Мы уставились друг на друга, будто двое сумасшедших.
– Ну да, – прервал молчание Сакаи. – Кладбище. Вас что-то смущает?
Все, хотел закричать я. Все от начала до конца! К счастью, я вовремя прикусил язык. Перед глазами, как наяву, промелькнули мои недавние действия. Вот Окада вручает мне выписки из дел. Вот я просматриваю свитки. Первым попадается дело Хаягавы Акихиро. Саке, красотка, драка, фуккацу. Место преступления… Со свитка насмешливо ухмыляется близнец моей «большой рыбы» – рисунок дознавателя Абэ в точности повторяет мои каракули. Вот эта улица, вот этот дом! Знал бы раньше, не бил бы ноги…
А Фудо еще заверял, что в архиве сведений об этих жилищах не сохранилось! Впервые мне удалось поймать архивариуса на ошибке.
Я наскоро просматриваю вторую выписку. Сакаи Рокеро, чиновник ремесленной управы. Саке, красотка, драка, фуккацу. На указанное место преступления я даже не удосужился взглянуть – все и так понятно. И совершенно напрасно, как выяснилось!
Обленились, Рэйден-сан? Возомнили себя идеалом дознавателей? Любая загадка на один укус? Мелочи недостойны нашего внимания?! А мелочи в нашем деле – все! Стыдитесь!
Значит, кладбище?
– Я только-только получил это дело, Сакаи-сан. Вот, вхожу в курс. Итак, с вами это произошло на кладбище? На каком именно?
– На Куренкусаби.
Журавлиный Клин. Это название я слышал не далее, как сегодня. Там закопали банщицу Юко, что свела счеты с жизнью, не в силах снести позор.
– Вы покажете мне то место?
Сакаи замялся.
– Я бы с превеликим удовольствием, но я уже плохо помню…
– Уверен, вы вспомните. Собирайтесь.
– Прямо сейчас? Но я на службе!
В душе господина Сакаи служебный долг боролся со жгучим желанием сбежать из управы хоть на край света, хоть на кладбище. Мне следовало бы поддержать долг, но увы, я поступил иначе.
– В интересах дознания я вынужден просить вас проследовать со мной. Ваше начальство я уведомлю.
– О, Рэйден-сан! – карп счастливо плямкнул губами. – Если это в интересах дознания…
И рванул вверх по течению, в драконы:
– Я мигом!
Я вышел в коридор, чтобы не мешать. Долго ждать Сакаи не пришлось.
– Я забираю Сакаи Рокеро для проведения следственных действий на местности, – уведомил я секретаря на выходе из управы. – Приношу извинения за доставленные неудобства, но это совершенно необходимо.
Не правда ли, за два с половиной года службы я отлично научился изъясняться как подобает особому чиновнику при исполнении?
4
«Простите, что не сказал вам сразу…»
На улице я первым делом прикинул время. Дождь до сих пор не начался – и всерьез раздумывал погодить до завтра. Это хорошо. Час обезьяны[10] вот-вот перевалит за середину. Это уже не так хорошо. Можем не успеть до закрытия ворот на ночь. Надо поспешить. У меня, конечно, имелись служебные полномочия, но я не любил ими пользоваться без крайней нужды.
Господин Сакаи, благодарный за досрочное окончание рабочего дня, все порывался что-то мне поведать – кажется, хотел поделиться тем, о чем расспрашивал его дознаватель Абэ. Со всей возможной вежливостью я прервал его: быстрая ходьба не располагала к беседе. Особенно когда мы, срезая путь, двинулись здешними переулками. Тут бы в грязи не утонуть!
Кладбище Куренкусаби располагалось в трех-четырех тё[11] от северных ворот. Красная краска на воротных столбах выцвела, облупилась, зонтичная балка просела и пошла трещинами. Время беспощадно, осеннее увядание коснулось не только деревьев и кустов, но и ворот. Долговязый стражник с лишаем на щеке мельком глянул в мою грамоту, кивнул с безразличием:
– Проходите.
