Не знаю.
Я буду спать.
Они лежали, завернувшись в одеяла. Невдалеке беспокойно топтались Малыш и Редбо.
Одного все-таки у него не отнять, сказал вдруг Ролинс.
Ты о ком?
О Блевинсе.
Так чего не отнять-то?
Этот сопляк не смирился с тем, что у него увели коня.
Утром они оставили лошадей в арройо, а сами залезли на самый верх, чтобы в лучах восходящего солнца понять, что представляют собой окрестности. Ночью в низине было холодно, и теперь, когда взошло солнце, они повернулись к нему спинами, чтобы скорее согреться. На севере в застывшем воздухе повисла тонкая струйка дыма.
Думаешь, это те пастухи? – спросил Ролинс.
Дай-то бог.
Ты не хочешь съездить к ним и попросить воды и жрачки?
Нет.
Мне тоже что-то неохота…
Они продолжили наблюдение, потом Ролинс поднялся и, захватив мелкашку, куда-то ушел. Вскоре он вернулся и высыпал из шляпы на плоский камень плоды нопала, а потом сел и начал очищать их ножом.
Угощайся, сказал он.
Джон-Грейди подошел, присел на корточки, вынул свой нож и тоже стал счищать кожуру с плодов, которые были холодными с ночи и окрашивали пальцы в кровавый цвет. Они сидели, ели нопалы, выплевывали маленькие твердые семечки и то и дело извлекали из пальцев колючки. Ролинс обвел рукой окрестности:
Нельзя сказать, что здесь жизнь кипит, верно?
Джон-Грейди кивнул:
Самое неприятное, что мы можем натолкнуться на этих ребят и даже не поймем, что влипли. Мы даже толком не заметили, какие у них лошади.
У них та же проблема. В лицо они нас не знают, отозвался Ролинс и сплюнул.
Не бойся, увидят – сразу узнают.
Тоже верно.
Но, конечно, наши трудности – пустяк по сравнению с тем, во что вляпался Блевинс. Ему впору выкрасить лошадь в красный цвет и разъезжать на ней, дуя в трубу.
Святая правда, сказал Ролинс, вытирая лезвие ножа о штанину.
Самое удивительное – это то, что паршивец не врет. Конь действительно его.
Не знаю, не знаю. Кому-то он и до него принадлежал, скажешь нет?
Во всяком случае, не этим мексиканцам.
Конечно. Только хрен он кому что докажет.
Ролинс сунул нож в карман и стал оглядывать шляпу – не застряли ли в ней колючки, потом заговорил:
Красивая лошадь все равно что красивая женщина. Хлопот больше, чем удовольствия. А нормальному мужику нужна такая, чтобы от нее толк был. Чтобы работу свою знала.
Это ты где такое почерпнул?
Не помню.
Джон-Грейди сложил нож, потом сказал:
Однако просторы тут – будь здоров!
Это точно. Места хватает.
И ведь бог знает, куда исчез пацан-то.
Исчез-то исчез. Только я щас скажу тебе то, что в свое время услышал от тебя.
Ну?
Мы об его костлявую жопу еще спотыкнемся.
Весь день они ехали на юг по широкой равнине. Только к полудню нашли наконец воду – жалкие илистые остатки на дне большого саманного корыта. Вечером, оказавшись на седловине невысокого хребта, спугнули из зарослей можжевельника почти безрогого теленка белохвостого оленя. Ролинс выхватил из седельной кобуры мелкашку, вскинул к плечу, взвел курок и выстрелил. Стреляя, он отпустил поводья, и его конь встал на дыбы, потом отскочил в сторону и остановился, мелко дрожа. Ролинс спешился и пошел туда, где видел оленя. Тот лежал в луже крови. Пуля вошла в основание черепа, и глаза животного остекленели. Ролинс выбросил стреляную гильзу, вставил новый патрон, опустил большим пальцем курок и посмотрел на Джона-Грейди, который подъехал, ведя под уздцы коня Ролинса.
Выстрел что надо, сказал Джон-Грейди.
