– Я же ничего не могла поделать! – проговорила она с отчаянием. – Что, я должна была на улицу выскочить?.. бежать?.. кричать?.. звать на помощь стариков-арендаторов?.. Эти негодяи не должны были добраться до девочки. Ни за что!
– Да, конечно, ты права. Они бы заперлись в доме вместе с Терру, а ты бы осталась снаружи вместе со стариками. А еще они могли бы просто прихватить девочку и сбежать. Ты сделала то, что могла и должна была сделать. Все правильно. Когда ты распахнула дверь и в ярком свете предстала с ножом в руках… да и я ведь был там, так что они смогли наконец разглядеть вилы, а потом этот упал… Вот они и сбежали.
– Такие только и могут, что сбежать, – сказала Тенар. Повернулась и слегка пнула ногу раненого носком своего башмака – словно это был какой-то неживой предмет, вызывающий одновременно любопытство и гадливость, что-то вроде дохлой гадюки. – Это ты все сделал правильно, – прибавила она.
– Не думаю, что он эти вилы заметил. Просто налетел на них. Это было словно… – Гед так и не сказал, на что это было похоже. Только рукой махнул. – Пей чай. – И сам налил себе еще из чайника, который стоял, чтобы не остыть, на горячих кирпичах очага. – Вкусный. Сядь, – ласково и настойчиво сказал он ей, и она подчинилась. – Когда я был мальчишкой, – продолжал он, немножко помолчав, – карги напали на мою деревню и варварски разграбили ее. У них были длинные копья с перьями…
Тенар кивнула.
– Воины Богов-Близнецов, – сказала она.
– Я сотворил… заклятие тумана. Чтобы сбить их с толку. Они все-таки прошли – некоторые из них. Я видел, как один напоролся прямо на вилы. И вилы проткнули его насквозь. Чуть ниже пояса.
– Этому ты попал в ребро, – сказала Тенар.
Он кивнул.
– Это было единственной твоей ошибкой, – сказала она. Зубы у нее стучали. Она отпила горячего чая. – Гед, а что, если они вернутся назад?
– Не вернутся.
– Они могут поджечь дом…
– Этот дом? – Он оглядел каменные стены.
– Сенник…
– Они не вернутся, – упрямо повторил он.
– Нет. Наверное, нет.
Они бережно держали чашки с чаем в ладонях, постепенно согреваясь.
– Девочка все это проспала.
– Ну и молодец.
– Но она увидит его… Здесь… утром…
Они уставились друг на друга.
– Лучше бы я его убил… лучше б он умер! – с яростью сказал Гед. – Я бы оттащил его подальше и закопал…
– Ну так сделай это.
Он только сердито помотал головой.
– Разве это имеет какое-то значение – когда? Почему, ну почему мы не можем этого сделать сейчас? – настаивала Тенар.
– Не знаю.
– Как только станет светло…
– Я увезу его из дома. На тачке, а старик мне поможет.
– Старик и поднять-то ничего не в силах. Я помогу тебе.
– Да ладно, я и сам могу все сделать. Отвезу его в деревню. Там есть какой-нибудь лекарь?
– Ведьма. Айви.
Внезапно Тенар почувствовала чудовищную, беспредельную усталость. Она едва могла держать в руках чашку.
– Там еще есть чай, – сказала она, язык едва ворочался во рту.
Он налил себе снова полную чашку.
Языки пламени плясали у нее перед глазами. Они плыли, взметались ввысь, опадали, снова разгорались, зажатые закопченными камнями, а темное небо постепенно светлело в потоках странного, словно вечернего света, лившегося из воздушных глубин, что за пределами этого мира… Языки пламени – желтые, оранжевые, оранжево-красные, красные… языки пламени, пламенные языки… сами слова она уже выговорить не могла.
– Тенар!
– Мы называем эту звезду Техану, – вдруг сказала она.
– Тенар, дорогая моя, пойдем. Пойдем со мной.
Они больше не сидели у очага. Они были в темной гостиной. В темном коридоре, в Лабиринте… Они уже были там когда-то, вели друг друга, шли друг за другом – в темноте, под землей.
– Это верный путь, – сказала она.
12
Зима
Она просыпалась, не желая проснуться. Слабый сероватый свет просачивался снаружи сквозь щели в ставнях на окне. А почему закрыты ставни? Она поспешно вскочила и прошла через прихожую в кухню. Никто больше не сидел у огня, никто не лежал на полу. Нигде не было ничьих следов – ничего! Кроме чайника и трех чашек на буфете.
Вскоре встало солнце, а за ним – и Терру; они, как обычно, позавтракали вдвоем; убирая со стола, девочка спросила:
– Что случилось?
И приподняла за уголок разорванную простыню, замоченную в тазу. Вода была мутной, красноватой от крови.