Под сандалиями зачавкала первозданная грязь. Заметив, что Сакаи запыхался, я замедлил шаг. Мы добрались быстрее, чем я рассчитывал. Время есть, можно и поговорить.
– В тот вечер вы понимали, где находитесь? Хотя бы примерно?
Сакаи моргнул и тяжело покачал головой:
– Нет. Не помню. Портовый квартал помню. Как ее встретил, помню. Улицу помню смутно. Пожалуй, найду, если постараюсь…
– А потом?
– Мы куда-то шли. То есть, она шла, а я – за ней. Она пригласила меня переночевать. Ну, я сразу понял, что это значит, – Сакаи усмехнулся. – Как шел, куда – не помню. Потом мы пришли к ее дому. Ну, я тогда думал, что к дому. А там…
– Погодите-ка! Как же вы через ворота-то вышли?! Ворота, небось, закрыли? Как вы стражников уломали? Взятку дали?
– Господин Абэ меня о том же спрашивал. Не знаю, не помню. Сам дивлюсь. Я и ворот не заметил, не то что стражников. Денег никому не давал, это точно помню.
– А сейчас дорогу узнаёте?
– Вы в точности как господин Абэ! – восхитился Сакаи. – В один голос поете! Сейчас? Да, узнаю́. Когда с господином Абэ шли, тоже узнавал, ровно досюда. А вот дальше…
Тут и началось оно, которое дальше.
Дорога, по которой мы брели, и так была не ахти. Но здесь от нее, словно дочь от матери, уходила и вовсе поганая дорожка, больше похожая на заросшую, давно не хоженую тропу. Шагов через тридцать она ныряла под замшелые ворота из грубого камня. Проходя под ними, я поежился: зябкий холодок коснулся затылка. Порыв ветра? Знак того, что мы пересекли незримую черту, отделяющую мир живых от мира мертвых?
Ерунда! Просто старое кладбище. И между прочим, я здесь по делу.
Под ногами захрустела мелкая галька. Хруст показался неуместно громким, такая здесь стояла тишина. Родилось, явилось без спросу:
Холодом веет.
Зачем мы пришли сюда?
Кладбище, осень.
– Куда теперь?
Сакаи остановился в нерешительности.
– Кажется, туда, – без особой уверенности махнул он рукой.
– Ведите, Сакаи-сан.
Серые плиты безнадежно тонут во влажной земле. Иероглифы посмертных имен превратились в бессмысленные бороздки. Столбы и столбики: по колено, по грудь, в человеческий рост. Шершавые и гладкие, с текстами священных сутр и без. Курильницы для благовоний. Ограды вокруг могильных пагод: здесь лежат знатные или особо состоятельные покойники. Фонари: крышки с загнутыми карнизами, круглые навершия, застарелые следы копоти по краям окошек. Надгробия в виде чаш. В темной дождевой воде плавают опавшие листья. Надгробья в виде ваз. Надгробья в виде поставленных стоймя кусков дикого камня. Он частично обтесан лишь с одной стороны, чтобы высечь на стёсе имя усопшего.
Стылое уныние скрашивается темной бархатистой зеленью мха. От него веет живой прохладой. Роняют листву сакуры. Тянутся к облакам могучие сосны. Почему на кладбищах сосны вырастают настоящими великанами? Нигде больше таких не видел. Впрочем, я много чего не видел.
– Кажется, сюда… Да, точно. Нет, не сюда. Вон туда…
– Далеко еще?
– Где-то здесь, Рэйден-сан! Где-то здесь!
– Когда вы посетили кладбище с дознавателем Абэ, вы его быстро нашли? Место, которое ранее сочли домом этой женщины?
Сакаи виновато отвел взгляд:
– Я его вообще не нашел. Простите, что не сказал вам сразу…
Ничего удивительного. Я это уже подозревал.
– Найдем! – прервал я его взмахом руки. – Так или иначе, а найдем. Следуйте за мной!
И поспешил к выходу.
