держал свое слово.

– Когда стемнеет, я принесу тебе меч, – решился охранник. – Но горе тебе, если ты нарушишь свое обещание.

– Слово Тимура, – торжественно произнес эмир и поднял руку.

Лицо охранника исчезло в надвигавшихся сумерках.

– Ты веришь, что он принесет тебе меч? – послышалось из угла, и Тимур понял, что Хусейн не спал и все это время прислушивался к диалогу.

– Разве мы не должны использовать все средства, чтобы выбраться отсюда? – спросил родственник.

Брат жены задумался:

– Может, и должны. Но то, что хочешь сделать ты, неосуществимо. Нас не выпустят отсюда.

– Посмотрим, – Тимур улегся на циновку и закрыл глаза.

На удивление, он быстро забылся сном, несмотря на укусы насекомых и резкий запах отходов, и ему приснилось, как он, грозный и великий хан, скачет по пустыне, готовясь к очередному сражению. Много народов уже порабощено, их владыки склонили перед ним головы, но Ильяс-Ходжи каким-то образом оставался цел и невредим. Этот бой должен был решить, кто из них станет самым великим.

Неожиданно подул сильный ветер, и Тимур перенесся в родной аул, в отцовскую юрту, так и не дав бой своему врагу. Он увидел себя молодым, девятнадцатилетним, лежавшим в бреду на мокрых от пота подушках. Его бил озноб, лоб горел. А все потому, что безобидная ранка между пальцами вдруг покраснела, налилась гноем…

Лучшие врачи Кеша колдовали над сыном эмира, не давая благоприятных прогнозов, но все же он пошел на поправку. И тогда саид Куляль поделился своим очередным видением, утверждая, что Тимуру суждено покорить мир.

Сыну Тарагая до боли захотелось домой, в родные стены, и он, вздрогнув, проснулся.

Чернобородое лицо охранника, изрезанное десятками клеточек, смотрело на него.

– Я принес тебе меч, Тимур, – сказал он и приподнял массивную решетку. – Держи.