Просто повезло. Я даже толком не целился.
Все равно здорово.
Подай-ка нож. Ну, если мы теперь не наедимся оленины, считай меня китайцем.
Они быстро освежевали тушу и повесили на можжевеловый куст, чтобы чуть охладилась, а сами пошли за дровами. Развели костер, нарубили жердей и рогатин, потом нарезали мясо полосами и развесили на жердях подкоптить. Когда костер стал догорать, Ролинс насадил куски филея на две сырые палочки и пристроил их на камнях над угольями. Друзья сидели смотрели, как жарится и коптится мясо, и вдыхали дым от жира, который с шипением капал на угли.
Джон-Грейди встал, расседлал и стреножил лошадей, отпустил пастись, а сам вернулся к костру с одеялом и седлом.
Вот, смотри, что я принес, сказал он.
Что? – удивился Ролинс.
Это соль!
Вот если бы еще и хлебушка!
И кукурузы, и картошечки, и яблочного пирога!
Ладно, завязывай.
Ну что, мясо-то готово уже?
Сядь и замри. А то, если над ним стоять, оно никогда не зажарится.
Они съели по хорошему куску филея, потом перевернули жерди с полосами оленины, свернули по самокрутке и улеглись у костра. Ролинс заговорил первым:
Однажды мексиканские пастухи, что работали у Блера, зарезали годовалую телку. Они настругали мясо так тонко, что через него все было видно. Эти простыни они развесили вокруг костра – издалека казалось, что сушится белье после стирки. Особенно если смотреть в темноте. Ребята всю ночь подкладывали в костер дрова и переворачивали мясо. Странная была картинка – красные занавески, а за ними шевелятся фигуры. Проснешься ночью и смотришь на эти кровавые шторы.
Это мясо будет пахнуть кедром, сказал Джон-Грейди.
Знаю.
В горах на юге завели свою песнь койоты. Ролинс потянулся к костру, сбросил туда пепел от сигареты, снова лег на спину.
Ты когда-нибудь думал о смерти? – спросил он.
Случалось. А ты?
И мне случалось. Как ты считаешь, существует рай?
Не знаю. Может, и существует… Но разве можно верить в рай, если не веришь в ад?
По-моему, можно верить во что угодно.
Ролинс кивнул и продолжил:
Как подумаешь, что с тобой может случиться в этом мире… Голова кругом идет.
Хочешь сказать, мы зря не веруем?
Нет… Но иногда я думаю, может, все-таки верить-то лучше, чем не верить.
Ты, часом, не собираешься меня бросить?
Я же сказал, что нет.
Джон-Грейди кивнул.
Слушай, а на оленьи кишки не прибежит пума?
Запросто.
Ты когда-нибудь видел пуму?
Нет. А ты?
Только мертвую, которую убил Джулиус Рамсей, когда охотился с собаками на Грейп-Крике. Говорит, залез на дерево и палкой спихнул ее вниз, чтобы ее собаки задрали…
Думаешь, он говорил правду?
Похоже, да. Хотя иной раз он и заливает…
Этот может, кивнул Джон-Грейди.
Снова завыли койоты, потом перестали и, немного помолчав, взялись выть с новой силой.
Думаешь, Бог приглядывает за людьми? – спросил Ролинс.
Похоже… А ты как считаешь?
Я тоже так думаю. Судя то тому, как в этом мире заведено… Кто-то чихнет в каком-нибудь Арканзасе, и оглянуться не успеешь, как повсюду пойдет резня. И вообще приключится черт-те что. Так что Всевышнему просто приходится за нами за всеми присматривать, иначе все давно уж полетело бы в тартарары.
Джон-Грейди кивнул.
Неужели эти сволочи его сцапали?
Ты про Блевинса?
Ну.
Не знаю. Но ты ведь, вроде как, мечтал от него избавиться?
Я не хочу, чтобы с ним беда приключилась.
Я тоже.
Думаешь, его и правда зовут Джимми Блевинс?
Кто его разберет.