Сакаи кинулся меня догонять, полон дурного предчувствия.
5
«И что же я должен сделать?»
– …я ей: далеко еще? А она мне: рядом, добрый господин.
Мы сидели на старой колоде в десяти шагах от ворот. Заплечный короб я приспособил в качестве стола.
– Я опять: далеко, а? Благодарю, Рэйден-сан!
Он поднял чашку:
– Ну, за ясность мысли!
– За ясность, Сакаи-сан. Кстати, не припомните, у той девушки были какие-то особые приметы? Про цвет кимоно и темный пояс вы говорили, я помню.
– С вышивкой! С вышивкой пояс. А приметы…
Лицо Сакаи просияло:
– Вспомнил! Родинка! На щеке.
– На правой или на левой?
– На левой.
– Благодарю вас. Это важная примета.
Сакаи раздулся от гордости.
Сказать по правде, ясность его мысли оставляла желать лучшего. Мы приканчивали уже второй жбанчик саке. Откуда взяли? Я разве не говорил вам, что быстро учусь? Секретарь Окада и архивариус Фудо – люди предусмотрительные. Вот у них и научился. Чтобы развязать человеку язык, проще угостить его хмельным, чем давить да выпытывать. Под чарочку-другую, под задушевную беседу сам все выложит – даже то, о чем говорить и не собирался.
А уж если человек родом из семейства Сакаи…
Фамилию свою Сакаи оправдывал со всем возможным рвением[12]. Я прихлебывал по чуть-чуть, больше налегал на пирожки с рисом и тунцом. Купил их по дороге в управу, хотел перекусить, да времени не было. Вот, пригодились.
В моем заплечном коробе нашлась и пара дорожных лаковых чашек. Не из жбана же пить?
– …а она: пришли, добрый господин. Мы пришли, а там он сидит. Ха-ха-ха!
Рыбьи глазки Сакаи от хохота вылезли из орбит:
– Надулся жабой, квакает…
– Простите за бестактный вопрос, Сакаи-сан. Как именно ваш соперник убил вас?
Сакаи поперхнулся, икнул и схватился за шею. Ага, ясно.
– Задушил! Вот же сволочь… Обратно иду, в новом теле. А горло так и саднит! Все кажется: он меня душит! Тело другое, а все равно… Вот ведь!.. Благодарю, Рэйден-сан! Ну, за жизнь! За справедливость, хвала будде Амиде! А давайте споем? Са-ёй-ёй! Закрутила красотка меня, увлекла: «Новая лодка любви!» Са-ёй-ёй!
Я откупорил третий, последний жбанчик. Саке уходило в утробу господина Сакаи, как вода в песок. Достаточно ли он захмелел? Я бросил взгляд на небо. Время есть, но в обрез. Дожидаться ночи у ворот кладбища в мои планы не входило.
– …хорошее тело! Мне н-нравится. В том-то у меня это… колотьё в боку начиналось… Выпью и сразу колет! А в этом н-нет! Море саке выпить м-могу! Море!..
Карп изобразил, как бы он нырнул в море, будь там саке вместо воды.
– Б-благодарю, Рэйден-сан… Ну, это… Са-ёй-ёй! Ты и я, я и ты, вместе сливаются два ручья… Ситтонтон! Ситтонтон!
– Сакаи-сан, вы начинаете вспоминать дорогу?
– Д-дорогу? Куда? Эта чара, чара, чара, словно полная луна… Ситтонтон, налей вина!
– К дому, куда вас привела девушка.
– Д-дом? Там был д-дом?
– Уверяю вас.
– А ведь верно, был! Я п-покажу! Покажу!
Сакаи попытался встать и едва не упал. Я поддержал его под локоть. Похоже, он выпил достаточно для моего замысла.
– Т-тогда было… б-было… Т-темно!
– Не беспокойтесь, Сакаи-сан. Сейчас станет темно.