– А, это мои женские дела слишком рано начались, – ответила Тенар, удивленная собственной ложью и тем, как легко ее выговорила.
Терру некоторое время стояла неподвижно, ноздри ее раздувались, она была напряжена, словно зверь, почуявший запах. Потом она опустила простыню в воду и вышла на двор – кормить цыплят.
Тенар чувствовала себя нездоровой: все тело ломило. Ей было по-прежнему холодно, так что она старалась не выходить из дому. Она попыталась было и Терру тоже держать при себе, но, когда порывы резкого холодного ветра совсем разогнали утренний туман и солнце засияло вовсю, Терру тут же потребовала, чтобы ее отпустили на улицу.
– Побудь с Шанди в саду, – сказала ей Тенар.
Терру ничего не ответила и выскользнула из дому.
Обожженная щека ее стала совершенно неподвижной из-за поврежденных мышц и грубых поверхностных шрамов, однако шрамы несколько поблекли, да и Тенар давно привыкла не отводить глаз при виде этого уродства, а видеть под страшными шрамами лицо хорошенькой девочки, так что для нее теперь и эта половина лица Терру имела свое определенное выражение. Когда Терру бывала встревожена, ее сожженная щека как бы «закрывалась» – так казалось Тенар; когда же девочка бывала возбуждена или сгорала от любопытства, то казалось, что даже слепой ее глаз видит, а шрамы на лице краснели и становились горячими на ощупь. Сейчас же, когда Терру выходила из дому, она выглядела и вовсе необычно: лицо ее казалось вовсе не человеческим, оно будто принадлежало какому-то дикому созданию, зверю с грубой и толстой шкурой и единственным зрячим глазом, молчаливому и спасающемуся бегством зверю.
И Тенар прекрасно понимала: раз она сама только что впервые солгала Терру, то и Терру впервые в жизни сейчас ей не подчинится. В первый, но не в последний раз.
Она с усталым вздохом села у огня и некоторое время сидела так, в полном бездействии.
В дверь постучали: Чистый Ручей и Гед – нет, Хок, она должна называть его Хок – стояли на пороге. Старик жаждал высказаться и вид имел в высшей степени важный; Гед, темнокожий и спокойный, казался неуклюжим в своей уродливой пастушьей куртке.
– Входите, – сказала она. – Выпейте чаю. Что-нибудь случилось?
– Мерзавцы пробовали удрать в Вальмут! Да только королевские стражники из Кахеданана тут как тут – словили их, у Черри в сарае! – объявил, размахивая руками, Чистый Ручей.
– Так он жив? – Тенар охватил ужас.
– Тех двоих поймали, – ответил Гед. – Не его.
– Знаешь, тело-то крестьяне нашли на старой бойне, там, на Круглом Холме, – прямо всмятку все. Крестьян не меньше десятка было, так что кто-то за стражниками сбегал, да и пошли все вместе по следу. По всем деревням искали, а нынче утром, только-только рассвет занялся, их и нашли – в сарае у Черри. Они там закоченели совсем.
– Значит, он умер? – ошеломленно спросила Тенар.
Гед только что стряхнул с плеч свою тяжеленную куртку и, сидя на стуле возле двери, снимал кожаные гетры.
– Он-то жив. – Гед говорил совершенно спокойно. – Им Айви занимается. Я отвез его к ней утром на тележке. На дороге было полно людей, хотя еще и не рассвело как следует. Они за теми охотились. Эти негодяи там, в горах, женщину убили.
– Какую женщину? – прошептала Тенар.
Она смотрела Геду прямо в глаза. Он слегка кивнул.
Чистый Ручей намерен был во что бы то ни стало сам рассказать все и заговорил громко, перебивая Геда:
– Я-то с некоторыми тамошними говорил, так они рассказывают, что их четверо было; все слонялись без дела возле Кахеданана, палатки ставили, а женщина та часто в деревню приходила милостыню просить, вся избитая, ссадины да синяки по всему телу. Они ее такую-то специально посылали попрошайничать, мужики эти, чтобы добывала побольше; и она говорила людям, что ежели с пустыми руками вернется, так они ее еще пуще изобьют. Ну так тамошние ей и говорят: чего ж назад-то возвращаться? Но если б она не вернулась, так те бы за ней непременно сами явились – так она сказала. А она завсегда при них была, вместе они бродяжничали. Ну а потом-то они ее, видно, до смерти забили: перестарались. А тело оттащили на старую бойню да там и бросили; там, знаешь, все еще тухлятиной попахивало, так они, верно, думали, что это им следы замести поможет. А сами решили удрать по дороге вниз, сюда, в аккурат прошлой ночью. А ты чего ж на помощь-то не звала, не кричала, Гоха? Хок говорит, что тут они были, возле дома шастали, когда он на них набрел. Я бы точно тебя услыхал, да и Шанди тоже, у нее-то уши поострее моих будут. Ты ей ничего еще не говорила, а?