Ночью их разбудили койоты. Джон-Грейди и Ролинс лежали и слушали, как те собрались у оленьих потрохов и дрались с дикими воплями, словно кошки.
Нет, ты только послушай, что они устроили, сказал Ролинс.
Он встал, добыл из костра головню и, гикнув, запустил ею в койотов. Те притихли. Ролинс подбросил хвороста в костер, перевернул мясо на жердях. Когда он лег и завернулся в одеяло, койоты принялись за старое.
Ехали на запад по гористой местности. Время от времени отрезали полоски копченой оленины, отправляли в рот, начинали жевать. Вскоре их пальцы почернели и засалились, и они то и дело вытирали их о конские гривы. Передавали друг другу фляжку с водой и отпускали одобрительные замечания насчет окрестностей. На юге гремела гроза, и небо там почернело от туч, которые медленно тащились, волоча за собой темные полосы дождя. Заночевали в горах, на каменистом выступе над долиной. По всему южному горизонту полыхали молнии, высвечивая на фоне черноты контуры далеких гор. Утром спустились на равнину. В низинах стояла вода. Напоили лошадей и сами напились воды, скопившейся в каменных кулуарах. Потом снова стали подниматься в горы, чувствуя, как постепенно их обволакивает прохлада. К вечеру, оказавшись на перевале, они наконец увидели ту самую сказочную страну, о которой рассказывал тогда мексиканец. В фиолетовой дымке виднелись роскошные пастбища. В багровом зареве под облаками к северу тянулся косяк гусей или уток, словно стая рыб в огненном море. Впереди, на равнине, в золотом ореоле пыли пастухи-вакерос гнали большое стадо коров.
Ночлег устроили на южном склоне, расстелили одеяла на земле под большим нависшим выступом скалы. Ролинс достал веревку, вскочил на Малыша, и они исчезли, а вскоре вернулись с целым сухим деревом. Они развели огромный костер, чтобы как следует согреться. В безбрежной тьме, окутавшей равнину, словно отражение их собственного костра, мерцал огонек костра вакерос, до лагеря которых было миль пять. Ночью пошел дождь, и от его капель костер сердито шипел, а лошади выходили из тьмы и стояли, моргая красными глазами. Утро выдалось серым, холодным, и солнце долго не появлялось.
К полудню Джон-Грейди и Ролинс спустились с горы и оказались на равнине. Ехали по незнакомым травам через такие луга, каких им в жизни видеть не приходилось. Дорога, по которой тут гоняют стада, извивалась в траве, словно русло пересохшей реки. Вскоре впереди они увидели стадо, двигавшееся на запад, и через час нагнали его.
Вакерос поняли сразу, кто они такие, – уже по одной только манере сидеть в седле. Мексиканцы называли их кавальеро, угощали табаком и рассказывали о здешних местах. Пересекли несколько ручьев, потом речку побольше. Завидев приближающееся стадо, из тополиных рощ выбегали антилопы и белохвостые олени. А стадо все текло, текло на запад, пока под вечер не уперлось в ограду и не повернуло на юг. По ту сторону ограды шла дорога, на которой виднелись следы шин и свежие после недавних дождей отпечатки конских копыт. На дороге показалась девушка на коне, и все разом замолкли. На всаднице были английские сапожки для верховой езды, штаны в обтяжку и синяя диагоналевая жокейская курточка. В руке она держала стек, конь у нее был вороной, арабской породы. Она, похоже, недавно прокатилась по озеру или речке, потому что конь был мокрым по брюхо, да и нижние концы крыльев седла и сапоги девушки потемнели от влаги. На голове у нее красовалась черная фетровая шляпа с низкой тульей и широкими полями, а распущенные черные волосы струились по спине до талии. Проезжая мимо, она обернулась, улыбнулась и коснулась стеком края шляпы. Вакерос тоже стали поочередно касаться руками шляп, и только последний из них сделал вид, что не заметил всадницы. Она же пустила коня быстрой иноходью и вскоре скрылась из вида.