Подкравшись сзади, я быстро завязал платком глаза своему пошатывающемуся спутнику. Тонкий хлопчатый платок – то, что нужно. Темноту обеспечит, но кое-что Сакаи все же видеть будет. Нам не надо, чтобы он считал лбом все деревья и могильные памятники.
– И п-правда! Темно!
Сорвать с глаз платок ему в голову не пришло.
– Идемте, Сакаи-сан. Покажете мне дорогу.
– И покажу! Покажу! Са-ёй-ёй!
Карп встопорщил плавники: раскинув руки для устойчивости, Сакаи двинулся к воротам кладбища. Сначала медленно, потом все быстрее – словно его в спину кто толкал! Перерожденца носило из стороны в сторону, он спотыкался, бранился сквозь зубы. Я ждал, что он вот-вот упадет, но нет, Сакаи мало того что не падал, так еще и воистину плыл против течения, прямиком в драконы.
Плечом задев ворота, он ободрал с них длинную ленту мха – и захрустел сандалиями по дорожке. На развилке, где мы в первый раз свернули направо, его понесло налево. Замедлив шаги, Сакаи принялся кружить меж могил, забираясь вглубь кладбища. Я неотступно следовал за ним, держась в трех шагах позади.
В этой части Журавлиного Клина могилы выглядели попроще. Никаких оград, миниатюрных пагод, каменных ваз. Одни лишь плиты: утопленные в землю или поставленные стоймя. Многие покосились, грозя упасть. Под ногой хрустнул дешевый ковшик для воды. Из таких поливают надгробие, пока монах читает молитву. Еще один, еще… Ковши едва различимы под слоями грязи и прелыми листьями. Здесь давно не читали молитв, не проводили обрядов. Углубления на плитах – «чаши духов», предназначенные для того, чтобы душа усопшего, посетив наш бренный мир в дни поминовения, могла утолить жажду после долгого пути – были полны черной стоялой воды.
На месте духа я бы поостерегся такую пить.
– Рэйден-сан, где вы?
– Здесь, Сакаи-сан.
Я нагнал хмельного проводника.
– Не м-могли бы вы… Пойти вперед, а?
– Но я не знаю, куда идти. Это вы нас ведете, а не я.
– Я т-тоже не знаю! Н-ноги знают, а я нет.
– И что я должен сделать?
– Помочь!
– Кому? Вам?
– М-моим ногам!
Я испугался, что Сакаи решил влезть мне на закорки, дав ногам отдых. К счастью, дело решилось иначе.
– Она в-впереди шла. Звала: «Ид-демте, добрый господин! Вас ждет моя п-постель! Мои об… об… объятия!» Я ее то видел, то н-не видел… А она звала. Сделайте одолжение, Рэйден-сан! Женским голосом, а? И чтобы непонятно откуда! Чтобы ноги сами!
Выпитое саке не убавило моему спутнику болтливости. Идея Сакаи показалась мне безумной ровно в той же степени, что и вся моя затея. Почему бы и нет? Что я теряю?
– Хорошо, Сакаи-сан. Идите куда ноги несут. А я стану вас звать.
– Тысяча б-благодарностей, Рэйден-сан!
Я отошел шагов на тридцать. Присел, чтобы звук шел низко над землей, позвал тоненьким голоском, со всем возможным кокетством:
– Идемте, добрый господин! Мы уже рядом!
Сакаи заметно оживился, рванул куда-то вбок. Уловка удалась: звук голоса, гуляя в каменных зарослях и отражаясь от них, сбивал с толку, не позволял определить направление.
– Поспешите, господин! Вас ждет ложе любви!
Горло свело. Я закашлялся, прижав ко рту кулак, и едва расслышал ответ:
– Да где же вы?! Д-далеко еще?
– Вот-вот придем, господин! – запищал я, представляясь себе глупой и оскорбительной пародией на архивариуса Фудо с его поврежденным горлом. – Торопитесь! Вы не пожалеете!
Сумерки сгущались. Сакаи убредал все дальше. Я следил за ним: не хватало еще упустить перерожденца из виду. Ищи его потом!