Тенар покачала головой.
– Ну так я счас ей и расскажу, – заявил старик, обрадованный тем, что первым сообщит Шанди все новости, и заковылял через двор прочь. На полпути он обернулся и крикнул Геду: – Вот уж никогда не думал, что ты так с вилами управляться умеешь! – и, смеясь, хлопнул себя по ляжкам.
Гед наконец стянул с ног тяжелые гетры, стащил грязные сапоги и выставил все это на крыльцо; потом в одних носках подошел к огню. Старые грубые штаны, рубаха из домотканой шерсти – настоящий гонтийский пастух с меднокожим лицом, ястребиным носом и ясными черными глазами.
– Скоро еще люди явятся, – сказал он. – Чтобы рассказать тебе ту историю и расспросить о том, что произошло здесь. Они поймали тех двоих в старом винном погребе, где и вина-то уже никакого нет; теперь человек пятнадцать–двадцать их сторожат, а два-три десятка мальчишек крутятся рядом и подглядывают… – Он зевнул, встряхнулся, а потом, взглянув на Тенар, попросил разрешения присесть у огня.
Она молча указала ему на стул.
– Ты, должно быть, до смерти измотался, – прошептала она.
– Я тут вчера немножко поспал. Просто не мог больше – глаза слипались. – Он снова зевнул. И пытливо посмотрел на нее, стараясь понять, о чем она думает.
– Это была мать Терру, – сказала она шепотом. Говорить громко она по-прежнему не могла.
Гед кивнул. Он сидел, чуть сгорбившись и положив руки на колени, – так, бывало, сидел и Флинт, глядя в огонь. Они были очень похожи и все же совсем разные – настолько разные, как зарывшийся в землю камень и парящая в поднебесье птица. У Тенар болело сердце, все кости ломило, а душа пребывала в смятении, мучимая дурными предчувствиями, тоской, не забытым еще страхом.
– Та ведьма раненого приняла, – сказал Гед. – Перевязала. По-моему, ему уже лучше. Она ему все дырки заткнула – паутиной и заклятиями, что кровь останавливают. Говорит, вылечит его специально, чтобы потом этого мерзавца повесили.
– Повесили?
– Теперь уж это дело королевского суда. Либо повесят, либо на каторгу сошлют.
Она хмуро покачала головой.
– Ты же не могла просто отпустить его, Тенар, – мягко сказал он, глядя на нее.
– Нет.
– Они непременно должны быть наказаны, – сказал он, по-прежнему не сводя с нее глаз.
– «Наказаны»… Да-да, это же его слова! «Накажем девчонку. Она плохая. Ее нужно наказать». Накажи и меня за то, что я ее взяла. За то, что… – Ей было трудно говорить. – Я не хочу больше никаких наказаний!.. Этого вообще не должно было случиться… Лучше бы ты убил его!
– Я сделал все, что мог, – сказал Гед.
Она долго молчала, потом рассмеялась каким-то дребезжащим смехом:
– Да уж, это точно.
– Подумай, как легко это было бы, – проговорил он, снова уставившись на уголья, – если бы я был волшебником. Я мог бы наложить на них связующее заклятие еще там, на верхней дороге; они бы даже понять ничего не успели. Я мог бы один отвести их всех в Вальмут, словно стадо овец. Или прошлой ночью, здесь, – подумай! Какой отличный фейерверк я мог бы для них устроить! Они бы никогда и не догадались, что же с ними происходит.
– Они и сейчас не догадываются, – сказала Тенар.
Он быстро глянул на нее. В его глазах светился слабый отблеск торжества.
– Нет, – сказал он, – не догадываются.
– Здорово с вилами управляться умеешь, – прошептала она. Он зевнул во весь рот. – Может, ляжешь поспишь? Здесь есть свободная комната – из прихожей вторая дверь. Если только ты не намерен развлекать рассказами целую компанию: сюда, между прочим, идут Ларк и Дейзи, а еще целая куча детей. – Тенар поднялась, заслышав голоса.
– Пожалуй, я действительно лягу спать, – сказал Гед и тихо скользнул прочь.
Ларк с мужем и Дейзи, жена кузнеца, а потом и другие жители деревни целый день шли и шли к ней с рассказами и расспросами. Как ни странно, именно эти бесконечные разговоры и вернули ее к жизни, отвлекли от страшных воспоминаний о прошлой ночи; постепенно ей стало легче говорить об этом: теперь она чувствовала, что все это случилось уже давно, а не происходит с ней непрерывно и никогда не оставит ее душу в покое.
Именно этому должна научиться и Терру, подумала она, но только не за одну ночь – за целую жизнь.
Когда ушли остальные, Тенар сказала Жаворонку:
– Что меня больше всего бесит в самой себе, так это собственная глупость.