– Вас ждет ночь блаженства! Мы уже на месте!
Сакаи повернул в мою сторону. Я спрятался за высоким надгробием, желая остаться незамеченным. Пережидая в укрытии, огляделся. Вид кладбища по мере нашего продвижения опять изменился. Надгробия стояли реже, попадалось больше пустых участков. Возле ближайших могил я приметил ритуальные дощечки – серые, подгнившие, с плохо различимыми надписями. Имя усопшего, дата смерти, краткая молитва. На ближайшей оставалось свободное место, но новых молитв туда уже не дописывали.
Уныние, запустение. Смерть, и та позабыла об этом уголке своего царства.
Звук падения тела я едва различил. Проклятье! Вскакивая на ноги, я услышал стон, и следом – радостный возглас Сакаи:
– Нашел! Нашел!
Он сидел на земле, прижав ладонь ко лбу. Мой платок сполз ему на подбородок. Из-под ладони сочилась тоненькая струйка крови. Сакаи счастливо улыбался:
– Нашел! Его, в смысле, ее… Ну, вы поняли, Рэйден-сан!
– Вы уверены?
– То самое место! Оно, точно, оно!
Падение вышибло из моего спутника бо́льшую часть хмеля. Во всяком случае, язык его не заплетался.
– Я тогда тоже упал. Думал, о порог споткнулся. Ну, пьяный, бывает. И сейчас тоже! И пьяный, и упал. Нашел!
Порогом оказался давно рухнувший могильный столбик, наполовину ушедший в землю. Дальше, там, куда с такой радостью указывал Сакаи…
Там ничего не было.
Я заставил Сакаи отнять ладонь ото лба. Промыл ссадину остатками саке, перебинтовал платком. После этого акта милосердия я занялся осмотром места. Ни плиты, ни надгробного камня. Поверженный столбик не в счет. Он явно принадлежал к другому захоронению. Даже насчет еле заметного холмика у меня были сомнения. Холмик просел, сгладился; я б его и не заметил, если бы не…
– Призрачный цветок! – выдохнул Сакаи.
Хиганбана. Растение с десятком названий. В точности такие цветы росли возле памятного мне дома на безымянной улице. Нигде больше на кладбище я их не заметил.
– Я его помню, помню! Порог, цветок…
– Я вам верю, Сакаи-сан. Благодарю за помощь. Давайте вернемся в город, скоро ночь.
– Не пахнут, – бормотал Сакаи, когда мы выбирались с кладбища. – Тогда пахли… Я помню, помню! А сейчас – нет…
Он был прав. Могильная хиганбана ничем не пахла.
Глава четвертая
Я иду в театр
1
«И негде сменить нам усталых коней!»
– Слышишь
Удары барабана? Восемь раз!
Какой высокий звук
Летит
Из храма на «Высоком поле»!
Ущербная луна стоит высоко.
Недолго ждать нам до рассвета…
В театре шла репетиция.
Зал был пуст. Лишь подушки для сидения валялись тут и там. Я присел у стены на одну, стараясь не привлекать к себе внимания. Окажись здесь настоятель Иссэн, небось, сразу бы сказал, что за пьеса разыгрывается на сцене. Я же просто смотрел и слушал, не слишком понимая, кто тут ждет рассвета и с какой целью.
– Много было у нас по пути
Приютов, гостиниц,
Где мы ночевали
На ложе любви…
Но длиннее,
Чем тысячи тысяч ри,
Тянется путь на запад
До райских селений.
Красавица причитала на «цветочной тропе» – длинном помосте, расположенном слева от сцены. Насколько я знал, «цветочная тропа» использовалась актерами для выхода к публике, но в редких случаях служила местом для особых, подчеркнуто трагичных речей.
Не прекращая монолога, красавица прошлась туда-сюда церемонным шагом. Заломила руки, всплеснув рукавами. Она была символом женственности, вся – текучие изгибы, будто ива над ручьем. Светильники не горели, густо набеленное лицо висело в сумраке луной, вышедшей из-за туч. Черные волосы, искусно растрепанные воображаемым ветром, на концах были схвачены золотыми лентами – точь-в-точь ночные облака, подсвеченные угасающими лучами заката, скрытого за горной грядой.
Одежду красавица носила самую изысканную. Шелковое кимоно, с узором из листьев ивы и тигровых лилий. Широкий пояс заткан листьями клена; на плечах колышется легкий шарф…
– И негде сменить нам усталых коней!
На пороге обители Ста Наслаждений
Встретят нас бодисаттвы –
Каннон и Сэйси.
Под руки нас, истомленных, они поведут
И даруют покой
На подножии-лотосе…
Славься, будда Амида!
Славься, будда Амида!
Вам нравится, мой юный поклонник?
Не сразу я понял, что последняя реплика адресована мне. Сперва показалось, что драматург, сочиняя пьесу, был слишком фамильярен с буддой. Сообразив наконец, что происходит, я судорожно подыскивал достойный ответ, а красавица уже спускалась со сцены и шла ко мне. Шла так, словно у нее не было ног – плыла, колыхалась, текла речной водой.
– Вы смущены? – спросила она. – Напрасно.
Спросил он.
Вблизи делалось ясно, что передо мной актер. А может, актер пощадил меня, выйдя из образа женщины. Пояс, завязанный сзади, вдруг ослабел, грозя распуститься, взгляду открылось второе, белое кимоно. Из-под него виднелись края третьего, нижнего – темно-красного. Уверен, актер сделал это сознательно, но в его действиях не было ничего от намерения соблазнить молоденького простофилю. Напротив, мужчина в нем стал явственней, оттесняя женский призрак все дальше, изгоняя прочь. Изменилась и походка: твердый уверенный шаг.
Широкие плечи. Узкие бедра.
– Ваше мастерство восхищает, – я вскочил, кланяясь. – Позвольте представиться: Торюмон Рэйден…
– Дознаватель службы Карпа-и-Дракона, – закончил он.
– Как вы догадались?
– У вас на одежде служебная эмблема.
Если его лицо покрывали белила, то мое залила краска. Тупица! Безмозглый идиот! Ну конечно же, он сразу понял, кто ты! Не только твоя одежда, но и твой дурацкий вопрос сразу показал ему, с кем он имеет дело – с молокососом, корчащим из себя невесть что!
– Меня зовут Кохэку, – улыбаясь, актер ответил мне изящным поклоном. Мое замешательство не осталось для него тайной. – Друзья так зовут меня из-за смуглого цвета лица[13]. Под гримом это не заметно, но это правда.
Рисовая мука покрывала не только его лицо, но и все видимые части тела: шею, руки, запястья. Зато уши, брови, щеки и веки Кохэку были окрашены в самые разные цвета: красный, черный, зеленый. Как ни странно, даже вблизи это лишь усиливало впечатление яркой, демонстративной женственности.
– Надеюсь, вы не откажетесь звать меня этим именем?
Музыка смолкла. Барабанщик на сцене перестал стучать в свои барабаны, а флейтист оборвал тягучую мелодию. Я не видел, чтобы Кохэку подал им знак, но знак, вне сомнений, был, потому что оба музыканта исчезли, как не бывало.
– Тикамацу Мондзаэмон, – звучным голосом, гораздо более низким, чем он говорил до сих пор, произнес Кохэку. – Запомните: Тикамацу Мондзаэмон.
– Это ваше настоящее имя?
Он засмеялся:
– Хотелось бы! Будь я господином Тикамацу, я бы, наверное, умер от счастья. Уметь слагать такие строки? Воистину милость богов! Тикамацу Мондзаэмон – автор пьесы, которую я сейчас так бездарно репетировал. Я прочел на вашем лице интерес, но не прочел узнавания. Теперь, если вас спросят, вы небрежно ответите: «Я видел «Ночную песню погонщика Ёсаку из Тамба» за авторством Тикамацу Мондзаэмона.»
– И меня сочтут знатоком?
– И вас сочтут знатоком, – без тени насмешки ответил Кохэку. – Это легче легкого: прослыть знатоком. Чтобы стать актером, горшечником, изготовителем циновок, нужен талант и годы труда. Но для того, чтобы прослыть знатоком в глазах невежд, достаточно вовремя ввернуть пару слов. Раз, и ты уже на вершине горы!
– А что нужно, чтобы оставаться знатоком после этого?
– Нужно при случае и даже без подходящего случая время от времени повторять: «О, Тикамацу Мондзаэмон! Я видел репетицию великого Кохэку, когда он играл роль Коман, служанки из придорожной харчевни. Это было восхитительно!»
– Великого Кохэку?
– А вы решили, что я даром даю вам такие ценные советы? Позвольте же и мне получить свою долю от вашего грядущего величия!
– Я запомню, – пообещал я. – И поделюсь величием, можете не сомневаться. Теперь позвольте и мне задать вам несколько вопросов. Вы знали Кояму Имори? Бывшего смотрителя зонтика при нашем князе?
– Мы были любовниками, – без колебаний ответил Кохэку. На лицо его набежала тень, с которой не справился бы и второй слой белил. – Я не знал никого, в ком было бы столько нежности.
Он старше, отметил я. Кохэку старше господина Имори, сейчас это ясно видно. О том говорили: «юноша». Актер – мужчина в расцвете зрелости. Хотя, пожалуй, при желании он может быть кем угодно, и все поверят в это.
– Любовниками?
– Вас это удивляет?
– Нет.
Вакасю-до, «путь юноши», был мне хорошо известен – правда, понаслышке. Сам я не испытывал страстной тяги к старшим самураям; не испытывал и к младшим. Признаться, я был рад, что господин Сэки или архивариус Фудо не предлагают мне вступить вместе с ними на путь «мужского цветения». Не то чтобы они были лишены достоинств, как телесных, так и моральных, но мне не хотелось огорчить их отказом. Впрочем, вокруг и без меня хватало случаев вакасю-до, чтобы принять их как обыденность.
Настоятель Иссэн говорил, что молодые актеры Кабуки, подвизающиеся на женских ролях, откладывают или даже скрывают свое совершеннолетие, желая сохранить привлекательность для зрелых любовников. Случалось, актеры оставались в юношеском статусе до тридцати лет. Нередко выходило, что «взрослый» нанимал или подарками склонял к сожительству «мальчика», который был старше нанимателя. Думаю, такая же история случилась с Кохэку и господином Имори.
– Чуб, – задумчиво произнес я. – Когда вы состригли свой чуб, начав брить лоб?
Кохэку не удивился:
– Перед бегством Имори. Сразу после того, как он опозорил себя насилием. Мне подумалось, что притворство, желание выглядеть моложе своих лет помешало мне разглядеть в Имори его истинную порочную сущность. Откуда вам известно про чуб? Мне казалось, вы не сторонник «мужского цветения». Тем более что сейчас я в парике, и не видно, есть у меня чуб или нет.
Я улыбнулся:
– Длинный чуб – детская прическа. Оставь на голове чуб, дерзкий клок волос вместо бритого лба – и вот ты живая невинность, вечное дитя!
– Да вы знаток, Рэйден-сан!
– Это не мои слова. Их произнес Иссэн Содзю, настоятель храма Вакаикуса. Я лишь подслушал сказанное настоятелем и сейчас повторил для вас. Это легче легкого: прослыть знатоком, не правда ли? Достаточно вовремя ввернуть пару слов.
Кохэку рассмеялся, на миг вернув себе образ женщины – и сразу сбросив его. Я поразился тому, с какой непринужденностью он менял обличья. В другую одежду, и то переодеваешься дольше.
– У вас есть еще вопросы, Рэйден-сан? Беседа с вами – истинное наслаждение, но мне надо репетировать.
– Когда вы расстались с господином Имори?
